Ночное окно

1

По спутниковому каналу, плывя в электронном кровотоке интернета, Викрам проложил бэкдор в компьютерную систему Управления по контролю за продуктами и лекарствами в Роквилле, штат Мэриленд. Он воспользовался своим паролем, чтобы активировать теневой, заранее зарезервированный аккаунт у интернет-провайдера, который завёл, и оттуда продолжил исследования, которыми занимался уже несколько недель.

Среди 3800 имён, которые он определил как аркадийцев, обнаруживалось множество связей: общие знакомые, деловые отношения, посещённые конференции, членство в клубах, колледжи, которые они окончили, частные школы, куда отправляли детей, — всего пару сотен возможных маркеров. Конечно, не каждый аркадиец учился в одном и том же университете или бывал на одних и тех же конференциях, но Викрам усвоил: если у подозреваемого находилось хотя бы двадцать совпадений с известным аркадийцем, вероятность была высока, что он тоже принадлежит к этой клике.

Дальше наступало время взламывать компьютерную систему, где работал человек, — если только у Викрама уже не было доступа через одного из его зловредных малышей. Пора прошерстить их почтовые архивы с помощью алгоритма, который он придумал, чтобы вылавливать из стога сена те самые маленькие компрометирующие иголки — аркадийские маркеры: имена вроде Аспасии, Гамлета и Шенека, термины вроде обращённый и центральный комитет. Эти слова всегда употреблялись в контексте, который не казался зловещим, если не знать — как знал Викрам, — к какому кошмарному будущему эти люди уже присягнули своими судьбами и состояниями.

Недавно он обнаружил золотой узел — общую связку для всех техно-аркадийцев, которых на тот момент сумел выявить: независимо от видимого положения в организации, где они служили, высоко ли стояли или низко на лестнице, каждому в необычайно ускоренном порядке оформляли официальный допуск; порой — всего за неделю. Если такого допуска у них прежде не было, аркадийцам в армии и во всех государственных ведомствах давали доступ к самым секретным материалам независимо от ранга — и несмотря на сомнительные связи в прошлом, которые должны были бы стать основанием для отказа. В частном секторе, ревниво охранявшем тайны, дававшие конкурентные преимущества, аркадийцев быстро вводили в самый ближний круг тех, кто без труда получал доступ к привилегированной информации. Это приводило в замешательство многих не-аркадийцев, которые становились свидетелями, не могли объяснить и жаловались друг другу в собственной переписке.

Теперь, как будто бы из офиса Управления по контролю за продуктами и лекарствами в Роквилле, штат Мэриленд, Викрам через бэкдор проник в дата-центр АНБ в Юте. Он принялся прочёсывать их архивы гражданских и военных допусков к секретности в поисках имён тех, кому допуск оформили радикально ускоренно, а также имён тех, кто за них поручился.

Хотя Викрам внедрил в систему АНБ руткит и работал на таком низком уровне, что не оставлял следов, хотя даже самым искусным специалистам по ИБ было бы крайне трудно заметить его активность, спустя полчаса он выскользнул из системы Управления по контролю за продуктами и лекарствами. Он скользнул в систему Министерства внутренних дел, активировал теневой, заранее зарезервированный аккаунт у интернет-провайдера в Службе охраны рыбных ресурсов и дикой природы и вернулся в АНБ, чтобы продолжить работу. Ещё через полчаса он снова проник в АНБ, на этот раз — через Национальную администрацию безопасности дорожного движения при Министерстве транспорта.

За полтора часа его список разросся с более чем 3800 имён до более чем 4100.

2

Хотя буря уже прошла и ветер унёс её прочь, отработавшие своё тучи бросили якорь над Уиллисфордом. Небо висело низко — серое и неподвижное. На укутанный городок падал унылый свет, и то, что ещё недавно казалось картинкой с рождественской открытки, теперь будто предвещало смерть.

Глядя сквозь ламели закрытых ставен, Том Бакл видел, как на дальней стороне переулка Гауэра от дома к дому идут группы по четверо: двое в форме и двое рэйшоу в одинаковых штормовых костюмах. Они стучали в двери — и их либо приглашали внутрь, либо они врывались, невзирая на протесты.

У одного дома на стук никто не откликнулся. После короткого совещания один из мужчин достал какой-то предмет, который Том не распознал, нагнулся к замку и, похоже, вскрыл его. Все четверо вошли внутрь.

— Скоро они будут здесь, — забеспокоился Том.

— Я знаю этот дом, — сказал Портер Крокетт. — Не могу сообразить, куда бы тебя по-умному спрятать. Они наверняка проверят подвал, чердак, шкафы.

— Может, выскользнем через заднюю дверь, уйдём куда-нибудь ещё, пойдём напрямик — куда-нибудь ещё.

— Сзади — только открытая местность, мили две до любого ранчо, да и деревьев почти нет, ничего такого, чтобы укрыться.

Где-то вдали знакомое, но не сразу узнаваемое дребезжание быстро нарастало.

— Вертолёт, — сказал Портер.

Они стояли и смотрели в потолок спальни, пока рёв двигателя и ритмичное рубящее хлопанье лопастей усиливались. Вертолёт прошёл над домом на малой высоте, ушёл за окружную дорогу на севере и потом, похоже, развернулся, описывая широкий круг.

— У них воздушная разведка, — сказал полковник. — Отсюда мы никуда не уйдём. А с двумя жалкими пистолетами у нас нет и призрачного шанса прорваться с боем.

3

Мустафа разглядывает книжные полки, недоумевая, как человек, начитанный, как Роджер Хорнволт, мог так скверно одеваться и не иметь ни малейшего вкуса, обставляя свой дом. А Чарли Уэзервакс тем временем делает то, что умеет делать виртуозно.

Порой парень в положении Уго Чавеса ломается быстро — потому что его мачизм всего лишь поза, рассчитанная на друзей и подельников: показать им ту самую крутизну, которую они точно так же напускают на себя, чтобы впечатлять и запугивать его и других. Когда плаваешь среди акул, единственный способ не быть съеденным — убедить их, что ты тоже акула, большая белая. Но когда рядом никого из прежней шайки, когда нет риска, что слабость сердца и разума донесут тем, кто его знает, он вскоре может рассыпаться — особенно под угрозой боли и увечья.

Именно этого Мустафа и ждёт от Уго. Однако целый час германский громила терпит боль от сломанного запястья и множество жестокостей, которые Чарли на него обрушивает, и отказывается отвечать на вопросы.

Мустафа уже видел такое. Проблема в том, что Уго видел, как старику выстрелили в лицо, и предполагает: его судьба будет той же, стоит ему рассказать всё, что им нужно. Ужас способен сделать любого человека иррациональным. Разумный выход в таких обстоятельствах — избежать дальнейших пыток, честно отвечая на вопросы по мере того, как их задают. Если смерть неизбежна — что ж, тогда разумный человек захочет умереть с наименьшими возможными мучениями. Но человек с плохо устроенным умом — а у Уго он устроен плохо — иногда приходит к абсурдному выводу: чем дольше он останется жив, пусть даже ценой страшной боли, тем выше его шансы выжить. Это глупое убеждение держится на надежде, что произойдёт чудо. Возможно, какой-нибудь коп, проезжая по шоссе, заметит «Субёрбан», почему-то решит, что в доме Хорнволта неладно, и примчится на выручку. Или, может быть, ветхая ветряная мельница наконец рухнет на дом в самый подходящий миг, прикончит мучителей Уго, а его пощадит. Это магическое мышление, но плебс по всему миру часто грешит именно им.

Перебирая книги в собрании Роджера Хорнволта, Мустафа натыкается на «Великого Гэтсби». Томик тонкий, потому что при всей своей насыщенности история не из длинных. Роман переплетён в тёмно-синюю, почти полуночную кожу и с лицевой и с обратной стороны украшен инкрустацией — узором ар-деко в более светлых оттенках синего и золота.

Мустафа снова и снова вертит сокровище в руках, проводит одним пальцем по рифлёному корешку, перелистывает страницы, любуется полудюжиной изящных полноформатных иллюстраций, выполненных карандашом.

Если Чарли понадобится ещё час — или даже больше, — чтобы сломать тупого Уго, прочесть несколько глав этой драгоценной книги было бы приятным способом убить время. Мустафа никогда не читал бессмертную вещь Ф. Скотта Фицджеральда, хотя фильм с Робертом Редфордом смотрел сорок шесть раз, версию с Леонардо Ди Каприо — четыре раза, а телевизионную экранизацию с Тоби Стивенсом — однажды.

Но нет. Он возвращает том на полку. Сколько бы времени Чарли ни понадобилось, чтобы выжать из Уго правду, его всё равно не хватит, чтобы Мустафа успел дочитать роман целиком. Он не хочет, чтобы первое знакомство с этой книгой, так его вдохновившей, шло урывками. Когда-нибудь он прочтёт эту историю за один присест. По правде сказать, он ещё и немного боится: после глянцевого фильма с роскошными декорациями и потрясающими костюмами — не говоря уже о несравненном Роберте Редфорде — книга может разочаровать. Да и вообще Мустафа не слишком-то читатель.

Когда Мустафа отходит от книжных полок, стиснувший челюсти, стоический, упрямый Уго наконец визжит, как маленькая девчонка, — и это многообещающее развитие событий.

4

На ужин Джейн принесла Викраму один готовый сэндвич «Рубен», купленный во время остановки в Темпе, пакет картофельных чипсов со вкусом зелёного лука и ещё одну бутылку «Кока-Колы» на двадцать унций. Раньше, по его просьбе, она обеспечила его крендельками, кешью, арахисом, печеньем с шоколадной крошкой, печеньем Oreo, плиткой тёмного шоколада и пакетом M&M’s. Худощавый, несостоявшийся болливудский танцор с отличными движениями, очевидно, обладал метаболизмом колибри — по крайней мере, когда его мозг перегревался во время охоты за данными, потому что, пиратствуя в системах, на которые нацеливался, он жевал почти без остановки. За сэндвич он принялся так, словно всю прошедшую неделю пил одну воду.

— Тот тип, на которого ты меня навела, Уэйнрайт Уорик Холлистер, миллиардер миллиардеров, крупный советник президентов, крупный филантроп, — сказал Викрам так, будто разговаривал со своим сэндвичем или с компьютером.

— Полный фальшак, — заявила Джейн.

— Почему ты так думаешь?

— Видишь его по телевизору, в газетах — где угодно: он всегда улыбается, шире головы. Он никогда не бывает без этой огромной улыбки. Если человек улыбается всё время, значит, он неискренен. У меня стрелка на детекторе жути каждый раз уходит в красную зону, когда я его вижу.

— Впечатляющий научный анализ.

— Иногда нутро работает не хуже счётчика Гейгера. Я была права, когда навела тебя на него?

— Те политические назначенцы, которые занимают высокие места в правительственных бюрократиях и есть в моём списке аркадийцев, — многие из них в то или иное время работали в одной из компаний Холлистера. Плюс большинство аркадийцев, которым оформили допуск в ускоренном порядке, указывали Холлистера как поручителя. И политики из моего списка… всех их чрезмерно щедро поддержал комитет политических действий, который Холлистер финансирует из собственного кармана.

— Посмотри на его благотворительный фонд, — посоветовала Джейн.

— Я возьму его в плотную разработку, — сказал Викрам. — И буду чаще нырять в АНБ и выныривать обратно. Короткими заходами. На случай если какой-нибудь гик по безопасности, вроде рыбы-прилипалы, попробует ко мне присосаться.

Он откусил от сэндвича, отложил его, вытер руки о рубашку и принялся ловко бегать по клавиатуре одного из двух компьютеров, наклонясь к экрану с такой сосредоточенностью, как акула, выслеживающая добычу.

Джейн вернулась на кухню. Она забрала свой сэндвич и достала из холодильника бутылку Diet Pepsi.

Двигатель «Саутуинда» работал на холостом ходу, питая компьютер Викрама и спутниковую тарелку, но Джейн не зажгла ни одной лампы.

Во второй половине дня по гравийной дороге не проехала ни одна машина.

За широким окном, в мрачном пейзаже, не шевелилось ничего.

Она поужинала в кресле второго пилота, наблюдая, как угасает последний дневной свет. Ей хотелось верить, что она ошибается насчёт того, что им потребуется, когда Викрам закончит свою работу, но она подозревала: надежды не сбудутся.

Ночь опустилась на землю тихо, как сон на спящего. Звёзд было несчётное множество; они складывались в созвездия, названные астрономами, которые уже столетия как мертвы, и слабое сияние далёких галактик едва заметно лежало на песчаном дне пустыни.

5

Когда Портер Крокетт открыл входную дверь, в свете фонаря на крыльце перед ним стояла поисковая группа из четырёх человек, возглавляемая тем, кого он знал. Несколькими годами раньше Энди Годдард был звездой футбольной команды в единственной средней школе округа. Его отец, друг Портера, десятилетием прежде был шерифом; и подразумевалось, что однажды на эту должность изберут Энди. Это был приятный, простой, приземлённый молодой человек с длинным списком друзей.

Но сейчас Энди Годдард был не таким, как прежде. Словно никогда и не умел улыбаться, он сохранял на лице выражение столь же торжественное, как у могильщика у свежей могилы.

— Полковник Крокетт.

— Добрый вечер, Энди. Что за переполох? Заключённые сбежали из тюрьмы?

Годдард заговорил без всяких эмоций, будто мог бы произнести это и во сне:

— Мы должны обыскать дом. У нас есть разрешение по постановлению суда FISA, в рамках срочного преследования подозреваемого по делу о национальной безопасности. Постфактум вам могут предоставить копию ордера. Советую вам нам не препятствовать.

— Ты, может, помнишь: я и сам когда-то носил форму. Не хочу усложнять вам и без того тяжёлую работу.

Портер отступил в сторону, пропуская их, и они вошли — в ботинках, облепленных снегом, не заботясь о половицах.

Двое мужчин, которых Том называл рэйшоу, смотрели на Портера глазами, похожими на дырки, прожжённые сигаретами в ткани их лиц. Они вытащили пистолеты из кобур на ремнях и разделились. Один вместе с помощником шерифа поднялся наверх, второй ушёл в помещения первого этажа, а Энди остался в прихожей.

— Так или иначе, — сказал Портер, — делайте что вам нужно. Дом не мой.

— Я в курсе.

Годдард наверняка знал, что Портер и Луиза уже какое-то время присматривались к идее брака. Он провёл полковника через арку в гостиную, указал на кресло и велел сесть — так, словно они никогда не ели вместе или не ездили охотиться на голубей, или не делили пару кружек пива и смех.

— Дело о национальной безопасности в нашем сонном старом Уиллисфорде, — сказал Портер. — До чего дошёл этот горемычный мир?

Годдард оставался предельно деловым: стоял сбоку от арки и прислушивался к звукам где-то в доме.

— Это твой «Форд» с двухрядной кабиной стоит у «Хорсменс-Хейвена».

— Красавец, правда? Этот грузовичок крепкий — прямо как я, хочется думать, когда-то был. Луиза на нём сегодня утром на работу ездила.

— Почему не на своей машине?

Вообще-то она шла пешком. Но Портер сказал:

— Её машина в гараже. Мы поздно поднялись, а с таким снегом не успели расчистить подъезд.

— Значит, твой пикап всю ночь стоял на улице?

— Оставил его там, когда вернулся из Канзаса, от дочери.

— Когда это было?

— Когда вернулся из Канзаса? В среду днём, где-то около трёх.

— Сегодня суббота.

Портер улыбнулся и кивнул:

— Мы с Луизой славно так… погостили.

— И сегодня утром ты не ехал по межштатной автомагистрали I-70?

— В такую бурю? Сынок, чем старше я становлюсь, тем меньше мне хочется рисковать и ломать своё добро. И ты тоже поутихнешь, когда доживёшь до моих лет.

Из внутреннего кармана куртки Годдард достал распечатку фотографии, развернул её и протянул полковнику:

— Вы когда-нибудь видели этого человека?

Портер наклонился вперёд в кресле, прищурился, разглядывая очевидное фото для прессы — портрет Тома Бакла.

— Разве не похож он на невинного мормонского миссионера.

— Правда?

— Я к тому, что для опасного беглеца, которого разыскивают по делу о национальной безопасности, он выглядит как самый обычный паренёк из соседнего дома.

— Вы его не видели?

— Нет, сэр. Ни разу в жизни.

Прошло ещё несколько неловких минут, прежде чем вернулись остальные трое. Полковник проводил их, пожелал успехов в поисках и сказал:

— Боже, храни Америку.

Он закрыл дверь и смотрел в окно на то, как они спускаются по дорожке к улице. Ему казалось, будто к нему заходили четыре чрезвычайно продвинутых робота, притворявшихся людьми, — конструкции, удивительно похожие на живое, но всё же недостаточно убедительные, чтобы быть людьми.

Он поспешил наверх, в главную спальню. У изножья кровати он вынул из сундука для приданого пёстро сложенный плед и открыл крышку. По сути это был большой ящик, обитый изнутри кедром: пять футов в длину, три — в ширину, два с половиной — в глубину, — и Том лежал внутри, свернувшись, как грецкий орех в скорлупе.

6

Субботний вечер. В комнате ИБ тихо и прохладно; большинство рабочих мест пустует, свет приглушён, электроника негромко гудит. В одном пластиковом пакете — палочки сельдерея, в другом — ломтики моркови, в третьем — кусочки хикамы. Рядом — банка Red Bull.

Поскольку Фелисити Сперлинг уже четыре дня не находила времени вымыть голову, волосы у неё стянуты в хвост, а на ней — кепка с надписью: «ОТВАЛИ, Я РАБОТАЮ». Эти четыре слова не должны ни развлекать, ни шокировать; их следует воспринимать всерьёз, потому что, когда Фелисити работает, у неё нет терпения для пустой болтовни. Четыре дня она была в потоке, работала почти без передышки, возвращаясь в свою квартиру лишь на пару часов, чтобы поспать, и глубоко ненавидя саму необходимость сна. Она лишь смутно осознаёт, что пришли выходные и что это — один из её выходных дней.

Фелисити росла средним ребёнком, постоянно воюя с четырьмя энергичными братьями, которых после смерти матери при родах воспитывал овдовевший отец — преподаватель физкультуры и футбольный тренер. Она умеет бросать футбольный мяч, красть базу, попадать в кольцо, блокировать удар в футболе — и вообще умеет побеждать, побеждать, побеждать. Она плюётся арбузными семечками так далеко, как никто больше. Она умеет вывернуться из захвата упрямого захвата-щекотальщика и сдачи дать не хуже, чем получает. Она может пить не пьянея, отмутузить до полусмерти любого своего роста — или даже чуть покрупнее, — и ругаться столь же свободно, как любой, кто писает стоя, а не садится. Есть многое из того, чему Фелисити так и не научилась в «женской доле», и её это полностью устраивает. Она женщина в мужском мире, в мужской профессии, и больше всего на свете ей важно доказать, что она лучше всех тех язвительных мудаков, которые могут захотеть занять её место.

Будучи второй помощницей руководителя ИБ в дата-центре АНБ в Юте площадью в миллион квадратных футов, она готова работать дольше и тяжелее всех, и — само собой разумеется — говорить при этом, что она работает умнее. Она настолько подкована в технологиях, что некоторые уверяют: она, должно быть, форма жизни, основанная на кремнии. Фелисити — мастер, волшебница — махатма! — во всех видеоиграх, в которые когда-либо играла. Но в двадцать шесть она уже переросла игры своей затянувшейся подростковости. Будущее открылось ей; оно великолепно. Революция призвала её, и теперь она — аркадийка. Близок день, когда она будет манипулировать уже не аватарами в замысловато проработанном фэнтезийном мире, а реальными людьми в реальном мире — и получит власть, власть настоящую, а не ту, что измеряется набранными очками и переходом на следующий уровень игры. После революции, став аркадийкой, она всегда будет на самом высоком уровне.

Её захватывает то, что она ведёт сразу три жизни. Друзья и семья считают, что она всего лишь аналитик данных в каком-то малоизвестном государственном ведомстве. На самом деле она — агент, офисный, но всё равно агент, — АНБ. И теперь она ещё и техно-партизанка, тайно служащая революции изнутри главного аппарата страны по сбору разведданных. Вообще круто.

Её первая крупная задача как аркадийки — остановить Викрама Рангнекара, который, как полагают, создал собственные бэкдоры, включая один в АНБ, ещё когда работал в ФБР. Если он теперь работает с Джейн Хоук, как подозревают, но не доказали, океан данных, хранящийся в АНБ, для него бесценен. Фелисити должна либо найти руткит, который он занёс в систему, и выдрать его оттуда — либо поймать его в реальном времени, когда он будет плыть сквозь данные, пометить и отследить до источника.

Если ей посчастливится зацепить Рангнекара, её здешний начальник в Юте, тоже аркадиец, распорядился: сначала связаться с агентом, который возглавляет охоту на хакера, и лишь затем — сообщить ему, своему начальнику. Номер этого агента, Чарли Уэзервакса, записан в телефонной книге её смартфона.

Однако у Рангнекара навыки настолько отточенные, настолько изящные, что его работа невидима, и ей остаётся лишь надеяться, что её предупредят о его присутствии, когда он окажется внутри системы. Поэтому Фелисити разработала серию «заплаток» безопасности, включая программу, которая включает тревогу, когда кто-то ныряет глубоко в пропасти данных и ищет информацию, которая может быть связана с революцией.

Эти триггеры — слова, фразы и имена, которые ей передал руководитель ячейки; он получил их от регионального командира, а тот — от центрального комитета. Фелисити не знает, почему эти слова связаны с аркадийцами; ей велели не разыскивать их и не строить догадок, чтобы она не набрала слишком широкий объём знаний и не стала обузой для революции.

В 9:11 вечера по горному времени, когда Фелисити откидывается в кресле, делая короткий перерыв на хикаму, её компьютер подаёт сигнал, означающий подозрительную активность. На экране красным появляется название: ФОНД «ДИДЕРИК ДЕОДАТУС». Это одно из триггерных слов и фраз, переданных центральным комитетом.

7

Переполненный сахаром и погружённый в мутный мир Уэйнрайта Холлистера, Викрам выяснил, что АНБ, помимо сотен прочих интересов, собирало и хранило сведения о множестве благотворительных фондов, которые по тем или иным причинам вызывали подозрения. Одни служили прикрытием для экстремистских группировок, через которые деньги направлялись на антиамериканские цели и на поддержку терроризма. Другие казались вполне заурядными организациями, ни в чём не виновными, но почему-то по ложным причинам попадали в поле зрения; однако стоило разведывательной бюрократии обратить на них внимание — и они оставались под подозрением, пока Вселенная не перестанет расширяться и не схлопнется обратно в саму себя.

Согласно заявлению о миссии Фонда «Дидерик Деодатус», он был учреждён Уэйнрайтом Холлистером и профинансирован тремя миллиардами долларов его пожертвований, дающих налоговый вычет, в память о его единственном брате — Дидерике Деодатусе Холлистере, чья жизнь трагически оборвалась в младенчестве, в кроватке, когда он стал жертвой синдрома внезапной детской смерти. Хотя Дидерик умер не от злокачественного заболевания, фонд был создан для исследований методов лечения детских онкологических болезней.

Викрам заметил, что все члены совета директоров входили и в число тех, кого он определил как техно-аркадийцев, включая покойного миллиардера Д. Дж. Майкла, с которым Джейн пережила схватку в Сан-Франциско.

Изучая получателей грантов фонда за последние шесть лет, он увидел несколько учреждений, известных онкологическими исследованиями. Но более крупные гранты уходили некоммерческим организациям, о которых он никогда не слышал. Составив список последних, он вышел из системы АНБ, чтобы изучить их через обычные интернет-сайты.

8

У Фелисити Сперлинг в распоряжении — передовое программное обеспечение для трассировки до источника; с его помощью она берёт «на прицел» незваного гостя в архивах Фонда «Дидерик Деодатус». Он вошёл не через официальный портал, а через бэкдор. Хакер открывает файл по сотрудникам организации, несколько минут ковыряется в нём, выходит и открывает другой файл, набитый сведениями о совете директоров. У Фелисити в руках его электронная ниточка, его хвост; программа ведёт трассировку, и на экране в рамке появляется указание исходной точки:

ФЕДЕРАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ГРАЖДАНСКОЙ АВИАЦИИ МИНИСТЕРСТВО ТРАНСПОРТА 800 ИНДИПЕНДЕНС-АВЕНЮ, ЮЗ ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Допуск в систему АНБ строго ограничен: он предоставляется лишь утверждённым лицам из различных разведслужб и некоторым высокопоставленным помощникам президента. Ни один лётчик-пижон и ни один кабинетный пилот из Федерального управления гражданской авиации не уполномочены получать доступ к ютовскому центру — равно как и кто бы то ни был из Министерства транспорта, если на то пошло.

А значит, кто-то, знающий о бэкдоре, — наверняка Викрам Рангнекар, тот, кто его и построил, — «спуфит» вход в АНБ через Федеральное управление гражданской авиации, чтобы скрыть своё истинное местоположение.

Подмена его не спасёт. Фелисити способна отследить его через любой лабиринт, который он выстроил, чтобы спрятать свои следы. Клавиатура и тачпад дают ей нюх гончей, а в стремительном потоке его тропа не потеряется.

Однако она едва берётся за дело, как он закрывает файл по совету директоров фонда и выскальзывает из системы. Исчез.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо! — скандирует Фелисити, пока ещё не слишком эффективно используя цветистую ругань, которой научилась в семье упрямых братьев.

Через восемнадцать минут её компьютер подаёт знакомый сигнал подозрительной активности, и слова ФОНД «ДИДЕРИК ДЕОДАТУС» снова вспыхивают на экране красным.

9

Просмотрев пять сайтов некоммерческих организаций, ведущих научные исследования — якобы в области детской онкологии, — Викрам обнаружил, что Шенек или его жена, Инга, или оба сразу входили в советы директоров каждой из них.

Викрам нашёл первоисточник финансирования механизмов контроля нанопаутины. Возможно, он также нашёл и председателя аркадийского центрального комитета — Уэйнрайта Холлистера. А теперь он знал ещё и местонахождение нескольких их лабораторий.

Вместо того чтобы тратить время и внедряться в систему Фонда «Дидерик Деодатус», создавая там бэкдор, он вернулся в компьютерную систему АНБ. На фонд у АНБ уже имелось исчерпывающее досье, хотя, судя по всему, по-настоящему его так и не расследовали. В их архивах он мог найти ещё кое-что из того, что ему требовалось.

Он съел ещё одно Oreo.

10

Когда, спустя восемнадцать минут, он возвращается в систему АНБ и ныряет прямиком в агентурные архивы по «Дидерик Деодатус», незваный гость уже знает, какой файл ему нужен. Он помечен как ЖЕРТВОВАТЕЛИ.

Ещё одно указание исходной точки появляется на экране в считаные секунды:

ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ БУХГАЛТЕРСКОГО УЧЁТА 441 УЛИЦА ДЖИ, СЕВЕРО-ЗАПАД ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Фелисити не знает, что такое Главное управление бухгалтерского учёта. В Вашингтоне — уйма агентств и бюро, и, пожалуй, половина людей, работающих в них, тоже не знает, чем на самом деле занимается их организация и зачем она существует. Но она точно знает: ничто, называемое Главным управлением бухгалтерского учёта, не уполномочено входить в дата-центр АНБ.

Рангнекар — это должен быть он — откуда-то рикошетом прошёл через GAO, и программа трассировки до источника пытается отследить его оттуда назад — через какие бы телекоммуникационные «пересадки» он ни перескакивал.

Ещё до того, как трассировка до источника успевает дать ей первый поворот в его следе, в правом верхнем секторе экрана появляется предупреждение в рамке: «ЖЕРТВОВАТЕЛИ» > 5 260 ЗАПИСЕЙ В 24 ТРАНШАХ > ЗАГРУЗКА ТРАНША 1.

У фонда было 5260 действующих жертвователей в двадцати четырёх файлах — по первой букве фамилии каждого. Фелисити смотрит, как номер транша меняется с 1 на 2, на 3, на 4 — с пугающей скоростью. Сраный сукин сын — вампир данных, высасывает их с невероятной прытью.

Число доходит до 14, прежде чем трассировка до источника переключает указание исходной точки с обычного шрифта на жирный и объявляет, что ИСТОЧНИК ПОДТВЕРЖДЁН, тем самым утверждая, будто хакер и впрямь находится в Главном управлении бухгалтерского учёта на улице Джи и не «спуфил» вход в систему АНБ через цепочку пересадок.

— Пиздёж, — заявляет Фелисити. — Пиздёж, собачья херня, твоя мамаша дерьмо жрёт.

Она велит трассировке до источника снова прогнать «хвост». Потом переводит курсор в поле значков в верхней части экрана и нажимает на один — похожий на мегафон. По всему отделу ИБ раздаётся негромкий сигнал тревоги, вызывающий к её рабочему месту других сотрудников, которые сейчас на дежурстве.

Незваный гость скачивает двадцать четвёртый транш имён жертвователей и выходит из системы.

11

Использовать коктейль «декс-мет» вместо сна — значит, нужно с точностью рассчитывать объём и частоту дозировок, чтобы не получить неприятных симптомов. Для Чарли это особенно непросто, потому что он не из тех, кто принимает регулярно, и у него нет известной, понятной переносимости. Если он примет слишком мало, в какой-то момент слишком рано «вырубится», рухнет в полное изнеможение в критический момент — и ему понадобится день, чтобы прийти в себя. Если примет слишком много, может стать сверхнастороженным, дёрганым, раздражительным и агрессивным, не осознавая, что способность здраво рассуждать уже нарушена. Даже без препаратов у Чарли есть склонность к раздражительности и агрессии, и он понимает, по какому тонкому проводу ходит, когда пользуется химическими стимуляторами.

Оставив Уго Чавеса мёртвым в доме Роджера Хорнволта, заставленном книгами, команда Уэзервакса и аль-Ямани, подхлёстываемая амфетамином, мчится обратно в сторону Ногалеса; за рулём Мустафа, а их фары — как яркие мечи рыцарей, выходящих в бой. Чарли хорошо. Ему превосходно. Он настороже, как кошка. Быстрый, как скунс. Под кайфом, как по натянутому канату — и при этом идеально уравновешен. Благодаря допросу они знают, что их добыча в тридцатишестифутовом Fleetwood Southwind, который тащит Explorer Sport, хотя Уго так и не смог вспомнить номера, которые Энрике де Сото сообщил для обоих транспортных средств.

Когда на окраине Ногалеса у них появляется сотовая связь, Чарли делает зашифрованный звонок Гэри Гринуэю, старшему из четырёх агентов, которые занимались вопросами в Holiday Inn в Каса-Гранде. Джейн Хоук он не упоминает. Он намерен держать её в поле зрения, прежде чем сообщать кому бы то ни было, что она определённо с Викрамом.

После внезапной смерти Ганеша Рангнекара — от инфаркта или аневризмы — они упустили шанс поймать ту бесящую сучку раньше, днём. Теперь у него нет выбора: он должен либо компенсировать тот провал и прибить её — либо навсегда скрыть свою ошибку. Для протокола: они идут по следу Викрама Рангнекара — и только его.

Он говорит Гэри Гринуэю, что они ищут Fleetwood Southwind, который тащит Explorer Sport. Из Каса-Гранде машина могла уйти на юг по межштатной автомагистрали I-10 в сторону Тусона, на север по I-10 в сторону Финикса или на запад по I-8 в сторону Юмы.

Сейчас во всех городах с населением больше ста тысяч камеры на ключевых перекрёстках — включая съезды на межштатные автомагистрали и соединительные петли — ведут запись круглосуточно и отправляют видео трафика в архивы, в том числе и в архивы АНБ. Если Рангнекар принял автодом в 10:00 утра, прицепил к нему «Эксплорер» и выехал на дорогу через полчаса, то в каждой из трёх агломераций есть свои временные окна, когда его могли снять камеры. Две сцепленные машины дают уникальную картинку, их должно быть легко опознать.

— Нудятина, — говорит Чарли Гэри Гринуэю. — Видео до жопы, но вы четверо вцепитесь глазами, найдите, куда этот сукин сын укатил.

Когда Чарли завершает звонок, Мустафа говорит:

— Ты не упомянул, что Southwind переделан под моторизованную спутниковую тарелку.

Они мчатся через ночную Аризону к Каса-Гранде без сопровождения дорожного патруля. У «Субёрбана» есть сирена — Мустафа включает её, когда нужно, — и хотя машина не оснащена световой балкой, у неё есть проблесковые огни, и их он оставляет включёнными на всю дорогу.

— Почему, по-твоему, ему нужен автодом со спутником? — спрашивает Чарли. — М-м? Что ты выводишь из этой информации?

— Он хочет проникать в чувствительные компьютерные системы ради чего бы там ни было. Он хочет максимально усложнить слежение за ним, пока он это делает.

— И? — давит Чарли.

— Он хочет защищённую связь, чтобы его нельзя было просто отрубить: достаточно определить, на каком телефоне он сидит или какая у него кабельная услуга, — и выключить её.

— И?

— Ему нужна мобильность, чтобы никто не мог легко отследить его сигнал до источника и заявиться к нему на порог.

Чарли говорит:

— Эти экстраординарные меры, которые он предпринял, которые предприняли он и Джейн Хоук, — на что, по-твоему, они охотятся? Какая информация?

С полмили Мустафа обдумывает ответ, прежде чем сказать:

— Полный список аркадийского членства. Все наши имена.

— Имена, местоположения лабораторий, записи исследований, — подсказывает Чарли. — Может, имена всех, кому мозги выебали.

— Это крайне тревожно, — заявляет Мустафа, пользуясь сиреной, чтобы расчистить себе путь через участок затора. — Почему мы немедленно не докладываем об этом нашему руководителю ячейки?

Чарли раскладывает ему по полочкам:

— Мы получили спутниковую информацию от Уго Чавеса, и мы взяли Чавеса при налёте на операцию Энрике де Сото. Как прошёл тот налёт? Если бы тебе пришлось писать рапорт, как бы ты его охарактеризовал?

— Он прошёл не так хорошо, как мы надеялись. Двое агентов погибли при взрыве в сарае, троих убили гигантские свиньи, одного застрелили «свои».

— И почему нам вообще пришлось поднимать этот налёт?

Мустафа раздумывает на этот раз всего четверть мили — на скорости девяносто миль в час.

— Потому что мы оставили при себе информацию, полученную от Ганеша, и прибыли в Каса-Гранде только после того, как Рангнекар и Хоук уехали на автодоме.

Чарли проводит дальнейший анализ их положения:

— И Рангнекар вывел из строя гостиничные и муниципальные камеры, так что не осталось записи, какое транспортное средство ему доставили. Нас викрамизировали.

— Не впервые, — добавляет Мустафа.

— Не то чтобы у меня были какие-то проблемы с людьми из Индии — хочу, чтобы это было понятно, — но я ненавижу этого ублюдка. Мы оказались в Каса-Гранде потому, что нас раньше викрамизировали на складе в Онтарио.

Чарли подчёркивает каждое слово, колотя ребром кулака по приборной панели:

— Я ненавижу этого мудака Рангнекара.

Мустафа разгоняется выше ста миль в час. Обычно он спокоен, но теперь, в свете приборов, его лицо перекошено ненавистью.

— И ещё до этого нас викрамизировали в доме Стайна в Ла-Каньяда-Флинтридж.

— Если мы передадим информацию о спутниковой тарелке, это вырвут из наших рук и…

— …отдадут жополизам, которые стоят над нами по рангу, — заканчивает Мустафа.

— Именно. Даже если они поймают Рангнекара и Хоук, нам не дадут никакой заслуги, зато они, чёрт возьми, сделают проблему из…

— …всех тех случаев, когда этот ужасный человек выбивал у нас почву из-под ног, — завершает Мустафа.

— И ты знаешь, что это значит.

— Нас поимели.

— Поимели в мозги.

На скорости сто десять миль в час шины подпрыгивают на каждой неровности покрытия, и кузов дребезжит на раме.

С горечью, в которой есть бензедриновая острота, Мустафа говорит:

— Мы начинали это в роскошном, сделанном на заказ Mercedes-Benz G550 Squared с битурбированным V8, а теперь сведены к обычному «Субёрбану». Мой костюм измят, и ботинкам отчаянно нужна чистка.

— Мы их найдём и убьём, — настаивает Чарли. — Эти говнюки не хотят понять: даже если они получат всю эту информацию, у них не выйдет вынести её в публичное поле. У нас есть люди — аркадийцы и обращённый плебс — которые контролируют медиа, интернет, правоохранительные органы, разведсообщество, обе главные политические партии. Эта страна — наша. Америке конец. На её месте восстаёт Аркадия.

Пока он говорит, голос его становится всё жёстче, а холодная страсть пробивает его ледяной дрожью — будто он слушает не себя, а оратора немалой силы.

— И если эти два куска дерьма найдут сочувствующее ухо — кто бы, чёрт возьми, это ни был, — мы сделаем этому сукину сыну инъекцию или прикажем кому-нибудь плебею, у кого поимели мозги, его пришить, а потом и самому застрелиться. Джейн Хоук опоздала. Прекрасный монстр? Современная Жанна д’Арк? Нет. Нет, нет! Она — ничто. Просто нарыв, просто прыщ, просто задница, которая не знает своего места. Но она скоро научится, очень скоро, чёрт возьми. Мы внедрились слишком глубоко. Революция не просто начинается. Она почти закончилась.

Он смотрит в боковое окно на густую темноту пустыни, лежащей под луной, которая высвечивает мелкую, бессмысленно сложенную россыпь звёзд.

— Всё кончено, и она тоже.

12

В 9:31 Джейн Хоук ходила вокруг «Саутуинда», прислушиваясь к звукам тишины. Сначала пустыня казалась зловеще безмолвной — как безветренная луна. Но стоило ей замереть и успокоить ум, как ночь дала тонкий хор: щелчки и шорохи, бессловесные шептания, гулкий трепет крыльев летучих мышей над головой, далёкий, одинокий голос койота, похожий на слабый крик во сне, и мягкое, едва ощутимое шуршание ветерка, облизывающего стебли и листья шалфея, мескита.

Она вздрогнула, когда в наушнике рации вдруг распустился голос Викрама:

— Иди сюда. Посмотри.

Она коснулась микрофона, — «Иду», — коснулась снова, чтобы отключиться, и вернулась к «Саутуинду». Заперла машину за собой и прошла обратно сквозь тёмную утробу салона. Приоткрыла дверь в то, что раньше было спальней. Там горела только лавовая лампа — его любимый рабочий светильник, — и светились экраны компьютеров.

Сидя за своим рабочим местом, в янтарном свете лампы и среди амёбных теней, которые отбрасывали беспрестанно меняющиеся алые восковые формы внутри неё, Викрам выглядел как магическое существо, словно какой-то волшебник, которому полагалось бы носить длинную синюю мантию, расшитую звёздами и серпами лун.

Он поднял две флешки.

— Две копии полного списка аркадийцев.

— Ты уверен?

— Пять тысяч двести шестьдесят имён и адресов, включая Холлистера. В файлах Фонда «Дидерик Деодатус» они проходят как «жертвователи». Кто-то пожертвовал всего сотню баксов, кто-то — миллионы. Но это не просто жертвователи, это техно-аркадийцы. Помнишь список, который я составил сам? Каждый из них — один из этих жертвователей.

Она взяла одну флешку.

— Невероятно.

— Рядом с некоторыми именами жертвователей в их записях стоят буквы CL. Думаю, это значит «руководитель ячейки». Рядом с меньшим числом — RC, что, вероятно, означает «региональный командир». Учитывая, какие тяжеловесные имена в совете директоров фонда, я готов поставить свои голис — они же и аркадийский центральный комитет.

Флешка казалась слишком маленькой и лёгкой, чтобы вместить в себя судьбу мира, надежду будущего.

— А лаборатории? Где они производят механизмы контроля?

— Небольшое число некоммерческих организаций получали от «Деодатуса» огромные гранты. Шенек и его жена входили в советы директоров каждой из них. Я создал на флешке отдельный файл.

— Это блестяще, Викрам.

Он пожал плечами.

— Ирония в том, что я бы не смог сделать ничего из этого, если бы «чёрные шляпы» в Министерстве юстиции не поручили мне строить все эти бэкдоры, невольно дав мне шанс создавать и свои собственные. Один из региональных командиров и двое членов центрального комитета — именно они в первую очередь и попросили меня сделать моих злых маленьких малышей.

Перебирая флешку пальцами, Джейн сказала:

— Я вот думаю…

— О чём?

— Почему они тебя не «укололи» и не взяли под контроль, прежде чем поручать столько незаконной работы.

— Может, я начал это раньше, чем они довели механизм контроля до совершенства. Им нечего было мне вводить. Моим злым малышам уже несколько лет.

— Но почему бы им не «уколоть» тебя потом, чтобы ты наверняка никогда не повернулся против них?

После паузы он поднялся. Он не знал, что делать, стоя на ногах. Если он один из них, то от себя ему некуда бежать. Словно боясь встретиться с ней взглядом, Викрам уставился на компьютер, на лавовую лампу с её вечно меняющимися формами.

— Ты меня пугаешь.

— Я сама себя пугаю.

Когда он наконец посмотрел на неё, в его взгляде остро блеснул страх.

— Откуда бы я знал, если бы я был…

— Никак, — сказала она и, помедлив, добавила: — Дядя Айра — не дядя Айра.

Это была актуальная кодовая фраза доступа, открывавшая обращённого для полного контроля. Она пришла из романа 1955 года «Похитители тел» Джека Финнея. Если бы Викрам был обращённым, он ответил бы: «Всё хорошо», — и после этого подчинился бы любой её команде; но он этого не сделал.

Изначальная кодовая фраза была: «Сыграй со мной в „Маньчжура“» — отсылка к знаменитому роману Ричарда Кондона о промывке мозгов «Маньчжурский кандидат». Когда она выучила ту фразу, аркадийцы перепрограммировали обращённых — вероятно, телефонными звонками — и установили цитату Финнея.

— Они знают, что тебе известна команда про дядю Айру? — спросил он.

— Да.

Она поняла, что он имеет в виду. Может, он и был обращённым, но его перепрограммировали другой фразой, которой она не знала. Возможно, поэтому он и не откликнулся на команду, которую она только что ему дала.

— Когда ты узнала про дядю Айру? — спросил он.

— Неделю назад.

Он содрогнулся и с облегчением выдохнул.

— Я выпал с их радара десять дней назад — ещё до того, как они успели бы сменить команду. Если бы я был обращённым, я бы по-прежнему откликался на дядю Айру.

Она обняла его, и он тоже крепко обнял её.

Они стояли так долго, прежде чем он отпустил.

— Мне всё ещё нужно найти имена тех, кого они «укололи». Обращённых.

— В файлах того же благотворительного фонда?

— Нет причин хранить эти данные где-то ещё. Они, очевидно, считают фонд идеальным прикрытием.

— Заканчивай, Викрам. У меня ощущение, что у нас заканчивается время.

Он рухнул в кресло и развернулся к экрану.

Уходя, Джейн тихо притворила дверь. Прошла вперёд, к креслу второго пилота. Ей хотелось двойную порцию водки, чтобы унять нервы. Она не позволила себе этого.

Широкое лобовое стекло показывало куда больше ночного неба, чем пустыни: земля была ровной, а небеса — вогнутыми и властными. Вид бесчисленных солнц в этой огромной пустоте часто помогал ей держаться, когда держаться казалось слишком трудно. Звёзды напоминали ей, что у Вселенной — и у жизни — бесконечные возможности, но также и то, что силы её ума и тела скромны в устройстве вещей; что, когда перед ней стоит страшная задача, её нельзя выполнить одной лишь яростной волей — требуется ещё и смирение перед благодатью.

Но на этот раз изобилие звёзд нарисовало в её воображении зло — мерцающее созвездие узловых точек в нанопаутине, скрытой в темноте черепа; и мысль о предстоящей миссии пустила по ней холодную дрожь.

13

Уэйнрайт Холлистер, который охотится на людей ради забавы и способен управлять более чем шестнадцатью тысячами мужчин и женщин так, словно они марионетки, а он кукловод, гордится своей физической и умственной выносливостью. Но сам он спит в «Сно-Кэте» у «Уиллисфорд Фарм Сапплай», пока другие — все до единого марионетки под его командой — продолжают держать город на карантине и вести изнурительный, тщательный поиск.

Он видит сны — такие, от которых иной мужчина вскочил бы с криком, — но у Холлистера высокая терпимость к ужасу. Ему снова девять лет; он крадётся по большому дому к детской, где спит его младший брат-младенец. Ночная няня ушла на кухню за куском пирога. Над кроваткой висит мобайл — разноцветные пластмассовые птички, которые будут кружить под мягкую, весёлую мелодию, если включить их пультом. На прикроватной тумбочке лампа: основание — керамический плюшевый медвежонок, абажур из бледно-голубого шёлка, трёхрежимная лампочка выставлена на самый слабый свет. С подушкой в руке юный Холлистер подходит к кроватке — она куда больше, чем он её помнит. Тихо опуская бортик, чтобы удобнее было совершить своё нападение на этого будущего похитителя его наследства, он с удивлением замечает: Дидерик не лежит, как обычно, на виду, в вязаной пижаме, уютно свернувшись. Есть одеяло — хотя прежде одеяла здесь никогда не было. Мать тревожится, что одеяло может опасно запутать её драгоценного ангела. Он хватает угол одеяла и, отбрасывая его в сторону, понимает: очертания под ним слишком велики, чтобы это был Дидерик. Перед ним лежит обнажённая Маи-Маи. Хотя часть её головы отсутствует, она открывает глаза — запавшие в череп, — тянется к нему обеими руками, раздвигает бёдра, улыбается и говорит: Иди умри во мне.

Сны перетекают один в другой, пока кто-то не произносит его имя: «Мистер Холлистер, сэр, мистер Холлистер», — и не трясёт его мягко за плечо, пока он не просыпается.

Помощник шерифа Энди Годдард сидит за рулём.

Холлистер зевает, потягивается, выпрямляется.

— Вы его нашли? Вы нашли Томаса Бакла?

— Нет, сэр. Его здесь нет. Мы всё обыскали. Не думаю, что он вообще здесь был.

У Холлистера мало терпения к такому пораженчеству, и он тут же задаётся вопросом: не больше ли это, чем просто пессимизм и лень. Бертольд Шенек всегда настаивал, что обращённые не только не способны ослушаться приказа хозяина, но и не способны на обман. Однако Холлистер не уверен в их абсолютной надёжности. Мужья обманывают жён, и жёны обманывают мужей. Матери обманывают сыновей, и сыновья обманывают матерей. Обман, возможно, и есть определяющее качество человека. В мире, где процветают двуличие, мошенничество и ухищрения, пожалуй, даже мозг, запертый в нейронной нанопаутине, может быть полон хитрости и коварства.

— Ищите снова, — приказывает он помощнику Годдарду.

— Снова? Сэр, вы имеете в виду весь город?

— Тот автомобилист видел, как грузовик или внедорожник съехал с межштатной трассы и пошёл по бездорожью. Если Бакл был в этой чёртовой штуке, она точно не поехала на моё ранчо. Она могла оказаться только здесь.

Тон Годдарда — извиняющийся, покорный.

— Или, сэр, может… может, те, кто его подобрал… просто проехали Уиллисфорд насквозь.

— И куда поехали? На какое-нибудь отдалённое ранчо, где его вряд ли приютят? Нет. Если Бакла здесь нет, значит, он исчез навсегда, и он, чёрт возьми, не исчез навсегда. Он мой, и я его получу.

— Люди вымотаны, сэр.

Хотя по всем признакам помощник Годдард покорен, эта жалоба кажется Холлистеру шагом в сторону неповиновения.

— Галлоны кофе. Таблетки кофеина. Амфетамины — если есть. Держитесь на ногах и держитесь за работу. Я никогда не проигрывал — и не проиграю и сейчас. Те, кто был до Бакла, давались легко. Они были ничем. И он — ничто. Ничто. Найдите его.

— Хорошо. Да. Мы его найдём.

Усталость всё ещё звучит в голосе Годдарда, и это приводит Холлистера в ярость. Если обращённых нельзя использовать, пока они не рухнут, если их приходится уговаривать выкладываться до предела, они едва ли лучше ленивых и безвольных плебейских орд, из-за которых этот мир стал куда меньше того, каким должен быть.

— Он здесь, — упорствует Холлистер. — Я видел знаки и предзнаменования. Алый шёлк — и мёртвая женщина, которая ходит. Он видел, как она умерла, и пока он жив и может свидетельствовать, она будет меня преследовать. Только когда он умрёт, она останется мёртвой. Ты понимаешь, чёрт тебя дери?

Годдард смотрит на него, не зная, что сказать.

— Ты жалкое подобие помощника. Скажи: «Да, сэр. Да, сэр, понимаю».

Годдард кивает.

— Да, сэр. Да, сэр, понимаю.

Когда Годдард уходит, Холлистер пытается заснуть, но не может. Открыв глаза, он видит знакомую фигуру на парковке у «Фарм Сапплай», под фонарём, стоящую в снегу. Обнажённая, она держит на руках мёртвого младенца.

14

Пятеро сотрудников ИБ собрались вокруг рабочего места Фелисити Сперлинг; все, разумеется, мужчины, а она в комнате одна женщина.

Они ждут, когда Викрам Рангнекар — а это именно Рангнекар, никто другой, она так близко к тому, чтобы стать той, кто прищучит этого долбоёба, — вернётся в систему АНБ.

Один из парней, Грегор, берёт её пакет Ziploc с кусочками хикамы и присваивает себе несколько. Она бы, пожалуй, стерпела такое воровство, будь он одним из остальных четверых; но Грегор — уродец и слизняк без подбородка, с волосами, растущими из ушей, хотя ему всего тридцать. Она скорее умрёт, чем подпустит его к себе в штаны — туда, где двое из остальных четверых уже однажды побывали. Она забирает у него пакет, запечатывает и ставит обратно, не говоря ни слова.

Через одиннадцать минут срабатывает одна из тревог, которые она придумала, и снова красным вспыхивают слова: ФОНД «ДИДЕРИК ДЕОДАТУС».

— Ну, поехали, — говорит она.

Появляется исходная точка хакера:

УПРАВЛЕНИЕ ПО БЕЗОПАСНОСТИ И ОХРАНЕ ТРУДА НА ШАХТАХ МИНИСТЕРСТВО ТРУДА США 200 КОНСТИТУЦИЯ-АВЕНЮ, СЗ ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Голубоглазый рыжий Дерек говорит:

— Он работает через теневой, заранее зарезервированный аккаунт у интернет-провайдера. Никто из этого управления не имеет законного входа к нам, да и вообще в такой час в выходной там никого нет.

Дерек — один из тех, с кем Фелисити спала. Его техника в постели так же очевидна, как и наблюдение, которое он только что сделал.

Пока трассировка до источника пытается провести электронный след Рангнекара к его настоящей конечной точке, на экране появляется предупреждение в рамке: «ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ ЖЕРТВОВАТЕЛИ» > 16 912 ЗАПИСЕЙ В 26 ТРАНШАХ > ЗАГРУЗКА ТРАНША 1.

Внизу рамки — полоска, показывающая, какой процент транша уже загружен.

Майк — тот, с кем Фелисити ещё не спала, но могла бы уже через минуту, — говорит:

— Это какая-то бешеная скорость. Данные высасываются по его каналу так, будто с другого конца присосалась сотня порнозвёзд.

Незваный гость качает третий транш, когда трассировка до источника выделяет обычный шрифт адреса управления по безопасности на шахтах и объявляет: ИСТОЧНИК ПОДТВЕРЖДЁН.

Фелисити разражается отборной бранью.

Уоррен Фарли хихикает слишком по-девчачьи. Он бывший адвентист седьмого дня, который теперь верит, что Бог ещё не родился и в конце концов станет искусственным интеллектом, созданным учёными. Он легко возбуждается.

— Сперлинг, какая ты плохая девочка.

Грегор говорит:

— Надо бы отправить кого-нибудь в Вашингтоне в управление по безопасности на шахтах — на случай, если он действительно работает оттуда, — и берёт телефон с рабочего места Сперлинг.

Остальные четверо начинают говорить все разом, пока незваный гость выдёргивает пробку из четвёртого транша; их возбуждённые голоса напоминают индюшачье бульканье. Насколько Фелисити знает, из них она одна аркадийка, и, когда их болтовня накатывает на неё, становится очевидно, почему так и должно быть.

Она велит трассировке до источника попробовать ещё раз, но меньше чем через минуту хакер выходит из системы.

Не проходит и двух минут, как он снова в «Дидерик Деодатус» — в файле «потенциальные жертвователи» — и снова качает данные, начиная теперь с пятого транша.

Ленни Мортон — он говорит меньше остальных и кажется медлительным, в постели он чудесно медлителен, — говорит:

— У него VSAT-настройка.

Фелисити качает головой:

— Если бы так, трассировка до источника вывела бы его на телеком-спутник. Это просто ещё одна «пересадка».

— Тогда это не публичный телеком, — заключает Ленни. — Военная связь. Спутник военной связи Министерства обороны.

— Да как, чёрт возьми, он мог вскрыть спутник военной связи?

— Он взломал нас, да? Этот парень — злой гений.

Трассировка до источника выдаёт исходную точку:

УПРАВЛЕНИЕ ПО ДЕЛАМ ИНДЕЙЦЕВ МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ США 1849 УЛИЦА СИ ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Пока незваный гость высасывает шестой транш, на экране Фелисити красным вспыхивает ещё одно предупреждение: ФОНД «ДИДЕРИК ДЕОДАТУС».

— Какого чёрта? Теперь их двое.

Новый пришедший входит в файл «потенциальные жертвователи» и начинает скачивать десятый транш, пока первый хакер переходит с шестого на седьмой.

— Тот же самый тип, — говорит Фелисити. — Открыл две трубы, пытается выкачать, что ему нужно, прежде чем мы сумеем зафиксировать его.

Трассировка до источника показывает исходную точку новичка: Управление по безопасности пищевых продуктов при Министерстве сельского хозяйства США.

Ленни спешит к своему рабочему месту — через два стола от Фелисити.

— У нас есть официальный канал с системой военной спутниковой связи. Их сетевой операционный центр сможет вычислить этого сукина сына.

15

Когда Мустафа следует за Чарли в люкс Holiday Inn, где четверо агентов из Финикса должны просматривать архивные записи дорожных камер из трёх агломераций в поисках Fleetwood Southwind, тащащего Ford Explorer Sport, он обнаруживает, что ни один из них не занят за ноутбуком. Они расселись вокруг стола, уплетают еду из обслуживания в номерах, пьют пиво и ведут разговор, который, по их мнению, ужасно смешон.

Мустафа злится — отчасти потому, что ему кажется: они не понимают, насколько серьёзна ситуация, не осознают, что поставлено на карту. На карту поставлено его будущее на Лонг-Айленде, чёрт возьми, его особняк в посёлке Ист-Эгг, его шанс жениться на собственной Дейзи Бьюкенен, сменить имя на Тома Бьюкенена или Ника Каррауэя, добиться того, чего не смог добиться Гэтсби, быть принятым староденежной публикой, вечно жить в зелёном свете оргастического будущего. Он злится ещё и потому, что, собственно, его так яростно прёт от «Маунтин Дью» и бенни — этих маленьких таблеток-крестиков, — что он начинает видеть вокруг некоторых людей золотые ауры, как будто они ангелы в ореолах, хотя, разумеется, это не так. И вдобавок его мучает упорная зрительная мигрень — без головной боли, просто цепочка мерцающих огоньков, плывущих через поле зрения, из-за чего ему было бы трудно читать, если бы у него вообще было хоть какое-то желание читать что бы то ни было.

Но оказывается, четверо агентов празднуют недавнюю удачу: они нашли четыре фрагмента записей с дорожных камер, где виден «Саутвинд» с «Эксплорером» на прицепе. Первый — когда он проходит через Темпе. Второй — когда он сворачивает с улицы на парковку супермаркета, видимо, чтобы Рангнекар пополнил запасы. Третий — когда он выезжает на запад по межштатной автомагистрали I-10 на съезде с 59-й авеню на юго-западе Финикса.

Четвёртую запись снял патрульный экипаж дорожной полиции Аризоны, оборудованный системой кругового обзора на 360 градусов; экипаж стоял на I-10, не доезжая до съезда на Тонопах, пока офицер выписывал одному автомобилисту штраф за превышение скорости. «Саутвинд» свернул с I-10 в Тонопах.

Чарли бросает на Мустафу многозначительный взгляд, потому что оба понимают, что это значит. Рангнекар и Хоук хотят уединённого места, подальше от всякой вероятности столкновения с кем бы то ни было, где они смогут прицепить спутниковую тарелку и заняться делом.

Гэри Гринуэй, старший здесь, позволил себе договориться об экстренном предоставлении вертолёта Управлением по делам индейцев, которое управляет огромной индейской резервацией папаго, расположенной сразу к юго-западу от Каса-Гранде. Машина, вместе с пилотом, ждёт на стоянке у отеля вдоль Норт-Френч-стрит. Перелёт до Тонопаха должен занять меньше тридцати минут. Когда Чарли и Мустафа прибудут туда, полноприводная машина дорожной полиции Аризоны будет ждать их на пустыре вдоль дороги Индиан-Скул, через улицу от заправки Shell.

В лифте Мустафа говорит:

— Они меня просто бесят.

— Кто? — спрашивает Чарли.

— Гринуэй и остальные трое.

— Они сделали свою работу, — говорит Чарли.

— Сидят там, набивают рожи и заливаются пивом, пока мы носимся от одной чёртовой точки к другой.

— Потому что нам надо прикрыть задницу, помнишь? И никто не будет прикрывать её так усердно, как мы.

— Всё равно бесят — со своими нимбами. У тебя нет нимба, Чарльз.

— И у тебя тоже, друг мой.

Когда они выходят на первый этаж, Чарли добавляет:

— Может, тебе хватит бенни.

— Чуть позже, ещё одну, — говорит Мустафа. — Чувствую: если не приму ещё одну, у меня зубы прямо из головы расплавятся.

Вертолёт — четырёхместный Robinson R44 Raven. Пилота зовут Синтия Красный Койот; выглядит она совсем не так, как должна бы выглядеть Дейзи Бьюкенен, но всё равно будоражит Мустафу.

Когда они взлетают в сторону Тонопаха, у Чарли звонит смартфон.

16

Используя два компьютера, незваный гость скачивает все двадцать шесть траншей файла «потенциальные жертвователи». Вместо того чтобы выйти из системы АНБ, он переходит к файлу Фонда «Дидерик Деодатус», помеченному как ЖЕРТВОВАТЕЛИ ПО ЗАВЕЩАНИЮ; в нём 9410 имён в двадцати трёх траншах, — и он начинает высасывать и эти данные.

Он уже скачивает пятнадцатый транш на одном компьютере и двадцатый — на другом, когда Ленни Мортон, сидящий в двух рабочих местах от Фелисити Сперлинг, спокойно объявляет:

— Сетевой операционный центр военной связи его засёк, — и от этих слов Фелисити и вся гиковская команда вокруг неё словно бьются током. Ленни считывает со своего экрана широту и долготу, затем говорит:

— Округ Марикопа, Аризона. В двенадцати целых четырёх десятых мили к северу от крошечного городка под названием Тонопах — похоже, на грунтовке или гравийной дороге в месте, которое выглядит совсем уж безлюдным.

Чувствуя себя так, будто врезала дальний хоум-ран при загруженных базах, Фелисити хватает телефон, звонит агенту Чарльзу Уэзерваксу и повторяет ему эту информацию.

Рангнекар всё ещё выкачивает данные из файла «жертвователи по завещанию», но пик момента уже пришёл и прошёл. Все отходят от её рабочего места, кроме Грегора, который подбирает её пакетик с морковными палочками и тырит пару штук.

— Это было офигенно круто, — говорит он, хрумкая морковкой; его слабый подбородок как-то дёргается в её сторону.

Не отвечая, Фелисити забирает у него пакет Ziploc и запечатывает.

Грегор так ничего и не понимает.

— Ты всё время работаешь. Возьми завтра выходной, давай что-нибудь вместе сделаем.

Фелисити лезет в свою недавнюю подростковость за порцией язвительности.

— Ты не хочешь со мной ничего делать, Грегор. У меня «крабы».

Лицо его светлеет.

— Обожаю крабов. Ты готовь, а я принесу хорошее белое вино.

17

Голос Викрама затрещал у Джейн в наушнике:

— Иди сюда, быстро.

Она прошла в заднюю часть автодома и сдвинула дверь.

— Что такое?

— Нас выследили. Они уже едут.

— Отцепляй спутник, а я поведу.

— Нет. План меняется. У меня почти всё.

— Так быстро?

— Через пару минут всё будет. Останемся на аплинке, доберём остаток и оставим автодом здесь. Начинай отцеплять «Эксплорер».

С не меньшей надеждой, чем страхом, с благодарностью за обещание победы — и всё же содрогаясь при мысли о том, какой ценой она может достаться, — Джейн снова вышла вперёд, взяла фонарь и ящик с инструментами из-за кресла второго пилота и шагнула в тёплую, залитую звёздным светом ночь.

Она проработала всего две-три минуты, когда в «Саутвинде» загорелись все лампы. Мгновение спустя появился Викрам и стал ей помогать.

— Если они могут задействовать дорожную полицию, — сказал он, — патрульные быстро примчатся к нам прямо от межштатной трассы.

— Даже не сомневайся. У них щупальца повсюду. Они могут использовать кого угодно.

У «Эксплорера» все четыре колеса уже стояли на земле.

Отсоединяя дополнительные провода стоп-сигналов, Джейн сказала:

— Я тут закончу. Принеси мою сумку и всё, что ты не хочешь оставлять.

— Только один ноутбук, — сказал он и поспешил обратно внутрь.

18

Помощники шерифа наконец позволили Луизе Уолтерс уйти домой из «Хорсменс-Хейвена», хотя настаивали, чтобы она шла пешком, а не ехала на «Форде» с двухрядной кабиной.

Когда Портер Крокетт открыл ей заднюю дверь, откликнувшись на стук, она вошла в тамбур-прихожую в состоянии сильнейшего возбуждения.

— Они все совсем с ума посходили: посадили город на карантин и ни слова не говорят почему, только суют под нос фотографию твоего друга. Прямо гестапо в каком-то старом кино. Это вообще всё ещё Америка, а?

— Может, уже и не совсем, — сказал Портер, помогая ей снять пальто. — Том знает. Он объяснит.

Она села на скамью, чтобы стянуть сапоги.

— Они до сих пор держат в ресторане тех, кто был там утром. Не дают сесть в машины и разъехаться по домам. Когда Карл Фольк попытался уйти, стало по-настоящему мерзко. Портер, они дубинками свалили его на пол, волоком утащили к столу и приковали к нему наручниками, чтобы он не мог встать. Эти люди ведут себя так безумно — многих из них я знаю почти всю жизнь, а теперь они как чужие.

Руки у неё дрожали, когда она надела пенни-лоферы, которые оставила здесь раньше.

— Где он?

— На кухне. Мы только перекусили. Жалюзи опущены. Никто его не увидит. Они уже обыскивали дом, но мы их перехитрили.

Луиза пошла на кухню, Портер — следом, и Том Бакл поднялся из-за стола, где пил кофе из кружки.

— Миссис Уолтерс, мне так жаль из-за неприятностей, которые я вам доставил.

— Да не ты неприятность, молодой человек. Это эти помощники шерифа, взбесившиеся, до чёртиков меня перепугали. И как бы вы с Портером ни сумели их перехитрить, будем надеяться, что получится и снова. На главной улице они снова начинают обыскивать все места, которые уже обыскивали.

19

Джейн — за рулём «Эксплорера». Викрам вцепился в поручень над окном пассажирской двери. Очереди гравия барабанили по днищу. Они скакали по изрытому колеями ландшафту пустыни Сонора.

Она не гасила фары, потому что вряд ли аркадийцы успеют так быстро найти вертолёт достаточно близко, чтобы поднять его в воздух и начать поиски с воздуха. Скоро — но не сейчас.

— Ты уверен, что файл «потенциальные жертвователи» — это и есть список тех, кого они укололи?

— Ты говорила про Бута Хендриксона: когда ты его сломала, он сказал — больше шестнадцати тысяч.

— Да.

— В списке «потенциальные жертвователи» — шестнадцать тысяч девятьсот двенадцать. А ещё есть «жертвователи по завещанию». Обычно это означает людей, которые завещали деньги. Но эти ублюдки вкладывают в это другое. Я подозревал: это список тех, кого отобрали на самоуничтожение. Девять тысяч четыреста десять человек. Джейн… Я проверил Ника. Его имя там было.

Чувства на миг застряли у неё в горле.

— Список Гамлета.

В трёх милях к северу от того места, где они оставили автодом, Викрам сказал:

— Вон оно, — и указал на пирамидку из рыхло наваленных камней, отмечавшую развилку.

Гравийная дорога уходила на северо-запад и через двадцать две мили выводила к городку Агила и к шоссе США 60 — старому федеральному шоссе без разделительной полосы; если поехать по нему на запад, оно провело бы их между горами Харкуахала и Харкувар, в округ Ла-Пас.

Грунтовка направо вела строго на северо-северо-восток — примерно восемнадцать миль, мимо гор Валтчер. Она тоже выходила к шоссе США 60 — чуть западнее более крупного Уикенберга, где жило чуть больше семи тысяч человек.

— Фары тебе понадобятся всю дорогу, — предупредил Викрам, когда она свернула на грунт. — По моим данным, если ветер не замёл следы, тут должны быть колеи, по которым можно идти. И ещё: вроде бы каждую милю должна быть маленькая пирамидка, отмечающая маршрут, но кто знает, следит ли за ними вообще кто-нибудь из тех, кто этой дорогой пользуется.

Разгоняясь, Джейн сказала:

— И кто, чёрт возьми, вообще ею пользуется?

— Да чтоб я знал. Наверное, в такой час — никто. Ночью легко потерять эту колею даже с фарами — и, может быть, потом уже так и не найти её снова.

— Я буду объявлять каждую милю, — сказала она. — А ты мне отмечай пирамидки.

Несмотря на растрескавшийся, изрытый кратерами ландшафт, огрубевший за тысячелетия, Джейн могла держать «Эксплорер» на шестидесяти милях в час и всё равно удерживать дёргающийся руль. Значит, новую пирамидку они должны видеть каждую минуту.

В боковом свете фар то тут, то там вставали высокие кактусы сагуаро — как скорбные кающиеся или разгневанные грешники, с поднятыми руками, будто они то ли молили о божественном милосердии, то ли проклинали небеса.

— То письмо, которое я отправил тебе через спутник, — сказал Викрам. — Этот Дугал Трэхерн. Это он ходил с тобой на ранчо Шенека в Напе?

— Да, но я не думаю, что он может быть в Уикенберге. Пару недель назад рэйшоу прострелил его очень серьёзно. Миля.

После короткого колебания Викрам сказал:

— Пирамидка.

На участке шоссе США 60 длиной в семьдесят девять миль — от крохотной Бренды на восток до Уикенберга — мог быть выставлен патруль округа: возможно, даже два, но вряд ли. Однако этот отрезок дороги был таким длинным и пустынным, что шансы на то, что патруль окажется достаточно близко и перехватит их в конце этой грунтовки, были не из тех, на которые игрок станет ставить деньги.

— Миля, — сказала она.

— Пирамидка, — почти сразу ответил он.

До шоссе США 60 оставалось меньше пятнадцати минут.

Хотя сердце у Джейн колотилось и работало с натугой, она не боялась ни встретить впереди копа, ни того, что их догонят сзади. Её быстрый пульс отбивал ритм ужаса куда большего, чем всё, что могли внушить аркадийцы или ничего не подозревающие власти, которые им помогали.

20

К тому времени, как вертолёт приземляется в Тонопахе, возле заправки Shell, которая выглядит как социальный центр городка, Чарли Уэзервакс уже всё просчитал — благодаря карте, которую пилот, Синтия Касный Койот, вывела на своём GPS специально для него.

Рангнекар и Хоук выбрали север округа Марикопа в качестве места для своей спутниковой атаки — потому что отсюда рукой подать до Каса-Гранде, где им доставили «Саутуинд», и потому что здесь так глухо, что при необходимости они могли бы затаиться на день-другой, не привлекая внимания, возможно — вообще никому не попавшись на глаза.

Но они приехали сюда ещё и потому, что сеть гравийных дорог и даже несколько вполне проезжих грунтовок дают множество путей отхода в необъятные пространства округов Ла-Пас, Мохаве и Явапай — малонаселённых и, следовательно, слабо контролируемых. Под покровом ночи они рассчитывают бросить автодом и на «Эксплорере» раствориться в этой пустоши прежде, чем власти успеют собрать большое количество офицеров, необходимое для оцепления района.

Или же именно так они хотят, чтобы думал Чарли. Но опыт обмана у него велик, ещё с детства, и он убеждён: вместо этого они перейдут на грунтовку, которая выведет их к шоссе США 60, к западу от Уикенберга. Интуиция подсказывала бы, что они избегут даже проезда через городок, где есть небольшой участок шерифского управления, как в Уикенберге, но Чарли — мастер контринтуитивных ходов, которые раньше не раз приносили ему удачу.

Помощник шерифа Вон Кули, в служебном Jeep Cherokee управления шерифа, ждёт, когда вертолёт коснётся земли в Тонопахе.

Мисс Красный Койот считает Управление по делам индейцев слишком важной структурой, чтобы оказывать дальнейшую помощь правоохранителям. Она заявляет, что не может участвовать в ночных поисках, потому что её вертолёт не оснащён ни инфракрасной аппаратурой, ни приборами ночного видения. На уговоры и угрозы Чарли она не реагирует и улетает с такой самодовольной улыбкой, что ему хочется отрезать ей губы.

Пока Чарли приказывает Кули предупредить участок в Уикенберге, чтобы те высматривали металлически-серый Explorer Sport, Мустафа аль-Ямани запивает ещё одну таблетку-крестик последней тёплой газировкой из своей бутылки «Маунтин Дью».

21

Проведя свою хлопотливую жизнь в зелени Сан-Диего и окрестностей, на берегу необъятного моря, Шарлин Дюмон не очень-то понимала, что думать об Уикенберге. Высокие пальмы с короткими лохматыми кронами. Тонконогие деревца с мелкой, тусклой листвой. Гороховый гравий там, где она ожидала увидеть траву. Повсюду — низкие бежевые и песочного цвета здания, словно месяцы стоградусной жары, десятилетие за десятилетием, «усадили» их, опустили с прежней высоты. Асфальтовые улицы выжжены до серого, и по ним тянутся извилистые полосы — там, где смолой заливали трещины, оставленные солнцем. И повсюду столько открытого пространства — широкие улицы, широкие участки, пустыри, — что это давало ей бодрящее ощущение свободы, но оно то и дело сменялось таким же тревожащим ощущением пустоты, одиночества.

Она приехала засветло из Финикса, по указаниям Джейн в её письме Дугалу, ведя арендованный внедорожник — GMC Terrain Denali. Шарлин обошла городок и днём, и после темноты, всегда держала при себе одноразовый мобильник — в сумочке.

К тому времени, как телефон зазвонил в 10:22, она была в своём номере в Best Western и смотрела кабельные новости. Там как раз шёл сюжет о Джейн Хоук: её представляли демонической, помешанной на убийствах ведьмой, утверждали, что она убила мужа и, скорее всего, своего пропавшего маленького мальчика. Подача была такой напористой, лихорадочной, что лишь полный болван мог бы счесть это чем-то иным, кроме пропаганды. Шарлин Дюмон не была болванкой, но знала: болванов вокруг полно, и они поверят каждому слову этой чепухи, — так что к моменту звонка у неё уже не осталось никакой способности радоваться, и вместо этого она чувствовала, будто пустота пустыни Сонора просочилась в неё.

Она приняла вызов.

— Алло?

— Шарлин?

— Единственная и неповторимая.

— Я благодарна за это больше, чем ты можешь представить.

— Благодарностей не надо, детка. Наш общий друг говорит, что хотел бы, чтобы ты была его дочерью, а я-то уж точно хотела бы, чтобы мой папаша был таким, как он, — так что, выходит, мы с тобой сёстры.

После паузы Джейн сказала:

— Я постараюсь сделать всё, чтобы ты вошла в это и вышла из этого с как можно меньшим риском.

— Если я в деле — значит, в деле, — сказала Шарлин. — Точно так же, как твой потенциальный папочка с людьми: так что брось это. Что тебе нужно?

— Городская библиотека в нескольких кварталах от тебя.

— Знаю. Погуляла по городу, осмотрелась.

— За ней — парковка, напротив торгового центра. Через сколько ты сможешь встретиться со мной там?

— Через пять минут.

— В мотель ты не вернёшься.

— Кровать жёсткая, номер чистый, но для Уикенберга я слишком городская девочка. Я уже чувствую, как набиваюсь пустынным песком.

— Со мной будет мужчина, так что не пугайся, когда увидишь его. Я бы хотела, чтобы он был мне братом, так что, может, и тебе тоже.

— Семейка у нас разрастается, — сказала Шарлин. — Увидимся через пять.

22

Мустафе аль-Ямани кажется, что Fleetwood Southwind, стоя здесь, в ночной пустыне, потеет, словно огромный зверь. Он источает свет — словно это и есть пот. Яркость внутри автомобиля вытекает наружу, как жидкость, разливается по сухой земле и собирается бледными лужицами.

Пока Чарли и помощник шерифа Кули быстро обыскивают автодом, Мустафа стоит у одной такой лужицы света, ожидая увидеть своё отражение — как увидел бы его в яркой воде, — но никакого второго Мустафы, глядящего на него снизу, нет. Есть только один Мустафа — блестящий от собственного пота; сердце у него держит «покой» на сотне ударов в минуту, если не больше. Во рту сухо. Глаза зудят. Одежда измята, припорошена пылью — негодная для приличного общества Лонг-Айленда или где там ещё собираются элиты; а кислая вонь пота — это не тот мужской аромат, который приемлем в каких бы то ни было кругах, куда он стремится.

По природе Мустафа не злой — уж точно не настолько, насколько Чарли Уэзервакс всегда где-то на клеточном уровне бушует яростью, — но сейчас Мустафа так же зол, как и напуган. Нервный, взвинченный, он чувствует себя так, словно бежит на месте, пока мир рушится у него за спиной, и там распахивается пустота, из которой ему не уйти. Правильные туфли и носки, правильный галстук, правильный мужской аромат — ничто из этого не даёт ему преимущества в этой ситуации. Он понимает: его злость, страх и нервная дрожь связаны скорее с тем, что он сидит на бензедрине, чем с неудачами, которые им пришлось пережить, — но от этого его чувства не становятся ни менее важными, ни менее настоящими.

Он хочет убить кого-нибудь. Он понимает как никогда прежде то облегчение, которое, должно быть, испытывает Чарли, когда валит таких, как Уго Чавес или Хесус Мендоса. Жизнь то и дело бросает на пути валуны — яростные выкрутасы судьбы, — и ничего не остаётся, кроме как карабкаться вокруг них или через них; но никакого облегчения не получить, просто упрямо продираясь дальше. Однако когда ненавистное препятствие — другой человек, тогда уровень стресса может рухнуть, и с несколькими потраченными пулями приходит глубокое, почти физическое облегчение.

Чарли и помощник шерифа выходят из автодома, гасят за собой свет. Теперь уже темнота кажется жидкостью: она обтекает Мустафу, как угрожающая приливная волна.

Чарли торопится, и Jeep Cherokee поведёт помощник шерифа Кули, так что Мустафа садится на заднее сиденье один. Ему хотелось бы быть за рулём. Поскольку сзади ему нечего делать, его взвинченность растёт — страх, отчаянная жажда облегчения. Темнота в нише для ног кажется ему чем-то живым: будто она ползёт вверх по его голеням.

Пока они несутся на север, съезжают с гравийной дороги и берут на северо-восток по грунтовке, в сторону Уикенберга, Мустафа обдумывает, не выстрелить ли Кули в затылок и не перехватить ли руль. Он знает, что это плохая идея: Cherokee может потерять управление и разбиться. А даже если бы этого не случилось, тогда на заднем сиденье оказалось бы слишком много биологических «остатков», в которых Мустафе пришлось бы сидеть, ещё сильнее пачкая свой дорогой костюм. К тому же Кули — не серьёзное препятствие, а лишь раздражитель, потому что упёрся в то, что поведёт сам; и убийство Кули может не принести желанного облегчения.

Мустафе придётся подождать. В Уикенберге он найдёт кого-нибудь, кого можно убить. А до тех пор ему придётся ждать. Он ёрзает на заднем сиденье. Ему всё время хочется спросить: Мы уже приехали? Ну? Сколько ещё до места? Но он держит себя в руках. Он хорошо умеет контролировать свои порывы. Ему хочется принять ещё одну бенни — но он не принимает. Он, возможно, и вовсе не стал бы принимать, будь у него хоть немного «Маунтин Дью», чтобы запить.

23

Старинного вида фонарные столбы на парковке за библиотекой стояли далеко друг от друга. Джейн припарковала «Эксплорер» как можно дальше от одного из них, хотя и не нашла места, где тени были бы такими глубокими, как ей хотелось.

Если у библиотеки и были камеры наблюдения, то они были направлены на двери. На парковке камер не оказалось.

Торговая зона на другой стороне Ист-Явапай-стрит была закрыта. Казалось, Уикенберг — городок, который рано ложится спать, и в этот час улицы почти не были загружены.

Пока они с Викрамом ждали Шарлин Дюмон, Джейн не могла перестать думать о Корнелле Джасперсоне — одном из хранителей мальчика. Корнелл был ярым поклонником Пола Саймона; в его музыке он находил путеводную нить для своей трудной жизни. В минуты, когда ему было страшно и он впадал в унылый пессимизм, он иногда повторял строчку из песни — и теперь она снова и снова звучала у Джейн в голове: Чем ближе твоя цель, тем больше ты ускользаешь, скользя прочь…

Когда Terrain Denali въехал на парковку со стороны улицы, Викрам открыл заднюю дверь «Эксплорера», а Джейн подвела Шарлин на её внедорожнике вплотную к ним, чтобы быстрее перебросить багаж.

Две минуты спустя они уже выезжали с парковки у библиотеки и направлялись на юг по шоссе США 60. Ещё миль сорок — и они окажутся в западных пригородах Финикса.

Конечно, чем ближе твоя цель, тем больше ты ускользаешь, скользя прочь…

24

Чарли Уэзервакс проделал долгий путь — от люкса в Peninsula Hotel в Беверли-Хиллз до этой пустынной глуши, оставив за собой три трупа. Это не считая тех смертей, что случились во время налёта в Ногалесе: они идут не на его счёт — ни в заслугу, ни в вину, — а на счёт Энрике де Сото. Всё это уложилось в неполные тридцать часов, хотя Чарли кажется, будто с тех пор, как он был в «Пенинсуле», прошёл месяц. Отчасти это искажение времени — следствие коктейля «декс-мет», которым он отгоняет сон, но ещё оно связано с тихим отчаянием, возникающим из неотвязного ощущения, что он вошёл в долгую спираль смерти.

Позади городской библиотеки Уикенберга, на парковке, стоит патрульная машина шерифа, когда туда прибывает помощник шерифа Кули — с Чарли и Мустафой. Диспетчер сообщил Кули по пути, что Explorer Sport найден брошенным.

Помощники шерифа держатся на расстоянии, уступая юрисдикцию ФБР, а Чарли с Мустафой изображают обыск «Эксплорера» в поисках улик. На деле же, проверяя пространство под сиденьями, заглядывая в бардачок и поднимая коврик в багажнике, чтобы осмотреть нишу запасного колеса, они не ждут найти ничего интересного; всю эту комедию они разыгрывают главным образом затем, чтобы поговорить с глазу на глаз, вполголоса.

— Наша задача была найти Викрама Рангнекара, — говорит Чарли. — Верно ведь, только Рангнекара?

— Верно, — соглашается Мустафа, энергично кивая. — Именно так, именно. Вы попали в точку — в самую точку, точно.

— Так кто, кроме тебя и меня, точно знает, что Рангнекар нашёл Джейн Хоук и работает с ней?

— Верна. Верна Эмбой. Она была с вами, когда вы допрашивали Ганеша. Она не в моём вкусе, но я бы хотел увидеть её голой.

— Бенни больше не жри, — предупреждает Чарли.

— Нет. Не буду. Если приму ещё одну — я схлопнусь.

— Эмбой, скорее всего, расскажет своему напарнику, Элдону Клокеру.

— Но они дали клятву молчать о том, что случилось на том складе, — напоминает Мустафа.

— Мы хоть слово сказали о Джейн Хоук Гэри Гринуэю или тем троим в Каса-Гранде?

— Нет, нет, ни слова, нет, никогда, — настаивает Мустафа.

— Уго Чавес знал, но с ним говорили только мы.

— Да, только мы, и он мёртв, очень мёртв, — сказал Мустафа. — Нам придётся убить Эмбой и Клокера.

— Разумеется, — соглашается Чарли, — но это может подождать до завтра или послезавтра. Сейчас нам нужна легенда для руководителя ячейки.

— Какая у нас легенда? — спрашивает Мустафа.

— Мы всё ещё идём по горячему следу Викрама Рангнекара, и благодаря тому, что нам сказал Чавес, у нас есть основания полагать, что, воспользовавшись спутниковой тарелкой и бросив автодом, он собирался добраться до безопасной квартиры.

— Безопасной квартиры? Какой квартиры? Где? Где эта безопасная квартира?

— Не знаем. Но у нас есть зацепка, слабая зацепка, и мы проверим её завтра, как только немного поспим.

— Но у нас нет никакой зацепки, никакой, вообще никакой, и Рангнекар мог уйти куда угодно, — тревожится Мустафа. — Так что мы будем делать завтра?

— Притворяться. А что ещё? Финикс — большой город. Никто не сможет винить нас, если Рангнекар в нём растворится.

— Зачем ему ехать в Финикс?

Чарли вздыхает.

— Потому что это ближайшее место отсюда, где мы можем снять номера в четырёхзвёздочном отеле.

— Да, понимаю. Понимаю. Вы гениальны, Чарльз.

— Знаю.

Они заканчивают своё представление с обыском «Эксплорера» и жестом подзывают помощников шерифа. Чарли просит, чтобы машину забрали на штрафстоянку у шерифского управления и держали там, пока ФБР не сможет договориться и забрать её себе. Он просит помощника шерифа Кули отвезти их в Arizona Biltmore в Финиксе — примерно в часе езды, — и вскоре Кули получает разрешение начальства сделать это.

Выезжая из Уикенберга, Чарли звонит Гэри Гринуэю в Holiday Inn в Каса-Гранде. Он велит Гэри и ещё троим аркадийским агентам пригнать «Субёрбаны» в Финикс, ехать около часа, снять для себя номера где-нибудь ещё, не в «Билтморе», и быть готовыми встретиться в девять утра.

Вторым звонком — аркадийскому куратору в Министерстве юстиции — он договаривается, чтобы их с Мустафой багаж, который всё ещё лежит в их номерах в Peninsula Hotel в Беверли-Хиллз, ночью самолётом отправили в Финикс и доставили в «Билтмор» ровно к семи утра.

Какой бы жуткий дерьмошквал ни надвигался, всё равно есть в этом что-то пьянящее: быть революционером, когда правительство, которое ты намерен свергнуть, щедро обеспечивает тебя любой мыслимой роскошью за свой счёт.

25

Эфрате Соненберг было девяносто лет, но она ещё держалась бодро и могла быстро подниматься и спускаться по потайной лестнице, заботясь о нуждах и удобстве своих гостей: красавца мистера Ригговица, странного, но милого Корнелла Джасперсона, дорогого мальчика и двух воспитанных собак.

Тайный подвал был оборудован четырьмя кроватями — на одну больше, чем требовалось сейчас. Раньше Эфрата сняла с матрасов пластиковые чехлы от пыли, которые закрывали их долгие годы. До приезда гостей она и её дочери, Орли и Нофия, застелили кровати свежими простынями и наволочками. В ванной они оставили достаточно полотенец и туалетных принадлежностей, а холодильник заполнили едой. На всё время собаки должны были оставаться наверху, где Эфрата и Нофия — прожившая здесь четыре года, со смерти Виктора, её мужа, — могли за ними присматривать.

Орли и Нофия, Корнелл и красавец мистер Ригговиц сидели за столом: поздно перекусывали и играли в карты — Эфрата обнаружила, что это надёжный способ успокоить нервы.

Мальчик был в пижаме, в постели; несмотря на поздний час, он не мог уснуть, сидел, прислонившись спиной к изголовью, и держал большой стакан с рутбир-флоутом, который Эфрата сделала для него. Она сидела рядом, на стуле, с книжкой сказок в руке, но Трэвис был слишком полон вопросов, чтобы слушать волшебную историю.

— Зачем вы спрятали целый подвал? — спросил он.

— Ну, потому что долгое время в моём детстве я каждый день жила в страхе.

— Из-за подвала? Там было чудовище?

— Нет, не из-за подвала. Я боялась тех, кто мог найти меня — прячущуюся в подвале. Я, видишь ли, немного сумасшедшая.

Он наклонил голову и недоверчиво посмотрел на неё.

— Вы не выглядите сумасшедшей. А рутбир у вас вкусный.

— Ну, я достаточно сумасшедшая, поверь. Я так и не избавилась от того страха. Вообще никогда от него не избавилюсь. Даже здесь, в прекрасной Америке. Я всегда хотела иметь место, где можно спрятаться — или спрятать других, — если мир станет темнее. Это сложная история, милый, и слишком страшная для ребёнка твоего возраста.

Он зачерпнул из стакана немного мороженого.

— А как вы сделали тут подвал и сохранили это в секрете?

— Когда мы с моим мужем, Сэмом, построили этот милый дом, подвал вовсе не был тайным. Но мой Сэм потакал мне. Всегда. Он был самым добрым, самым мягким человеком. Мы спроектировали всё так, чтобы потом лестницу можно было спрятать, а всё здесь внизу — стереть из памяти.

— Но зачем? — снова спросил он. — Скажите. Я не из пугливых. Я же фэбээровский мальчишка, знаете.

Она долго смотрела на него, потом отложила книгу.

— Когда я была ребёнком — примерно вдвое старше тебя…

— Давно это было?

— Ну, наверное, почти восемьдесят лет назад.

— Ух ты! Вы правда очень старая.

Она тихонько засмеялась.

— Да, правда. Иногда мне самой удивительно, как я стара. Так вот, это было в Голландии. Всю мою семью спасли, когда добрые люди спрятали нас в части своего подвала, которую они заложили стеной, чтобы никто не знал, что она там есть.

— А где Голландия?

— В Европе, полмира отсюда.

— А от кого вы прятались?

— От нацистов. Ты о них слышал?

— Нет. Я слышал про вампиров и оборотней. Но я не думаю, что они настоящие. Нацисты были чудовищами?

— Да, милый. Они были страшными чудовищами.

— Они хотели вас съесть?

— По сути, да — именно этого они и хотели. А теперь допивай свой рутбир. Поздно, а растущим мальчикам нужен сон.

Когда он доел угощение, она взяла у него пустой стакан, отставила в сторону, укрыла его и поцеловала в лоб.

Он протянул руку и положил ладонь на её руку.

— Я рад, что чудовища вас не съели.

— Спасибо, Трэвис. Я люблю думать, что они сломали бы об меня зубы, если бы попробовали.

— А вы думаете, они съедят меня?

— Ни за что, солнышко. Здесь ты в безопасности. Здесь нет чудовищ.

— Моя мама где-то там, одна, и я знаю: они очень хотят съесть её.

Хотя родители Эфраты выжили, её бабушки и дедушки, которых она так любила, погибли. Память об этой утрате мешала ей быть Поллианной хоть в какой-то мере, но она верила в то, что говорила мальчику.

— Милый, там, снаружи, есть целый мир людей, которые любят твою маму, людей, которые даже никогда с ней не встречались, но почему-то знают её правду; и когда она попросит о помощи, я уверена, всегда найдутся люди, которые встанут рядом с ней, когда она будет в них нуждаться.

26

Пока патрульная машина едет в Финикс — Чарли один на заднем сиденье, Мустафа впереди рядом с помощником шерифа Кули, — Чарли получает срочный зашифрованный звонок от своего руководителя ячейки, Раймундо Кортеса, генерального прокурора штата Калифорния. Он язвительный мудак, но Чарли обязан перед ним отчитываться.

Кортес сообщает, что техно-аркадийский центральный комитет несколько минут назад узнал: среди почти бесконечных океанов данных, хранящихся в ютовском комплексе АНБ, есть исчерпывающий файл по благотворительному фонду, служащему прикрытием деятельности революции. Каким-то образом Викрам Рангнекар связал этот фонд с революцией. Теперь у него есть местоположения всех лабораторий, имена каждого аркадийца и имена каждого несчастного плебея, которому выебали мозги.

— Где ты, мать твою, сейчас? — спрашивает Кортес.

— Едем в Финикс, осталось меньше часа.

— Скажи, что ты не изображаешь своего инспектора Клузо. Скажи, что у тебя есть зацепка.

— Он там, — врёт Чарли. — В Финиксе.

— Рангнекар?

— Да. Я сейчас не в том положении, чтобы говорить свободно.

— К чёрту. Говори. Где этот мелкий блевотный ублюдок? Где в Финиксе?

— На безопасной квартире, — врёт Чарли.

— Адрес?

— Мы просто знаем, что есть безопасная квартира в Финиксе.

— Источник кто?

— Этот тип, Чавес, который пытался уйти от налёта, который мы провели в Ногалесе. На мотоцикле перевернулся. Был смертельно ранен. У нас было всего несколько минут с ним, прежде чем он ушёл.

Кортес в ярости и, возможно, в панике.

— И это всё, что ты выжал из этого подонка? Какая-то херня про безопасную квартиру, которая может быть где угодно в Финиксе? Финикс — это сколько там — шестой, мать его, по величине город в стране? Ты мне что, иголку в стоге сена суёшь? И это всё, что у тебя есть?

Потому что он ясно видит мысленным глазом ампулу с янтарной жидкостью, уходящую в вену у него на руке, Чарли тянет время, подпирая одну ложь другой. Финикс он знает плохо, так что ссылается на ту часть города, с которой хотя бы отдалённо знаком.

— Чавес сказал: в пределах пешей доступности от здания капитолия штата. Это всё, что он знал.

Злость Кортеса набухает.

— Пешей доступности? А как этот мудак определяет пешую доступность? Шесть кварталов? Десять? Двенадцать?

— Я не могу у него спросить, сэр. Он мёртв. Но наша цель где-то в пределах пешей доступности от капитолия — он на Уэст-Джефферсон-стрит, между Семнадцатой и Восемнадцатой авеню.

— Мы затопим этот район, — объявляет Кортес. — Вбросим туда всех, кто у нас есть, но такую большую операцию до утра не развернуть. Если он сорвётся, пока мы не запечатаем периметр, мы все в полной жопе — все, включая тебя, Уэзервакс.

Нужна третья ложь.

— Чавес думал, что наша цель пробудет на безопасной квартире как минимум неделю.

— Вот это ты вдруг вспомнил? Не подумал, что такая мелочь могла иметь значение?

— Извините, сэр. Я устал. Измотан. Выжат. Мы с напарником не спали с пятницы после обеда. Мы едем в отель.

С выжигающим сарказмом Раймундо Кортес говорит:

— Герои революции. Ладно, поспите. Но чтобы к восьми утра были готовы выкатываться.

Он обрывает звонок.

Насколько знает Чарли, Викрам Рангнекар и Джейн Хоук сейчас уходят на северо-запад от Уикенберга к Кингману. Или на север — к Прескотту. Или на северо-восток — к Флагстаффу.

Развернувшись на штурманском сиденье, чтобы посмотреть назад на Чарли, Мустафа спрашивает:

— Проблемы, Чарльз?

— Ничего такого, с чем мы не справимся, — врёт Чарли, надеясь выйти из этой истории таким же благоухающим, как его жадные, лживые родители, которые так преуспели, протискиваясь по жизни на лжи.

27

Первый мотель на западной стороне Финикса мог предложить всего два свободных номера. Во втором свободных номеров было больше, но они не шли подряд. Третий мог дать Джейн три номера рядом, с внутренними дверями. Всё ещё оставаясь Лесли Андерсон, она предъявила удостоверение и заплатила наличными вперёд, как бы между прочим упомянув, что путешествует с братом и сестрой, — и семейство Андерсонов сразу становилось мультикультурным чудом.

Она взяла средний номер: Викрам — севернее, Шарлин — южнее. Вместе они разгрузили GMC Terrain Denali незадолго до полуночи.

Вытаскивая сумки из внедорожника, Джейн сказала:

— Викрам, ты можешь прямо сейчас развернуть ноутбук и посмотреть данные, которые скачал на эти флешки?

— Да, конечно.

— Ты можешь искать эти имена по географии?

— Минутку.

Она сказала ему, что именно ей нужно.

Пока Викрам относил сумки в их номера, Джейн положила руку Шарлин на плечо.

— Не засыпай сразу. Мне нужно поговорить с тобой — только ты и я — минут через тридцать. Хорошо?

— Милая, если бы бессонница была страной, я была бы королевой. Приходи ко мне когда захочешь.

Разгрузив оставшийся багаж, Джейн взяла в нише с автоматами банку колы и ведёрко льда. На поклоняющийся двум крупным мотылькам свет снова и снова бросались их мягкие тела — к четырём утопленным в потолок лампам, квартету богов, равнодушных к их желанию принести себя в жертву.

В своём номере она достала из чемодана пинту водки Belvedere, взяла в ванной стакан и сделала себе крепкий напиток. Он был нужен ей, чтобы смазать ход мыслей. И чтобы подбодрить себя. Не в силах перестать слушать, как лёд звякает в стакане, она поставила напиток на маленький столик у кресла.

Она отперла первую из двух внутренних дверей и тихонько постучала во вторую. Викрам отпер её, и они смотрели друг на друга через двойной порог.

Позади него, в по-другому тёмной комнате, экран ноутбука светился, как мистический инструмент, через который оракул предвидит будущее.

Отвечая на вопросы, которые Джейн задала, пока они разгружали внедорожник, Викрам говорил тихо, словно события загнали его в состояние острой настороженности и подозрительности и теперь ему казалось, будто даже случайно выбранный мотель может оказаться «точкой прослушки», где дежурят их враги.

— Да, в столице штата, вроде Финикса, аркадийцев больше, чем в других городах. И из десяти крупнейших городов страны по численности населения Финикс — единственный, который одновременно является столицей штата. Чем менее важен штат, тем меньше контингент. Аризона важна, Финикс важен, так что в правительстве штата, в промышленности и в медиа — сто сорок девять аркадийцев, в отличие от шестнадцати на весь штат Вайоминг.

Она поймала себя на том, что тоже говорит почти шёпотом.

— А сколько обращённых — с имплантами в мозгу?

— Из почти семнадцати тысяч обращённых двести восемьдесят шесть — в агломерации Большого Финикса. Зачем тебе это знать?

— У нас есть доказательства. Все эти имена, которые ты нашёл. Файлы исследований, которые я взяла в доме Бертольда Шенека в Напе, компрометирующие видео из поместья Анабель Кларидж. Но теперь… что дальше? Как мы донесём правду до людей? Кому можно доверять?

— Я бьюсь над тем же вопросом.

— Есть идеи?

Он не ответил сразу. Всегда бывший «вечным двигателем» — бодрым, кипучим, — теперь он выглядел глубоко усталым. В его серьёзности было что-то от палача с совестью, который понимает: контрреволюция необходима, чтобы не дать аркадийскому движению поработить страну, а потом и весь мир, — но который также знает, что неизбежно будет много насилия и что, возможно, ни для него, ни для Джейн не найдётся безопасной гавани.

Наконец он сказал:

— Есть несколько мыслей. Мне не нравится ни одна. Надо переспать с этим.

— Я надеюсь, ты сможешь поспать. Нам нужен твой ясный ум. Ты проделал блестящую работу, чотти баташа. Ты потрясающий.

— Но слишком медленный для этой драки.

— Никогда не трать силы на то, чтобы избивать себя. Другие всегда стоят в очереди, чтобы сделать это за тебя.

Его улыбка была дугой меланхолии.

— Я посплю, — сказала она. — И ты тоже.

Он кивнул.

— Давай оставим эти двери закрытыми, но не запертыми. Чтобы мы могли быстро быть вместе, если… если кто-то появится, если что-то случится.

— Хорошая мысль.

— А если я не смогу заснуть, — сказал он, — я бы хотел просто посидеть с тобой в темноте. Просто посидеть рядом с тобой в темноте. Тогда, может быть, я всё-таки смогу уснуть.

28

Холлистер дремлет в тепле «Сно-Кэта», выбираясь наружу лишь затем, чтобы помочиться, и никогда не задерживаясь после того, как закончит свои дела, потому что она всегда там — голая и безмозглая, с трупом младенца на руках. Она будет там до тех пор, пока кинорежиссёр не умрёт, ибо каким-то образом Бакл её наколдовал.

Город лежит в полуночной тишине; никого не видно, кроме тех, кто прочёсывает окрестности, но, учитывая час, в домах и прочих зданиях горит удивительно много света: жители насторожены странностью происходящего и, без сомнения, напуганы — как и должны быть.

Весь день и весь вечер они были без телефонной связи и интернета, сидели взаперти по домам и на своих предприятиях. Рано или поздно эти хитрые деревенщины, эти невежественные дураки, покорятся Холлистеру как своему законному властителю. Они перестанут вступать в сговор, пряча от него кинорежиссёра.

Ему бы хотелось участвовать в поисках, рыскать по их убогим жилищам, потешаться над их вкусом в обстановке, видеть, как они в его присутствии осознают ничтожность собственной жизни. Но, учитывая, что у многих из них есть оружие, он предпочитает не соваться к ним, пока Бакл не будет найден.

Он прислушался к совету Энди Годдарда и заменил вымотанных помощников шерифа свежими. Неважно, кого он использует для поисков. Они все — обращённые, и он волен распоряжаться ими как пожелает. Он также подтянул свежих рэйшоу из службы охраны ранчо.

Они координируют действия друг с другом через шепчущую комнату. Не случилось никакого катастрофического психологического срыва — такого, какой недавно произошёл в Боррего-Спрингс и Боррего-Вэлли, когда один нестабильный человек заразил других своим безумием, транслируя его прямо им в головы. Технология работает. Она надёжна. Если бы она не была надёжна, революция была бы обречена на провал, но это не так. Холлистер не терпит поражений.

Он решил вычистить из центрального комитета тех, кто хочет вымарать шепчущую комнату из программ обращённых. Как только с делами в Уиллисфорде будет покончено, он прикажет их казнить. Ему не станут сопротивляться. Всю жизнь он побеждал любое сопротивление. Он не помнит времени, когда у него не было огромного богатства, а значит — не помнит и времени, когда он был лишён абсолютной власти.

Маи-Маи думала, что приобрела власть над Холлистером, когда сказала ему, что беременна, но она не понимала, что её мозг оплетён паутинно-тонкими цепями порабощения; что её свободная воля — иллюзия; и что он не допустит наследника. Никто не может обмануть его, никто не может победить его. Он всегда давил сопротивление — и будет давить всегда.

Ему снова нужно помочиться, но она там, под одним из фонарей на парковке, держит на руках мёртвого Дидерика, и каждый раз, когда он выходит из «Сно-Кэта», она медленно приближается к нему. Похоже, она совсем его не боится. Он не понимает, чего хочет эта женщина. Трудно сокрушать сопротивление, когда она не испытывает страха и когда её намерения — загадка.

29

Джейн сидела в темноте; единственным источником света был телевизор, на котором юрские чудовища давали ей нечто, чего можно бояться и с чем в реальной жизни, в сущности, никогда не придётся столкнуться, — фантастические всполохи тени и света играли на её лице, а во льду в стакане мерцали намёки на рептилью свирепость.

Сейчас не время для слёз, не время мрачно пережёвывать то, что могло бы быть, или мечтать о том, чему не бывать никогда. Есть драгоценный ребёнок, ради которого она пожертвует жизнью, если другого способа защитить его и обеспечить ему достойное будущее не останется. Сейчас время холодного расчёта — настолько свободного от эмоций, насколько это вообще возможно.

Поспав всего несколько часов — ещё в субботу — в кресле в Holiday Inn в Каса-Гранде, Джейн больше всего на свете хотела бы спать в этом кресле, в этом финиксовском мотеле, когда суббота наконец стала воскресеньем, но страшная перспектива, вставшая перед ней, делала сон невозможным.

Как ни тихо и ни безопасно казалось это место по сравнению с неослабевающей опасностью и частым насилием последних недель, она оказалась в кризисе. Ей нужно уйти с «икса», действовать: потому что, когда она не двигалась навстречу угрозе, угроза приходила разбираться с ней.

И всё же ей надо было всё это обдумать, убедиться, что тот единственный путь, который она видит перед собой, и вправду — единственно жизнеспособный, прежде чем действовать поспешно.

Они получили всё, что нужно, чтобы уничтожить техно-аркадийцев: доказательства беспрецедентного зла и ужаса, горы улик — более полные, чем в любом деле, дошедшем до суда со времён Нюрнбергского процесса после Второй мировой.

Было время, когда самым безопасным решением было бы обратиться в газету или к теленовостям с безупречной репутацией и дать им сенсацию века. Но доверие публики к СМИ опустилось до исторического минимума — и, по крайней мере отчасти, вполне заслуженно. И что важнее: многие из самых громких имён в журналистике получили нанопаутинные импланты в мозг или в некоторых случаях были аркадийцами. Были репортёры, которые не были ни обращёнными, ни из числа нечестивых, но именно они не обязательно являлись теми «привратниками», кто решает, что будет новостью, а что — нет. Объединиться с репортёрами, которые не способны пробить медийные стены этой историей, значило бы лишь обеспечить, что их всех перебьют — или выебут мозги. Джейн уже пробовала этот путь с признанным журналистом, Лоренсом Ханнафином, который оказался образцом лжи и предательства.

Возможно, в Конгрессе есть те, кому можно доверять, — те, чьих имён нет ни в одном из списков, добытых Викрамом. Но она никак не могла к ним обратиться — не после того, как её демонизировали в СМИ, заочно предъявили обвинение решением большого жюри и вменили измену и многочисленные убийства.

Даже если бы она сумела тайно встретиться с влиятельным, харизматичным сенатором, способным привлечь внимание медиа, ей пришлось бы убедить его или её в реальности заговора, а это было бы нелегко — даже при горах доказательств. Нанопаутинные импланты в мозгу; обращённые, лишённые свободной воли; отредактированная память; люди, превращённые в биомашины, запрограммированные убивать; тысячи в списке Гамлета, предназначенные к уничтожению… Даже в эпоху, когда знаменитые предприниматели и техноволшебники вроде Илона Маска и Рэя Курцвейла и многие другие восторженно говорили о Сингулярности — долгожданном событии, когда человеческие мозги и компьютеры сольются, образовав более совершенный вид, — аркадийская история могла прозвучать как лихорадочные фантазии публики в шапочках из фольги.

А допустим, она сумеет убедить этого сенатора, что всё это правда. Поступит ли он правильно — или постарается уйти и от ответственности, и от угрозы, стремясь стать одним из аркадийцев теперь, когда знает об их существовании? Храбрые политики существовали — как тигры-альбиносы и двухголовые лягушки. Но она не хотела отдавать жизнь своего ребёнка и будущее всех детей в руки публичной фигуры, с которой не была лично знакома.

Десять лет назад, возможно, существовал бы способ — с помощью интернета — погнать «цунами правды» об аркадийцах от берега до берега по соцсетям. Но теперь интернет был затоплен столькими разновидностями ярости и истерик, столькими фейковыми новостями, столькими потоками паранойи, что аркадийская история, вероятно, прошлась бы по системе за неделю — возможно, приобретя несколько верующих, но вызвав в основном громкие, тупые насмешки. К тому же аркадийцы, пронизавшие компании социальных медиа, тихо и быстро цензурировали бы всё, что она опубликует, — настолько выкачав из правды её суть, что она стала бы пустой и не действующей.

Тот единственный путь вперёд, который она увидела, оставался единственным путём, дававшим хоть какую-то надежду Трэвису и будущим поколениям, символом которых он был для Джейн. Для неё это была надежда тёмного рода — требующая мрачного перехода, о котором ещё несколько дней назад она не могла бы и помыслить.

Из кармана она достала половинку сломанного медальона, который Трэвис нашёл и отдал ей несколько недель назад: серебряный овал, в который была вставлена камея из мыльного камня — ему казалось, что она похожа на Джейн. Он хотел верить, что медальон волшебный, что какая-то судьба привела его туда, где он нашёл его на отшлифованных водой камнях у прозрачного ручья. Он надеялся, что медальон защитит её от беды, пока она носит его при себе. Она перекатывала овал между большим и указательным пальцами — не так, будто это камень желаний, который гарантирует ей победу, а потому что, как ни любила она своего ребёнка, другого, что он мог бы ей дать, у него не было; только это, только это.

Тысячелетиями люди жили, умирали и были забыты — исчезали из истории миллиардами. Даже самых знаменитых и прославленных не помнили вечно: проходили десятилетия или века — и их тоже забывали, и тех, кто жил как ангелы, и тех, кто жил как дьяволы, — вся их слава уходила, будто их никогда и не было. Время неумолимо, и мир — не Гея, не заботливая мать, которая лелеет своих детей. Мир оставался равнодушен к их борьбе. В конце концов — в истинном конце, в последнем расчёте вселенной — слава не имела значения, и простая известность была уделом глупцов. Богатство и власть в долгой перспективе ничего не значили. Важно было то, что ты делал наедине — когда никто не смотрел, — жил ли ты по тем ценностям, которые провозглашал публично, или нет. Самое истинное и самое пугающее в человеческом состоянии заключалось в том, что, если ты оставался верен своим ценностям даже за закрытыми дверями, в этом суетном мире никому не было до этого дела — кроме тебя самого. Ты был сам себе единственным надсмотрщиком — и мог обманывать мир и врать даже самому себе, быть чудовищем в тайном подвале собственной души. Ни миллиарды, которые приходили и уходили, ни миллиарды ещё не рождённых не станут думать о тебе хуже — да они и думать о тебе не будут вовсе. В этом была и красота, и ужас свободы воли.

Один путь. Одна тропа. Одна надежда. Шепчущая комната. И идти туда — некому, кроме неё.

Она допила водку с колой.

Оставив динозавров скакать по экрану и разбрасывать их мерцающие призраки по стенам, она подошла к комоду и взяла пакет Medexpress.

Она отперла первую из двух внутренних дверей в номер Шарлин Дюмон и легко постучала во вторую.

Когда Шарлин открыла, Джейн тихо сказала:

— Мне нужна твоя помощь, чтобы спасти моего ребёнка.