О любви побеждающей

СТЕША

Стеша, Стеша, гордая русская девушка, сероглазая красавица-певунья, тебе посвящаю я эти строки, чтобы прочли их все девушки советской земли, и чтобы узнал твою большую судьбу Вася-фронтовик, парень из твоей деревни. В песнях ты называла его любимым. И славно же ты пела, Стеша! Выйдешь на улицу, притопнешь каблучком, и рассечет, как веслом, вечернюю тишину твой свежий, сочный голос:

И он приходил, твой Вася. Он был трактористом. Сейчас танкист. И до рассвета вы пели и плясали под старыми липами, от которых пахло медом.

Ты была простой, веселой девушкой, любила принарядиться и считалась щеголихой в колхозе. Даже в поле приходила немножко расфранченная, словно в клуб на танцы. И женщины смеялись над тем, как ты кокетливо выпускала локон из-под голубой косынки; смеялись, что ты приносишь на огороды, где единственный кавалер — сторож дед Панкрат, осколок зеркальца. Но никто не сердился на тебя, Стеша, потому что ты умела не только петь, плясать, прихорашиваться, но ты умела работать за двоих; в поле и на огородах ты была так же горяча и ловка, как в пляске.

Когда провожали Васю, ты не пролила ни слезинки, и подружки твои говорили, что ты не умеешь любить.

— Эх, топну ногой, да притопну другой! — отвечала ты шуткой, как всегда. И нельзя было узнать, что у тебя на душе.

И не случайно, когда в деревню ворвались, как воры среди бела дня, гитлеровцы и однажды вечером офицеры фашистские затеяли кутеж в мельниковом доме, первой повели к ним тебя, красавица Стеша.

В избу, где ты жила с матерью и братишкой Ваней, пришел староста, назначенный немцами, бывший мироед — мельник Хохлаков. Он стоял в дверях, огромный, бородатый, черный, а сзади него, переминаясь с ноги на ногу, ждал германский солдат — денщик. Ты вздрогнула. Ты все поняла. Старая твоя мать повалилась в ноги мельнику. Ты подняла ее и погладила по голове, как ребенка.

— Дура, — сказал старушке мельник — вам со Стешкой одна выгода будет. Да такую кралю-певунью господа офицеры озолотят.

— Давно они тебе господами стали, офицеры-то твои? — усмехнулась вдруг ты, Стеша, и глаза твои серые потемнели, как река перед грозой.

— Договоришься, девка! — прикрикнул мельник. — Кому говорю? Ждать не будут…

— Подождут, — ответила ты и подплыла, как лебедь, к зеркалу, медленными движениями рук распустила свои русые пышные косы, взяла в зубы шпильки.

— Вот девка-скипидар, ну и девка! — довольно крякнул мельник и прибавил мягче:

— Сряжайся получше, умница наша…

— Срядимся, — блеснула сахарными зубами ты, красавица Стеша. — Жаль, одеколону нет. Надушусь, поди, там немецким — ой, много в городе наворовали!

— Молчи, дурная, — снова озлился мельник.

Но ты подошла к мельнику, Стеша, и так глянула ему в глаза, что он погладил встрепанную бороду и снова отмяк.

— Не серчай, — сказала ты своим бархатным голосом, — шучу я. Пойду надену кофту, какая получше, не с трактористами гулять!

— То-то, что не с трактористами, — бормотал мельник. — Дура, счастье тебе: самый главный начальник скучает, песню русскую требует. Ублажи его, в Берлин поедешь…

И ты ушла, Стеша, за печку. А там схватил тебя за руку братишка, пионер Ваня и, приблизив огромные почерневшие глаза к твоему лицу, прошипел, как молодой гусенок:

— Дрянь, дрянь, дрянь! В Берлин поедешь?.. Немцам песни будешь петь?.. Красную Армию продала… Вот я… вот я… вот я… Васе твоему напишу… Советская власть придет…

И затрясся в горьком детском плаче твой брат. А ты оторвала его от себя, оттолкнула и прошептала зло:

— Пусти, щенок! Сама не пойду, с ружьем поведут.

Ты накинула на себя самую лучшую лазоревую кофту, ту, в которой провожала Васю-тракториста, сунула за пазуху осколок своего зеркальца и ушла, оставив брата и мать в слезах и смертельной тоске.

Стеша, Стеша, русская девушка, сероглазая красавица-певунья, ты вошла в дом, где пылали печи и лампы, оглянула бойким взглядом всех и все — мельничиху, которая несла блюдо с янтарными кусками заливного, офицеров, которые пили коньяк из зеленых рюмок, стол, покрытый вышитой крестиками скатертью, на котором были навалены нераспечатанные плитки шоколада и конфетки в пестрых бумажках…

И еще ты увидела, Стеша, Мельникову племянницу Аглаю, увидела и побледнела почему-то. Аглая сидела в розовом платье с оборками, сшитом из того самого маркизета, каким премировали девчат на уборочной, и грызла мелкими зубками шоколад. А рядом с ней, рыжий офицер крутил патефон.

— Здравствуй, товарочка! — сказала ты звонко. — Веселитеся? — остановилась и побледнела еще больше. А мельник потащил тебя за руку в другую горницу, где скучал главный начальник, ожидая тебя. Пятнадцать земляков твоих растерзал, расстрелял за эти два дня, прохвост, и, пресытившись кровью, хотел любви и песен.

Твое появление, Стеша, ошеломило фашистского волка. Уж больно хороша была ты в своей лазоревой кофте, уж больно светлы были твои глаза, и густы брови, и пышна коса.

Офицер схватил твою руку, Стеша, и прикоснулся к ней устами, вымоченными в коньяке. Ты вспыхнула, как заря поутру, и отдернула руку.

— Они к этому не приучены, — виновато пробормотал мельник, дергая тебя за рукав. — Серость…

Ты метнула в сторону мельника гордый взгляд, приоткрыла губы, словно хотела что-то сказать, славно вспомнила, как целовал твои руки Вася-залеточка, и опустила глаза.

Офицер улыбнулся, взял со стола тарелку с леденцами и протянул тебе. Ты не взяла, отвернулась.

— Бери, дура! — тревожно шепнул мельник.

Ты посмотрела в глаза фашистскому офицеру и сказала очень спокойно:

— Пусть уйдет мельник.

Офицер одобрительно засмеялся.

— Вон!

И мельник, пятясь задом, вышел из комнаты.

Тогда ты, как во сне, подошла к столу и села рядом с офицером, одернув оборки лазоревой кофты.

Он налил тебе рюмку сладкого вина и, гнусно улыбаясь, схватил тебя за твои прекрасные плечи. И вдруг вино плеснулось, потекло по зеленому мундиру, а на щеке офицера брызнули алые струйки крови. Это ты, Стеша, гордая русская девушка, вышибла из рук фашиста граненую рюмку, быстрым движением выхватила из-за пазухи острый осколок зеркала — все твое нехитрое оружие сельской плясуньи — и ударила им изо всех сил по фашистской морде.

Офицер только тогда понял что случилось, когда ты, отскочив в сторону, сдернула со стола скатерть и, швырнув на пол нераспечатанные шоколадки в серебряных бумажках, стала топтать их своим каблуком, приговаривая, как в лихорадке:

— Вот вам песни, вот вам пляски, вот вам ваши сласти, гитлеры поганые!!

Ты метнулась к подоконнику, схватила утюг, попавшийся под руку, и швырнула его в голову насильнику. Радостные рыданья вырвались из твоей груди, когда кровь залила мундир офицера, и он грохнулся на пол, как мешок, набитый опилками.

— Вот вам песни, вот вам пляски, вот вам любовь, гитлеры поганые! — как в бреду повторяла ты. Пышные косы твои рассыпались, черная кровь фашиста обагрила твои белые руки.

И никто не знает, что было дальше. Люди увидели тебя только у старых лип, под которыми ты плясала весной с трактористом Васей…

Ты стояла, Стеша, привязанная к одной из этих любимых тобой лип, растерзанная, избитая, заплеванная, в рваной лазоревой кофте, которая стала багровой от твоей девичьей крови… Что они сделали с тобой, эти псы, душегубы, никто не знает. Твое лицо было обезображено. Синий желвак закрывал твой левый глаз, а правый, все такой же чистый и ясный, как вода ключевая, смотрел на людей, и в нем, словно капля горячей смолы, застыла слеза. Говорят, ты от пыток, от мук потеряла разум. Но когда автоматчики направили на тебя черные дула, ты встрепенулась и крикнула жалобно:

— Вася!

А потом заговорила жарко, страстно:

— Товарочки-девушки… Не продала я немцу-фашисту свою честь, не миловалась я с врагами проклятыми. Товарочки-девушки не пела я, не плясала я…

Фашистский офицер с забинтованной головой, этот гитлеровский холуй, который хотел купить тебя, советскую девушку, махнул рукой и ты умерла.

Ты умерла, Стеша, гордая русская девушка, русская красавица, не пожелавшая продать ни за какие сокровища в мире честь свою, любовь свою, родину свою.

Девушки-товарочки, это не выдумка, это печальная и радостная быль о чистом и гордом девичьем сердце. Мне рассказали ее партизаны.

Расскажите и вы эту быль, товарочки Стешины, всем своим подругам.

Пусть долетит она и до Васи-тракториста.