Один год из жизни Уильяма Шекспира. 1599

Пролог

В декабре 1598-го погода в Лондоне стояла студеная — было так холодно, что за неделю до Нового года Темза покрылась тонким слоем льда. Перед самым Рождеством, когда начало подтаивать, в Розу, театр под открытым небом в Саутуорке, снова хлынул поток зрителей — холода их ничуть не испугали. Однако 27 декабря, в День святого Иоанна, вновь ударил мороз, а 28-го начался снегопад, накрыв Лондон снежной пеленой.

Валил густой снег, когда в Шордиче, северном предместье Лондона, собралась группа людей — человек десять — двенадцать, — вооруженных до зубов. Вместо дубин, обычного оружия лондонцев для уличных потасовок и мятежей, они припасли нечто посерьезнее — «мечи, кинжалы, алебарды, боевые топоры и многое другое». Предметы такого рода имелись, кроме Тауэра, где располагался Арсенал, разве что в общедоступных театрах: актеры использовали их в сценах сражений — для пущей убедительности. Очень возможно, что оружие для предстоящей схватки одолжили в театре Куртина, неподалеку от Финсбери-филдс, где тогда играли Слуги лорда-камергера.

До места было рукой подать. Вооруженный отряд держал путь в Театр, первое и самое знаменитое театральное здание Лондона, построенное еще в 1576 году. Здесь публика впервые познакомилась с великими пьесами Томаса Кида, Кристофера Марло и Шекспира. Здесь, несколько лет назад, впервые услышала «жуткий визг призрака, истошно кричавшего, словно уличная торговка устрицами: „Гамлет, отомсти за меня!“» (нет-нет, речь не о шекспировском «Гамлете», а о более ранней пьесе, ныне утраченной). Уже два года Театр пустовал — виной тому серьезные разногласия между Слугами лорда-камергера и Джайлзом Алленом, несговорчивым владельцем земли. И чем больше вооруженные смельчаки всматривались в зловещие очертания Театра, тем больше страха наводило на них это огромное, занесенное снегом здание. Увидев во главе отряда Ричарда Бербеджа, знаменитого лондонского трагика из труппы Слуг лорда-камергера, местные жители скорее всего решили, что по случаю рождественских праздников разыгрывается святочное представление. Ни о какой импровизации, однако, не шло и речи. Ричард Бербедж, его старший брат Катберт и их сотоварищи были намерены, вторгнувшись в чужие владения, силой забрать то, что, по их мнению, принадлежало им по праву, и, коли потребуется, оказать сопротивление всякому, кто встанет на их пути.

Слуги лорда-камергера отчаянно нуждались в деньгах и, чтобы поправить свое положение, намеревались, как ни странно, влезть в долги. Дела пошатнулись два года назад, когда Джеймс Бербедж (отец Ричарда и Катберта), построивший первое в Лондоне театральное здание под открытым небом, решил возвести еще одно, в Блэкфрайерсе, зажиточном районе столицы — там Ричард и другие пайщики труппы могли бы играть круглый год, так как помещение будет закрытое, и получать — за счет более состоятельных зрителей — более солидную выручку. Срок аренды Театра истекал — новое здание помогло бы обрести уверенность в завтрашнем дне. Джеймс Бербедж вложил в новое начинание крупную по тем временам сумму — 600 фунтов. На последнем этапе строительных работ влиятельные жители района, поняв, что близкое соседство театра, вокруг которого вечно ошиваются гуляки и забулдыги, им не по нраву, добились у властей официального запрета. Вскоре после этого Джеймс Бербедж умер, не успев договориться о продлении аренды на Театр. Ричарду и Катберту, его сыновьям, также не повезло — на Джайлза Аллена никакие уговоры действия не возымели. Деньги, вложенные в Блэкфрайерс, уже не вернуть, Театр вот-вот окажется в руках Аллена — при таком положении дел труппа рисковала оказаться на улице.

В начале декабря Ричард Бербедж созвал всех пайщиков Театра (помимо него, их было пятеро — Уильям Шекспир, Джон Хеминг, Огастин Филипс, Томас Поуп и Уилл Кемп) и изложил свой план действий. Перво-наперво им предстояло найти новое место для театра; лучше всего, на окраине, за городскими воротами (подальше от городских властей, явно не одобрявших деятельность театров) и, в то же время, удобное для зрителя. Кто-то из труппы, возможно, Хеминг или Кондел, жившие в приходе Пресвятой Девы Марии в Олдерменбери, знали, что их сосед, сэр Николас Бренд, владелец земли в Саутуорке, ищет арендатора. Участок находился в нескольких шагах от Розы, театра, где играла труппа лорда-адмирала, их главные конкуренты. Слуги лорда-камергера легко договорились с Брендом — начиная с Рождества, земля переходит к ним в аренду сроком на тридцать один год за более чем умеренную плату. Со сделкой торопились изо всех сил, но бумаги удалось оформить лишь к концу февраля.

Дело теперь было за малым — построить театр. В прошлом Бербеджи забирали львиную долю прибыли, ведь именно они платили аренду и сдавали помещение актерам. Оказавшись в новых условиях, Ричард и Катберт сделали остальным пайщикам небывалое предложение: братья раздобудут строительный материал стоимостью в семьсот фунтов, а пайщики вскладчину покроют половину остальных расходов на строительство театра. Бербеджи намеревались разобрать старое здание на бревна, аккуратно пометив каждое их них, чтобы ничего не перепутать, затем перевезти груз через реку, в Бэнксайд, и там заново возвести стены театра. Расходы сокращали как могли, и потому решили покрыть крышу не черепицей, как в Театре, а дешевой (и, конечно, легковоспламеняющейся) соломой. При этом впервые в истории профессионального лондонского театра пайщики становились его совладельцами и полноценными партнерами — каждому из них полагалось по десять процентов общей прибыли. Предложение весьма заманчивое — больше сотни фунтов в год на человека. И все же изначальный капитал (около семидесяти фунтов с носа) — сумма весьма внушительная, учитывая, что драматургу в те времена платили за пьесу шесть пенсов, а ремесленник получал десять фунтов в год. Риск был велик. Мало у кого на руках имелись такие средства, а значит, оставалось одно: взять деньги под высокие проценты (Бербеджи жаловались впоследствии, что на выплату процентов за их долю ушли долгие годы). Случись чума — театры вновь закроют на неопределенный срок. В случае пожара театр и вовсе сгорит (что и произойдет с Глобусом в 1613 году, когда загорится его соломенная крыша). И одному Богу известно, не исполнит ли Тайный совет давнюю угрозу закрыть театры.

Хорошо еще, что Джеймс Бербедж в свое время сообразил включить в договор аренды пункт о том, что здание театра принадлежит ему, а не Джайлзу Аллену, владельцу земли. Правда, теперь, когда срок аренды подходил к концу, Аллен вполне мог оспорить условия договора и выиграть дело в суде, — практика для тех времен вполне распространенная. Не случайно, Форд в «Виндзорских насмешницах», говоря об утраченной любви, сравнивает ее со зданием, построенным на чужой земле: «Я потерял волшебный замок только потому, что построил его не там, где должен был строить» (II, 2; перевод С. Маршака и М. Морозова). С пройдохой Алленом, братом бывшего лорда-мэра, у которого были хорошие связи при дворе, шутить не стоило. Выбора, впрочем, не оставалось.

Время поджимало. До Слуг лорда-камергера доходили тревожные слухи о том, что Аллен скорее всего разберет здание Театра, чтобы использовать материалы в собственных целях. Нужно было действовать решительно — до того, как в Лондоне станет известно об их договоренностях с Брендом. Слуги лорда-камергера знали — на Рождество Аллен уезжает в свое имение в Эссексе. Двадцать шестого декабря (на другой день после того, как новый договор вступал в силу) они сыграли спектакль в Уайтхолле, а затем планировали вернуться ко двору только на Новый год. За день здание не разберешь, и потому приступать к работе следовало, не медля ни минуты. Погода явно не благоволила — делать нечего, плотникам пришлось таскать обледенелые бревна.

Прибыв на место, тут же принялись за дело. Зимний день короток — засветло не управишься: рассветало в начале девятого, а часам к четырем уже смеркалось. До полнолуния оставалось четыре дня, но из-за снега даже при лунном свете работать было очень тяжело. Судя по сохранившимся документам тяжбы, начавшейся вскоре после этого, у Театра довольно быстро собралась толпа — узнать, в чем дело, пришли друзья Аллена и его арендаторы, а также друзья Слуг лорда-адмирала, в том числе и Эллен Бербедж, вдова Джеймса, женщина весьма вздорная. Наверняка среди присутствующих (точные имена в истории дела не значатся) были и пайщики театра, чье будущее сейчас висело на волоске: Шекспир, Филипс, Хеминг, Кемп, Поуп.

Двое друзей Аллена, один из которых имел при себе письменную доверенность, попытались остановить нарушителей, но куда там! Тогда ткач и торговец шелком Генри Джонсон потребовал немедленно остановить работы. Питер Стрит, старший плотник, объяснил ему, что рабочие разбирают на части несущие столбы и опорные бревна, чтобы возвести другое здание на этой же земле. Джонсон, наверное, слышал о тщетных попытках труппы продлить аренду и догадался, в чем дело, но упорствовать не стал.

Случись что, больше всех пострадал бы Шекспир. Если бы затея провалилась, Аллена предупредили бы заранее или он бы выиграл впоследствии дело в суде, Шекспиру пришлось бы несладко. Труппа лорда-камергера недолго продержались бы без постоянного помещения, а Куртина, приютившая их на время, доживала последние дни. Оставался еще театр Лебедь — его построили сравнительно недавно, в 1595-м, в Пэрис-Гарден, что в Бэнксайде. Однако уже в 1597-м, после скандальной истории с пьесой «Собачий остров», власти запретили давать там постоянные представления. Разумеется, Шекспир мог писать пьесы и для других трупп как приглашенный драматург, но платили за это сущие гроши. В лучшем случае пришлось бы стать пайщиком труппы лорда-адмирала, их теперешних конкурентов, предложив им свои услуги и отдав уже написанные пьесы в залог первоначального капитала, но еще неизвестно, чем бы дело обернулось.

Спасти Театр означало не только получить новый источник дохода. Шекспир, к тому времени самый опытный лондонский драматург, автор (и соавтор) примерно восемнадцати пьес, часть из которых уже завоевала у зрителя популярность («Ричард III», «Ромео и Джульетта», «Генрих IV. Часть первая»), прекрасно понимал: он сочиняет пьесы для самой талантливой труппы тогдашнего Лондона. Труппа лорда-камергера возникла в 1594 году как смешанное товарищество, состоящее из актеров распавшихся тогда трупп: Слуги лорда Стренджа, Слуги графа Дерби, Слуги графа Пембрука, Слуги королевы и т. д. Шекспир, вероятно, имел отношение к труппе лорда Пембрука или Стренджа, а, может быть, и к той, и к другой. В начале 1590-х театральные труппы появлялись, объединялись и распадались крайне быстро, пьесы кочевали от одной труппы к другой, и потому с точностью сказать, с какой из трупп тогда был связан Шекспир, практически невозможно. В этом смысле у Слуг лорда-камергера имелось огромное преимущество. За пять лет совместной работы они поставили около сотни пьес; каждая пятая — шекспировская. Шекспир всегда писал в расчете на свою труппу. Без Ричарда Бербеджа не случилось бы Гамлета. Без Кемпа с его талантом к импровизации, — многих комических персонажей. Огастин Филипс и Джордж Браун служили в театре больше десяти лет, а Томас Поуп, талантливейший комик, — еще дольше. Звездами сцены были и другие опытные актеры — Генри Кондел, Уилл Слай, Джон Дьюк, Джон Холленд и Кристофер Бистон. В труппе царили доверие и взаимопонимание (редкость в актерском театре, еще не имевшем режиссера). Распада труппы Шекспир, ее актер и постоянный драматург, просто не пережил бы.

Уже смеркалось, когда каркас Театра уложили на телеги, и лошади, то и дело спотыкаясь и тяжело ступая, поволокли дубовые столбы весом в полтонны каждый по заснеженным улицам Лондона. Подводы направлялись к складу на Питерстрит, неподалеку от пристани Брайдуэлл. По прибытии материалы разгрузили и уложили на складе в штабеля. Популярная байка о том, что разобранные бревна в ту же ночь перевезли на другой берег Темзы на новую строительную площадку, безосновательна: вряд ли труппа отважилась бы везти тяжелый груз на санях по тонкому льду; плата за провоз груза по Лондонскому мосту оказалась бы для труппы непосильной. Да и оставь они обледенелые бревна зимой на болотистом участке, выбранном для строительства Глобуса, и не выкради ее дружки Аллена, она бы просто сгнила. Только после укладки фундамента каркас старого театра перевезли по воде в Саутуорк, где в конце лета старый театр возродился, словно феникс, и был наречен Глобусом.

Зимой 1598–1599 гг. Шекспир находился на распутье. Пять лет назад его терзали те же сомнения. Тогда он никак не мог решиться, каким путем идти дальше, — остаться в театре или же заняться поэзией под покровительством знатного вельможи. Какое-то время он совмещал и то, и другое, но, опубликовав две поэмы («Венера и Адонис» и «Лукреция») с посвящением утонченному молодому аристократу графу Саутгемптону, он понял, что так дальше продолжать нельзя. Сделав выбор в пользу театра, он продолжал сочинять сонеты, которыми теперь делился со своими друзьями, не особенно заботясь об их публикации. Карьера Шекспира пошла в гору после того, как он стал членом труппы лорда-камергера, — за первые два года работы в труппе он написал ряд абсолютно новаторских для елизаветинской сцены пьес — «Сон в летнюю ночь», «Бесплодные усилия любви», «Ромео и Джульетта», «Король Иоанн», «Ричард II», «Венецианский купец», «Генрих IV. Первая часть».

В конце 1596 года, после невероятного успеха первой части «Генриха IV» творческий пыл Шекспира на время угас. За два последующих года он написал всего три произведения — вторую часть «Генриха IV» и две комедии — «Виндзорские насмешницы» и «Много шума из ничего». Во всех трех блистал Уилл Кемп — он исполнял роль Фальстафа в обеих частях «Генриха IV» и в «Виндзорских насмешницах», а в «Много шума из ничего» играл самодовольного полицейского пристава Кизила. Эти спектакли снискали любовь публики, Кемп купался в аплодисментах. Но уже тогда драматург понял, что время романтических комедий и хроник на исходе. Шекспир находился в постоянном творческом поиске — плыть по течению, находясь во власти клише и стереотипов, хотя они и нравились публике, он не хотел, новый путь пока тоже не просматривался. Речь шла совсем не только о вдохновении, и не от него все зависело. Работа над пьесами определялась и потребностями труппы, и интересами публики общедоступного театра и двора — драматург все время оказывался меж двух огней.

В целом, в эти годы елизаветинский театр переживал не лучшие времена. Талантливых драматургов почти не оставалось, власти угрожали закрыть театры, а из-за чумы актеры нередко теряли работу. Мало того что наступили годы чудовищного неурожая, так еще и испанцы все время угрожали Англии вторжением. К 1597 году многие драматурги — Джон Лили, Томас Кид, Кристофер Марло, Джордж Пиль, Роберт Грин — уже ушли из жизни, а молодые авторы, такие как Бен Джонсон, Томас Деккер и Томас Хейвуд, только начинали обретать свой голос. Буквально за несколько лет Шекспир из «выскочки-вороны», по уничижительному замечанию Роберта Грина, превратился в опытного драматурга, став связующим звеном между двумя поколениями. Шекспир был наделен непревзойденным талантом — заимствуя чужие сюжеты, он безошибочно брал у своих собратьев по перу самое лучшее. И, конечно, чтобы быстрее двигаться вперед, ему очень не хватало духа здорового соперничества.

Книжные лавки Лондона явно не могли похвастаться изобилием пьес — еще одно свидетельство застоя 1597–1598 гг. И все же популярность театра была высока, как никогда. Помимо Слуг лорда-камергера, игравших тогда в Куртине, и Слуг лорда-адмирала (театр Роза) на плаву все еще оставались и странствующие труппы, гастролировавшие по всей Англии и время от времени по пути заезжавшие в Лондон. Играли они в основном либо на постоялых дворах, либо в театре Лебедь. Поняв, что спрос велик, театральные антрепренеры стали строить в Лондоне новые театральные здания, где актеры могли бы играть постоянно, — так появились Глобус, Фортуна, Кабанья голова; в соборе св. Павла и в закрытом театре Блэкфрайерс начали выступать детские труппы. В 1600 году в Лондоне и его окрестностях проживало примерно двести тысяч человек (население Англии тогда составляло около четырех миллионов). Если в какой-то день в Лондоне играли два спектакля в двух разных театрах (а театр тогда вмещал от двух до трех тысяч человек), то, даже если зал был заполнен наполовину, в театрах собиралось за день чуть ли не три тысячи лондонцев. За неделю (а, по самым скромным подсчетам, спектакли шли пять раз в неделю) билеты в театр регулярно покупали пятнадцать тысяч лондонцев. Конечно, в театрах бывали далеко не все, чаще других — молодые люди и обеспеченные студенты юридических иннов. За год им удавалось посмотреть десятки пьес! Однако в среднем, больше трети лондонцев ходили в театр примерно раз в месяц.

Это означает, что Шекспир и его собратья по перу писали пьесы для очень искушенного зрителя. В елизаветинском театре каждый день давали новое представление — постоянные труппы все время обновляли репертуар, а также восстанавливали старые пьесы, некогда популярные у зрителя. Провальные спектакли тут же заменяли другими. Тогдашний зритель отличался крайней избирательностью и резко реагировал на любые новшества в тех жанрах, к которым привык, будь то романтическая комедия или трагедия мести. Труппа работала в бешеном темпе, на износ, чтобы угодить публике.

Неудивительно: все драматурги тех лет были молоды, ни одному из тех, кто писал пьесы в 1599 году, не исполнилось и сорока. В драматурги шли талантливые люди со всей Англии, ими становились студенты юридических иннов и других университетов, а также люди разных профессий. Их объединяло только одно — невысокое социальное положение. В Лондоне тогда работали пятнадцать драматургов — все они хорошо знали друг друга: Джордж Чапмен, Генри Четтл, Джон Дэй, Томас Деккер, Майкл Дрейтон, Ричард Хэтеуэй, Уильям Хотон, Томас Хейвуд, Бен Джонсон, Джон Марстон, Энтони Мандей, Генри Портер, Роберт Уилсон и, конечно же, Шекспир. За истекший год они сочинили около шестидесяти пьес, до нас дошло всего двенадцать, три из них написаны Шекспиром. Их имена встречаются в театральном Дневнике Хенслоу, — будучи владельцем театра Роза, Хенслоу занимался финансовыми вопросами театра с 1592 по 1609 гг. Его Дневник — кладезь театральных событий того времени. В нем обозначены названия пьес, ныне утраченных, за которые был выплачен аванс, а также имена всех соавторов, если таковые имелись. Помимо этого, Хенслоу помечал для себя выручку от продажи билетов, стоимость костюмов и реквизита, и иногда, даже даты спектаклей.

Примерно половина пьес 1599 года написаны в соавторстве. Иногда это два, три и даже более авторов, каждый из них отвечал за те сцены, стилистика которых ему лучше всего удавалась. За все годы Шекспир также написал несколько пьес в соавторстве, но это было не в 1599 году. Многие драматурги сочиняли преимущественно в первой половине дня, у Шекспира же весь день был строго расписан — постоянные репетиции, спектакли, просмотр новых актеров, занятия с мальчиками. В похожей ситуации тогда оказался, пожалуй, только Томас Хейвуд — в то время он работал по договору в труппе лорда-адмирала как актер и драматург (однако он писал пьесы и для других трупп). В 1599-м Хейвуд, как и Шекспир, не сочинил ни одной пьесы в соавторстве.

Из Дневника Хенслоу становится понятно, что именно тогда некоторые драматурги покинули труппу лорда-адмирала, начав писать для конкурентов, Слуг лорда-камергера. Так, в платежной ведомости Хенслоу за август 1598 года уже не значатся трое постоянных авторов труппы лорда-адмирала — Энтони Мандей, Роберт Уилсон и Ричард Хэтеуэй. В начале 1599-го пропадают упоминания и о Майкле Дрейтоне. Лишь осенью 1599-го все они, собравшись вместе, вновь напишут пародийную пьесу для Слуг лорда-адмирала под названием «Сэр Джон Олдкасл» — дерзкий ответ Шекспиру, ведь в хронике «Генрих IV» он изобразил этого воина и мученика в образе Фальстафа. Хотя по записям Хенслоу так до конца и не понятно, кто авторы около двадцати новых пьес, сочиненных для Слуг лорда-камергера в 1599-м, скорее всего, это те самые драматурги, исчезнувшие со страниц Дневника Хенслоу. Вероятно, они и сочинили такие пьесы, как «Оуэн Тюдор», «Генри Ричмонд», «Осада Антверпена» и «Лорд Томас Кромвель». К осени 1599-го, когда в Лондоне возникли новые театры, спрос на пьесы сильно возрос, и у драматургов появилось гораздо больше возможностей — многие из них стали писать не только для одной-единственной труппы, как раньше.

Учитывая такое плотное сотрудничество драматургов друг с другом и с актерами, совершенно очевидно, что между ними не раз вспыхивали ссоры. К тому же многие актеры елизаветинского театра прекрасно владели шпагой. В сентябре предыдущего года Бен Джонсон поссорился с Габриэлем Спенсером, пайщиком и известным актером труппы лорда-адмирала. Дуэль состоялась неподалеку от Куртины, где Джонсон и убил своего обидчика. Джонсона тут же посадили в тюрьму, и он чудом избежал смертной казни, прочитав перед судьями первый стих 51 псалма. По традиции, уходящей в Средневековье, осужденный, доказавший свою грамотность чтением Библии на латыни, освобождался от наказания. Джонсону, получившему классическое образование, это не составило большого труда. Однако ему выжгли на руке клеймо в виде буквы «Т», что означало: Тайберн, место публичных казней в тогдашнем Лондоне. Зловещее предупреждение о том, что следующее преступление закончится для него виселицей. Спенсер и сам был нечист — за два года до происшествия он заколол Джеймса Фика, набросившегося на него с подсвечником. Его роковая дуэль с Джонсоном состоялась как раз тогда, когда первую пьесу Джонсона для Слуг лорда-камергера — «Всяк в своем гуморе» — исполняли в Куртине. По иронии судьбы в это время Спенсер скорее всего разучивал роль в одной из пьес для Слуг лорда-адмирала, в которой Джонсон выступал соавтором, — «Необузданный гнев быстро угасает» (весьма красноречивое название, особенно в данной ситуации). В июне 1599-го, в Саутуорке Генри Портер завязал драку с Джоном Дэем, своим собратом по перу. В ответ вытащив рапиру, Дэй убил Портера. Причина их ссоры нам неизвестна, присяжные признали Дэя виновным в непредумышленном убийстве. Через какое-то время он вышел на свободу и продолжил писать пьесы для труппы лорда-адмирала, в основном выступая соавтором Деккера, Четтла и Хотона (либо они приняли на веру версию Дэя о его невиновности, либо закрыли глаза на это преступление, поставив профессиональные интересы выше личных). Бен Джонсон, также сотрудничавший с Портером, оказался злопамятен и не упускал случая назвать своего коллегу пройдохой и грубияном.

Отцы города не разделяли любви лондонцев к шумным театральным зрелищам. Летом 1597 года они подали петицию о закрытии театров. Спектакли, по их мнению, лишены нравственности («в них рассказываются всяческие небылицы и изображаются похотливые сцены, а это сплошное надувательство и непристойность»), а театральная публика — сборище оборванцев («бродяги, лодыри, воры, конокрады, сводники, жулики, мошенники, подстрекатели и прочий сброд»). Однако отцам города оставалось только писать жалобы — театральным труппам покровительствовали влиятельные аристократы, в том числе и члены Тайного совета. Как же огорчительно было лондонским труппам узнать, что на этот раз Тайный совет отвернулся от них, приказав «сим летом не только запретить спектакли в лондонских театрах и во всех публичных местах, но и все здания, особливо для этой цели возведенные, сровнять с землей». Случись так, история елизаветинского театра здесь бы и закончилась. Единственное объяснение запрета, по мнению актеров, — скандал с пьесой «Собачий остров». В начале октября всех участников спектакля, ранее задержанных, выпустили из тюрьмы, а труппам вновь разрешили выступать везде, кроме театра Лебедь. Хороший урок — живое напоминание о том, сколь непрочно положение актеров в Лондоне и как легко от них избавиться. В петиции Тайному совету недвусмысленно говорится о необходимости уничтожить все театральные здания — «разрушить оные до основания, чтобы для дальнейшего использования непригодны стали». История с «Собачьим островом» показала, сколь опасно на театре шутить с властями.

Для Шекспира и Слуг лорда-камергера наступили не лучшие времена. Помимо проблем с Театром и Блэкфрайерсом, их ожидали и другие горести — смерть Джеймса Бербеджа, а затем и Генри Кэри, лорда Хансдона, их покровителя, занимавшего должность лорда-камергера (покровителем труппы, а затем и новым лордом-камергером станет его сын, Джордж Кэри). Из труппы ушли два ведущих актера — ветеран сцены и пайщик Джордж Брайан (в Первом Фолио о нем сказано как об одном из «основных актеров» шекспировского репертуара) и Сэмуэль Кросс (об игре Кросса вспоминали еще лет десять после его ухода). Черная полоса началась уже летом 1596 года, когда из-за очередной вспышки чумы снова закрыли театры. Чтобы удержаться на плаву, Шекспир и его труппа покинули Лондон и гастролировали по юго-западной Англии, играя в провинции, — известно, что они останавливались в Фавершеме, Довере и Бате.

У Шекспира, помимо этого, не ладились дела и дома. В августе 1596-го, то ли в пути, то ли сразу по возвращении из Фавершема в Лондон Шекспира настигла ужасная новость — умер его единственный сын Гамнет. Мальчика похоронили в Стратфорде 11 августа. Не так-то просто оказалось передать Шекспиру, гастролирующему по Англии, вести о болезни и смерти Гамнета. Известно, что гонцу, которого жена Шекспира Анна отправила из Стратфорда, потребовалось дней пять, чтобы разыскать драматурга. Навряд ли он успел бы к похоронам. В отличие от Бена Джонсона, написавшего трогательное стихотворение на смерть своего сына Бенджамина, Шекспир на смерть Гамнета никак не отозвался, ведь он жил вдали от семьи, наезжая в Стратфорд лишь время от времени. Гамнет и его сестра-близнец Джудит родились в 1585 году, их старшей сестре Сюзанне исполнилось тогда два года. В конце 1580-х Шекспир оставил жену и детей, решив попытать счастья в Лондоне. Хотя Шекспир мало времени проводил с сыном, это была для него тяжелая утрата.

В тот момент, когда Шекспиру предложили стать пайщиком нового театра в Бэнксайде, драматург находился в преддверии нового этапа. Глобус сыграет огромную роль в творчестве Шекспира, определив дальнейшее развитие его драматургии. Получив возможность писать для новой публики, еще не определившейся — в отличие от зрителей Театра и Куртины — в своих предпочтениях, Шекспир погрузился в работу. Еще в 1596 году Джеймс Бербедж предпринял попытку (к сожалению, не увенчавшуюся успехом) найти для выступлений труппы новое помещение, чтобы привлечь публику с толстым кошельком. Тогда Слуги лорда-камергера разошлись во мнениях о том, на какого зрителя ориентироваться. Некоторые актеры, например, знаменитый комик Уилл Кемп, выступали за массовые увеселения на северной окраине города. Других, среди них был и Шекспир, такая перспектива сильно удручала. В Глобусе они покончат наконец с комическими импровизациями и шумными джигами, к которым так привыкла публика Театра и Куртины. Теперь, когда стало понятно, что строительства Глобуса не избежать, прежние разногласия вспыхнули с новой силой.

Репертуар Слуг лорда-камергера, а, следовательно, их доход, прежде всего определяли вкусы публики — сколько лондонцев готовы ежедневно выкладывать по пенни, а то и больше, за представление? Из этих соображений пьесы были рассчитаны прежде всего на самую широкую аудиторию — публику стоячего партера. Стабильное положение труппы всецело зависело и от покровительства при дворе. Слава богу, королева и ее придворные любили театр. Однако ради шести-семи представлений в год Елизавета не желала содержать собственную труппу. Куда удобнее и гораздо дешевле платить актерам — каждому по десять фунтов — всякий раз, когда они играют при дворе. В отличие от самой королевы влиятельные аристократы, нередко выступавшие покровителями трупп, охотно бывали в театре. В Тайном совете полагали, что спектакли общедоступных театров — лишь генеральные репетиции придворных представлений. Их цель — «как можно лучше подготовиться к выступлению перед Ее Величеством, и лишь поэтому их существование не возбраняется».

За последние несколько лет Шекспир имел беспримерный успех; в его пьесах находили что-то для себя интересное и аристократы, и простолюдины, которые шли на «Генриха IV» ради остроумных шуток. Интерес к этой пьесе долго не ослабевал. Леонард Диггс писал: «Как только на сцене появляются Фальстаф, принц Хэл, Пойнс и другие, в зале яблоку негде упасть…». Придворных эта пьеса привлекала политическими аллюзиями на злобу дня (именно поэтому лорд-камергер как-то попросил шекспировскую труппу исполнить первую часть «Генриха IV» для посла Фландрии).

Слуги лорда-камергера гораздо чаще, чем другие труппы, выступали при дворе — за последние три года они сыграли там пятнадцать спектаклей (труппу также приглашали влиятельные аристократы — и в Лондоне, и за его пределами). Члены труппы прекрасно понимали, сколь важна поддержка Елизаветы, Тайного совета и лорда-камергера — особенно сейчас, когда никто не знал, как долго еще проживет королева. А ведь после ее смерти, скорее всего, лишь одна труппа будет пользоваться протекцией будущего монарха, получив право называться «Слуги короля».

Хотя Шекспир умел заинтересовать самую разношерстную публику, это совсем не означает, что ему нравилось все время под нее подстраиваться. Чем глубже он постигал секреты драматургии, тем больше его охватывало желание экспериментировать, — стереть границы между комическим и трагическим, осмыслить социальные, исторические и политические вопросы, на которые нет ответа, вложив в уста персонажей собственные размышления и придумав новые слова для тех явлений, коих современный язык еще не знал. Однако желание такого рода противоречило главной установке труппы — писать так, чтобы все остались довольны. Конечно, Шекспир мог излить душу в сонетах, но этого ему было мало. Теперь же, с появлением Глобуса, наконец забрезжила надежда.

Драматургу предстояло справиться с еще одной проблемой — слишком уж по-разному воспринимали его спектакли простые зрители и зрители лож. Шекспир, автор римской трагедии, восьми абсолютно новаторских хроник и лучших комедий своего времени, лишь недавно получил признание критиков. Конечно, Шекспира удручало, что его прежде всего ценили за тексты с любовной интригой, среди них — две поэмы («Венера и Адонис» и «Лукреция»), трагедия «Ромео и Джульетта», а также сонеты, которые он читал лишь узкому кругу друзей. В 1598 году поэт Ричард Барнфилд назвал язык шекспировских поэм медоточивым (honey-flowing vein). Ему вторил Джон Уивер, определивший в своем поэтическом подношении стиль Шекспира как «сладостный» (honey-tongued). Уивер хотел бы, наверное, похвалить и пьесы, но, по всей вероятности, знал о них только понаслышке: «Ромео, Ричард — имена этих героев мне мало о чем говорят». Вряд ли это понравилось Шекспиру.

Самое лестное для Шекспира одобрение — слова Френсиса Мереса из «Сокровищницы умов» (1598). Ни одного из современных авторов Мерес так не хвалит, как Шекспира, хотя, опять же, Шекспир для него прежде всего автор медоточивых сонетов — «Сладкоголосая душа Овидия живет в медоточивых текстах Шекспира, о чем свидетельствуют его „Венера и Адонис“, его „Лукреция“, а также его сладостные сонеты, которые он читает в кругу близких друзей». Кроме того, Шекспир «всей душой сочувствует несчастным влюбленным». Драматург, должно быть, вздохнул с облегчением, поняв, что, несмотря на банальные строки о сонетах и поэмах, Мерес очень здраво отозвался о его пьесах: «Римляне считали Плавта и Сенеку лучшими по части комедии и трагедии; точно так же и Шекспир для англичан — лучший драматург, преуспевший в обоих жанрах. Он автор таких комедий, как „Два веронца“, „Комедия ошибок“, „Бесплодные усилия любви“, „Вознагражденные усилия любви“ (sic!), „Сон в летнюю ночь“, „Венецианский купец“; его трагедии — „Ричард II“, „Ричард III“, „Генрих VI“, „Король Иоанн“, „Тит Андроник“, „Ромео и Джульетта“». Только семь пьес Шекспира были опубликованы к 1598 году, и лишь после этого имя драматурга стали писать на титульном листе.

Английский Овидий, поэт «чарующих строк» (heart-robbing line), как скажет о нем пару лет спустя один из современников, имя которого не сохранилось, — именно такая репутация прочно закрепилась за Шекспиром. Тот же современник упрекает Шекспира в отказе от серьезных тем: «Вряд ли его заинтересуют сюжеты более серьезные, лишенные любовных воздыханий и безумств». Читательские пристрастия елизаветинцев по сей день остаются для нас загадкой, однако мы знаем, что любовная поэзия Шекспира обрела невероятную популярность, особенно у молодежи. Когда в 1606 году молодой шотландский поэт Уильям Драммонд приехал в Лондон (а было ему тогда чуть больше двадцати лет), он начал вести список прочитанных книг. Драммонд обходит молчанием шекспировские хроники и основные трагедии, упоминая лишь о «Ромео и Джульетте», «Сне в летнюю ночь», «Лукреции» и «Страстном пилигриме». В списке приобретенных им книг также упомянута поэма «Венера и Адонис».

Шекспир знал: при дворе его ценят как драматурга, в пьесах которого осмысляются события современной политики. Подобной репутации он обязан таким своим пьесам, как «Ричард II» (при жизни Елизаветы сцена низложения короля в изданиях пьесы отсутствовала) и, в особенности, «Генрих IV. Первая часть» (пьеса привела в раздражение Уильяма Брука, лорда Кобэма, занимавшего должность лорда-камергера с августа 1596 по март 1597 гг.). В своей хронике Шекспир изобразил другого лорда Кобэма, Джона Олдкасла, как пьяницу и обжору, что совсем не соответствует действительности, — протестанты считали Олдкасла одним из величайших мучеников за веру. За давностью лет сложно сказать, почему Шекспир так поступил, — хотел ли он посмеяться над пуританами или же это хитроумный выпад против Кобэма и его сына, сблизивший Шекспира с теми придворными, кому Кобэм был не по душе. Возможно, лорд-камергер оскорбился, узнав, что пьесу сыграют при дворе. Одним словом, Шекспира заставили заменить имя героя, что он и сделал. Так Олдкасл стал Фальстафом.

Дело, однако, этим не закончилось. Если первый раз драматург, возможно, обидел Кобэмов, сам того не желая, то уже в следующей пьесе «Виндзорские насмешницы» он сделал это сознательно (Шекспир даже прервал работу над второй частью «Генриха IV», чтобы дописать комедию). Теперь Шекспир вел себя чуть более осторожно — героя зовут Фальстаф, а не Олдкасл, однако, ревнивый муж, над которым все смеются, носит фамилию Брук. Именно так звали лорда Кобэма, и, вне всякого сомнения, Шекспир знал, что делает, — распорядитель празднеств Эдмунд Тилни, одобривший пьесу к постановке, явно упустил этот момент. В «Виндзорских насмешницах» драматург подшутил и над графом Момпельгардом — его герой бродит по двору, не зная, чем себя занять, ожидая награждения Орденом Подвязки.

К 1598 году имя Шекспира уже хорошо знали при дворе. Фразы из его пьес о сплетнях и интригах вошли в придворный обиход, прибегали к ним, говоря о политике, и очень влиятельные лорды. Тоби Мэтью писал Дадли Карлтону: «Сэр Фрэнсис Уэр направляется в Нидерланды, с ним сэр Александр Ратклифф и сэр Роберт Друри. Честь пока что окрыляет их, однако очень скоро обескрылит». Здесь автор письма перефразирует слова бессовестного Фальстафа из первой части «Генриха IV» о том, как опасно искать чести на войне: «…честь меня окрыляет. А что, если честь меня обескрылит, когда я пойду в бой <…> Что же такое честь? Слово» (V, 1; перевод Е. Бируковой). Сколько бы амбициозные мужи ни добивались воинской доблести, полагает Мэтью, при дворе их стремления всегда будут считать гибельными.

Это не единственное письменное свидетельство такого рода — и кто знает, сколько еще было тогда подобных разговоров! В конце февраля 1598 года граф Эссекс писал государственному секретарю Сесилу во Францию: «Прошу Вас передайте мой поклон Александру Ратклиффу и расскажите новости — его сестра выходит замуж за сэра Джона Фальстафа». На сей раз отсылку к шекспировскому герою поняли лишь посвященные (после того, как лорд Кобэм высказался против имени Олдкасла в шекспировской пьесе его прозвали Фальстафом). В то время Кобэм, охотник до женщин, ухаживал за красавицей Маргарет, сестрой Ратклиффа. Поговаривали также, что одновременно Кобэм оказывал знаки внимания и дочери состоятельного купца сэра Джона Спенсера. Эссекс появился при дворе 26 февраля 1598 года — примерно за день до того, как было написано это письмо. Возможно, тогда он и посмотрел спектакль Слуг лорда-камергера «Виндзорские насмешницы», где весельчак и кутила Фальстаф получает за свое распутство по заслугам. Эссекс недолюбливал Кобэма и явно стремился его уколоть, сравнив с Фальстафом, который в шекспировской пьесе волочится сразу за двумя дамами. В то же самое время Эссекс не хотел лишиться поддержки Сесила, влиятельного вельможи, приходившегося Кобэму близким родственником. Год спустя жена графа Саутгемптона перескажет последние сплетни о любовных похождениях лорда Кобэма, используя то же шекспировское сравнение: «Надеюсь, тебя позабавит новость из Лондона о том, что благодаря даме Пивная Кружка (Mrs. Dame Pintpot), сэр Джон Фальстаф стал отцом мальчика, размером с большой палец мельника, — одна голова на крошечном теле».

Слова из шекспировских пьес становились крылатыми, мгновенно расходясь среди придворных, потому что, как никто из его современников, Шекспир со всей откровенностью говорил в своих пьесах о тех проблемах, что занимали умы аристократии. Среди популярных пьес, исполнявшихся тогда в домах знати, упоминаются прежде всего шекспировские хроники. Шекспир понимал: стремясь завоевать одних зрителей, он легко мог потерять других, и потому действовал осмотрительно. История с «Собачьим островом» показала — кто преступает границы дозволенного, понесет суровое наказание. Писать пьесы для двора тоже было не просто — на этом пути драматурга подстерегала масса опасностей.

Желая угодить и двору, и простому люду, Шекспир поступил весьма оригинально. Вместо того чтобы найти нечто общее, понятное всем зрителям, он решил еще больше усложнить свои пьесы, отказавшись работать на потребу публики, — напротив, он заставил зрителя напрячь воображение. Еще пять лет назад Шекспир о таком и не помышлял — тогда он еще не завоевал признания, а лондонская публика явно была не готова к подобным экспериментам. Если бы не Глобус, Шекспиру вряд ли удалось бы осуществить задуманное. Драматург знал: искушенный зритель способен мыслить гораздо шире, и потому решительно отказался от зрелищ и увеселений, которых требовала публика стоячего партера. Он поставил перед собой важную цель — не только написать новые пьесы для Глобуса, но и воспитать своими спектаклями публику, способную оценить глубину его мысли. Еще не успели разобрать Театр, а Шекспир уже думал о спектаклях для Глобуса — от них зависело будущее нового театра. Рискованная игра, нечего сказать, — один неверный шаг, и публика от него отвернется.

До последнего времени Шекспир снимал жилье на севере Лондона, в приходе святой Елены. Место, очень удобное для актера или музыканта, — рукой подать до Шордича, Театра и Куртины. Это был вполне фешенебельный район, и потому здесь часто селились купцы. Когда началось строительство Глобуса, Шекспир переехал в Саутуорк, район трущоб и развлечений, сняв жилье неподалеку от тюрьмы Клинк — в непосредственной близости от строительной площадки Глобуса. Переехав поближе к театру (в Лондоне Шекспир часто переезжал с места на место — к явному неудовольствию сборщиков налогов), Шекспир почувствовал наконец дух грядущих перемен, витавший в воздухе, и прилив новых сил и вдохновенья.

В ту пору драматург заканчивал «Генриха V», задуманного им еще несколько лет назад, в 1596 году, когда он решил переписать известный сюжет анонимной хроники «Знаменитые победы Генриха V». Так родились целых три хроники — две части «Генриха IV» и «Генрих V». В них нашли отражения события современности. Правка, внесенная Шекспиром в текст «Генриха V» — драматург устранял сюжетные неувязки и повторы, кочевавшие из одной редакции текста в другую, уточнял место действия, подчас менял персонажей, — показывает, как менялась концепция пьесы. Кажется, над «Генрихом V» он работал дольше обычного, скорее всего, хронику сыграли на сцене лишь в конце марта 1599 года. Шекспир тогда уже знал — это его последняя пьеса для зрителей северных окраин Лондона, ее же, полагал он, исполнят одной из первых и в новом театре. Судя по меланхоличному эпилогу «Генриха V», где Шекспир вспоминает основные события хроник, написанных им за истекшее десятилетие для публики Шордича, данной пьесой завершается один этап творческого пути Шекспира и начинается другой, который драматургу еще только предстояло пройти.