О чём думает только что отрубленная голова

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Безмятежность моря.

В темноте ночи.

Двое вцепились в доску.

— Я чувствую себя виноватым оттого, что дал этим женщинам надежду своей историей про балконы ада, — сказал Ма Сычжу.

— Нельзя винить себя за то, что даришь надежду. В конечном счете это — единственное, что мы можем дать. Все в этом мире — обман, глупая иллюзия, — возразил я.

— Надежда способна придать сил двигаться дальше.

— Надежда — это ложь!

— Я, например, точно знаю, что ты спасешься, — очень спокойно, в противовес мне, ответил брат. — В словах, которые я сказал женщинам, я не был уверен. Но эти не вызывают у меня сомнения: ты выживешь, брат.

— Спасусь? Ты с ума сошел? Разве не чувствуешь ты, как спины акул бьются о наши ноги? Они лишь ждут приказа, чтобы напасть.

— Приказа? Чьего?

— Повелителя рыб.

— Ты точно лишился рассудка, Ян Пу, — сказал Ма Сычжу с легкой улыбкой. — Повелитель рыб! Придет же такое в голову!

— Вот, они опять тут! Не чувствуешь? — в ужасе спросил я мгновение спустя, ощущая присутствие хищниц.

— Это не акулы, а, скорее всего, дельфины… Знаешь что… в каком-то смысле совершенно неважно, кто они такие, потому что я знаю, ты спасешься.

— Опять ты со своими глупыми надеждами!

Безмятежность моря.

В темноте ночи.

Двое вцепились в доску. И три десятка акул трутся об их ноги в ожидании — и правда — сигнала к нападению.

Двадцать четыре часа спустя.

Волны кружат в быстром танце.

День закончен.

Двое вцепились в доску.

— Мне кажется, Ян Пу, однажды ты напишешь эту историю.

— Что?

— Ты что, уснул?

— Вроде да.

— Я говорил, что мне кажется, будто однажды ты напишешь эту историю.

— Я собираюсь умереть сегодня, вряд ли я успею.

— Ты поведаешь о злодеяниях Цинь Шихуана и о нашем с тобой путешествии, о том, как мы вместе с отцом отправились к песчаным берегам Циньчжоу, и о твоей способности видеть мертвых…

— Замолчи, Ма Сычжу! Разве ты не видишь, что мы умираем?

— Ты спасешься, Ян Пу, и однажды расскажешь эту историю.

— Завтра в это время мы уже будем мертвы. От нас не останется ничего.

— Через две тысячи лет кто-нибудь прочитает о нас и посмеется над твоим безверием. Я в этом уверен.

Волны хлещут жестоко, сбившись с ритма, обезумев от сильного ветра, предвестника бури. Уже ночь. Два уставших человека держатся за доску, которая уже не выдерживает их веса.

Один думает, что скоро ему придется разжать руки.

Еще двадцать четыре часа спустя.

Спокойное море, а над ним — затянутое облаками небо, что защищает от палящего солнца. Несколько цапель летают над дрейфующей доской. Но у распростертого на ней человека после трех дней борьбы с мощью морской стихии нет сил разглядывать птиц. Он крепко спит. Почти без сознания. Пожалуй, единственное, что единит его с реальностью, так это инстинкт самосохранения, эта тоненькая ниточка жизни, что заставляет его из последних сил цепляться за доску.

И если б человеку на доске не было так плохо, то он бы заметил, что горизонт уже не та ужасная, далекая, лишающая надежды линия, которую он созерцал последние три дня.

Нет, сейчас горизонт — это прекрасный пляж, деревня на берегу моря, дым, валящий от печей, потому как настало время обеда, и покрытые лесом горы вдалеке.

Такой сейчас горизонт.

Спящий человек — я, Ян Пу. И сейчас я распростерт на доске, куда брат уложил меня перед тем, как броситься в объятия верной смерти.

Ма Сычжу понял, что деревяшка не выдержит веса двух несчастных, и разжал руки.

Я открываю один глаз и вижу, что меня вот-вот выбросит на берег.

Несомненно, судьба захотела, чтобы только я добрался до Острова Бессмертных.

Ожидания Ма Сычжу оправдались.