О любви побеждающей

ВСТРЕЧА

В минуты затишья Баратов вспоминал родную школу. Все вспоминал. Хорошее и плохое. Перед ним, словно на киноэкране проходили школьные уроки и вечера, заседания педагогического совета, учителя, ученики… Чаще всего ученики, ребята… Никогда они ему не были так дороги, как сейчас. Только о Мите Тихонравове вспоминал он без особой теплоты. Не любил он Митю. Уж больно этот мальчишка был груб и дерзок. Фамилия отнюдь не соответствовала его нраву. Сколько крови испортил он учителю Баратову! Митя был зачинщиком самых нелепых, самых дурацких выходок в классе. И это олимпийское спокойствие, с каким он выслушивал выговоры по своему адресу! Совершенно невозмутимая, почти каменная физиономия, и только усмешка играет в углах пухлых, как у девчонки, губ. Как раздражала педагогов эта усмешка подростка. И это его любимое словечко, которое он неизменно изрекал по всякому поводу: «Порядочек!..» Молодая химичка Любовь Петровна даже однажды всплакнула в учительской из-за Мити Тихонравова. «Экземпляр», — звали его тайком между собой педагоги.

Ну, ладно, как говорится, бог с ним…

Баратов прогнал неприятные воспоминания и стал думать о выпускном вечере. Чудесный был вечер! Пожалуй, самые чарующие вечера в школе — это именно выпускные. Ты знал этих девочек и мальчиков малышами, карапузами, и вдруг, словно впервые увидел их по-настоящему взрослыми. Лиза Манаева пришла в длинном-предлинном платье. Маленькая дама… Олег Левантов надел свой первый мужской костюм с воротничком и галстуком. И в голосах их, в тоне, в движениях появилось что-то новое. Какая-то независимость, взрослость…

— Николай Иванович, поухаживайте за мной. Передайте мне печенье, — улыбаясь, попросила Лиза Манаева, когда пили все вместе прощальный чай в школьной столовой. А Олег или Борис, кто-то из них, извлек из кармана портсигар и торжественно предложил:

— Закурим, Николай Иванович?

И все же Баратов видел в этом юноше мальчишку с бородавками на руках (у Олега всегда были бородавки), а в этой девушке, облаченной в длинное платье, — длинноногую девчушку в короткой сатиновой юбке…

«Дорогие мои, — думал учитель, ворочаясь под полушубком в темной землянке, — дорогие мои, где-то вы? Помните ли меня?

А как искрились глаза учеников, когда он объявил им, что уходит добровольцем на фронт! Какие сердечные и восторженные слова говорили они ему на прощанье! Это были незабываемые минуты. Баратов тоже говорил тогда что-то хорошее и возвышенное. И только Митя Тихонравов — ах, уж этот Митя Тихонравов! — нарушил лирическую приподнятость этих секунд. Он ураганом влетел в коридор, где сумерничали учитель и старшеклассники, и закричал:

— Николай Иванович! Вы записались добровольцем? Порядочек! — И все невольно расхохотались…

— Баратов, к командиру!

Голос товарища пробудил бойца-учителя от сладкого забытья.

…Выполнив опаснейшее боевое задание, Баратов под огнем противника полз «домой», вплотную прижавшись ко льду. И вдруг охнул, почувствовав невыносимую боль в ноге. Фашистская пуля тяжело ранила учителя. Он упал. Хотел ползти дальше и не мог… Немцы заметили его. Раскинулись цепочкой. «Сейчас… плен!» — в отчаянии подумал Баратов. И вдруг кто-то схватил и встряхнул его. Ему показалось, что это немец. Он гневно вскрикнул и, напрягая остатки сил, оттолкнул.

— Свой… не лягайся, — услышал он русский голос, — ложись ко мне на спину.

И кто-то потащил его на себе, перекатываясь по льду.

— Тяжелый ты… — снова услышал он голос, и этот голос показался ему знакомым. — Как мешок… и пулемет еще у тебя! Ну, да не помирать же тебе… Лежи ловчей, задушишь меня… Экий увалень! Пропаду я с тобой…

— Спасибо, товарищ, — виновато прошептал Баратов.

— Погоди радоваться, — грубовато ответил его спаситель, — окружают нас, сволочи… взять хотят! Постой-ка, я им сейчас покажу кой-что…

Боец стряхнул Баратова на лед и неожиданно скомандовал громким голосом:

— Рота, готовься к атаке! Рота, слушать команду! Пулемет, огонь!

И стал стрелять из баратовского пулемета.

Немцы остановились. Опешили. Хитрая выдумка красноармейца ввела их в заблуждение. Они, должно быть, подумали, что здесь прячутся превосходящие силы, и стали убегать…

— Порядочек! — услышал Баратов довольный голос своего спасителя и вскрикнул от изумления.

«Тихонравов?! Митя?! Не может быть!»

— Тихонравов? Ты?.. — пошептал учитель, приблизив лицо к лицу бойца.

Пухлые, как у девчонки, губы удивленно улыбнулись.

— А ты откуда мою фамилию знаешь?

— Тихонравов!.. Митя! Это я… Николай Иванович…

… Очнулся Баратов в полевом госпитале. Нога была забинтована.

— Где он? Где тот боец, что меня принес? — спросил он в большом волнении.

Санитар ответил:

— Ушел… Из другой части он, разведчик… Бедовый парень. Свалил тебя и говорит: «Порядочек!..» Поговорка у него, должно, такая… Руку перевязал и пошел.

— Ну да, ну да… «Порядочек» — это Митя, это он, понимаете. Где он? Где? — почти плача, повторял Баратов.

И снова потерял сознание. Бредил. А в бреду звал:

— Митя! Митенька…