ОН. Новая японская проза

нацуки икэдзава я, чайка

Начали с отдела овощей и фруктов, обошли лотки с мясом и рыбой, взяли молочных и замороженных продуктов. Потом еще набрали консервных банок, бутылок, с дальних полок прихватили всяких хозяйственных мелочей, навалили, наконец, рулоны туалетной бумаги и пачки салфеток, так что в итоге тележка наполнилась доверху.

— Не много ли мы набрали? — спросила Канна.

— Нормально. Денег хватит.

— Что за чушь ты несешь! Разве в деньгах дело! — Канна подняла глаза на Фумихико. Тон такой, будто они друзья-приятели. — В холодильнике еще осталось мясо, к тому же ты ведь вернешься в среду вечером.

— Конечно, вернусь. Но я не хочу, чтобы в мое отсутствие Канна умерла с голода.

— Я что, по-твоему, канарейка?

— Накупая все сразу, экономишь время.

— Между прочим, продукты имеют обыкновение портиться, — продолжала задирать Канна.

— Если это тебя так заботит, ешь побольше. Тебе ведь надо расти.

— В одного человека столько нипочем не влезет! И потом, мне нельзя толстеть, я хожу на тренировки!

И все же, только набрав гору продуктов и всякой всячины, Фумихико почувствовал себя удовлетворенным. Покупки придают бодрости, а он в этом сейчас нуждался как никогда.

Рассчитавшись у кассы, они разобрали пакеты и, ступая по раскисшей земле, направились к стоянке.

Жаль, что нельзя тележку из торгового зала подкатить прямо к автомобилю, подумал Фумихико. Могли бы отрядить на стоянку служителя, чтобы присматривал за тележками!.. Скажи он об этом вслух, Канна непременно упрекнет его, что он уже говорил это много раз. Но что поделаешь, если в одном и том же месте в голову приходят одни и те же глупые мысли! Реакция на внешний мир становится все более рутинной.

— Ты беспокоишься? — спросила Канна уже в машине.

— О чем?

— Ну, что уезжаешь в командировку и надолго оставляешь ребенка одного.

Фумихико на минуту задумался. Может, так оно и есть?

— Да нет… Просто хочу приготовить все, что надо.

— У меня все будет нормально. Я привыкла, ты ведь и на работе часто задерживаешься допоздна один, а то и два раза в неделю. Даже когда два вечера подряд — ничего. Ем вовремя, квартиру убираю. В школе стараюсь изо всех сил.

— Да, ты у меня молодчина. Но одна ночь — это еще туда-сюда, а когда приходится уезжать на три дня, я все же беспокоюсь.

— Помнишь, я в первый раз осталась одна? Вот когда было хуже всего. Поужинала, вымыла посуду, потом закрыла дверь на ключ и цепочку, проверила газ. Ты позвонил, и я сказала, что все в порядке. А как в постель легла, сразу почувствовала, что я ведь одна, и как-то не по себе стало, сон как рукой сняло…

— Страшно было?

— Нет, не страшно… Только волновалась ночью. А потом ничего. Привыкла. Вероятно у меня одиночество в характере.

— Вот что. Приберись-ка еще у себя в комнате. Нет ничего хуже, чем одинокий лентяй.

— Ну знаешь, лучше уж жить одной, по крайней мере никто не пристает со своим занудством…

Пока они выгружали пакеты из машины, поднимались на лифте, раскладывали покупки в кухне и до самого того момента, когда разошлись каждый в свою комнату, Канна продолжала говорить не умолкая. Наверно, хочет выговориться вперед на несколько дней, подумал Фумихико. Может, и вправду она спокойна? Может, ей даже нравится, что у нее такая немного странная жизнь. Никому не говорить в школе, скрывать от соседей… Нравится играть в тайну…

— Ты завтра рано?

— Да, я должен проехать шестьсот километров. Хочу успеть проскочить по столичной скоростной до утреннего затора.

— А у меня утром — тренировки. Надо выйти из дома в шесть, так что нам — в одно время. До школы подбросишь?

— Еще чего!.. Ну ладно, так и быть.

— Кстати, а куда ты едешь?

— На север. В сторону Тохоку.[10]

Больше Канна ни о чем не спрашивала. Фумихико никогда не сообщал дочери ничего конкретного о своих поездках. Канна усвоила, что отец половину недели ходит на фирму, другую половину работает дома и два-три раза в год уезжает в дальнюю командировку, вот, собственно, и все. У Фумихико было немного повреждено ухо, из-за чего ему нельзя было летать на самолете. По мнению врача, делавшего ему операцию, падение давления могло вызвать острую боль в ухе. Обычно атмосферное давление меняется постепенно и совершенно не ощущается, даже чем оно выше, тем приятнее самочувствие. А вот лифты в высотных домах не для него. Тысяча тринадцать миллибаров — это еще куда ни шло, шутил Фумихико, а вот что со мной будет в самолете с его семьюстами пятьюдесятью миллибарами, страшно подумать! Поэтому в дальние путешествия он отправлялся на поезде, а в места поближе — на своей машине.

Гостинцев он не привозил. Один только раз было — вернулся из какого-то рыболовецкого порта с целой коробкой свежей рыбы. Канне пришлось тогда разнести по соседям то, что они не смогли съесть. По тем немногим соседям, с которыми они хоть как-то были знакомы. При этом Канна и словом не обмолвилась, что ей случается оставаться в доме одной. Она терпеть не могла сюсюканий и причитаний типа: «Ой, бедняжка!» — и потом, думала она, вот будет мука, если пригласят к столу и, пичкая какой-нибудь дрянью, насядут с вопросами. Командировки отца и ее одинокое житье оставались тайной между ними. Один тот факт, что отец и дочь жили вдвоем, вызывал у досужих домохозяек, ищущих повод для сострадания, несколько повышенное любопытство. Делать им что ли нечего! — удивлялась Канна.

Во время еды зазвонил телефон. Канна подняла трубку:

— Такацу слушает… Да, минутку. — Посмотрела на Фумихико и состроила гримасу. — «Позовите вашего супруга». Ничего себе! Какой-то Момои.

Фумихико взял трубку. Канна, как ни в чем не бывало, продолжила есть приготовленное им тушеное мясо и салат. Деловой разговор занял не больше трех минут. Телефонные разговоры отца всегда были короткими.

— Ну и дела… — сказал Фумихико, возвращаясь к столу. — Сотрудник, с которым я должен был ехать, получил травму. Придется одному вести завтра машину.

— Но ведь ехать-то далеко. Справишься?

— До Сэндая смогу и один. Буду не слишком гнать, вот и все.

— Не лучше ли скоростным поездом?

— Неохота… Представляешь, ему мяч угодил в голову во время игры в гольф. Сотрясение мозга. Врач, делавший энцефалограмму, временно запретил водить машину. К тому же он еще в больнице.

— Ну и дела… — повторила за ним Канна. — Ничего себе удар.

— Да уж, кто-то постарался!

— Папа, а ты в гольф не играешь…

— Терпеть не могу.

У меня есть свой динозавр.

Владелец динозавра должен соблюдать множество предосторожностей. Динозавр очень большой, шея длинная, голову он задирает высоко. Поэтому у живущего в обычной квартире главная проблема — почти никогда не удается заглянуть ему прямо в глаза. А если не можешь заглянуть в глаза, мало-помалу начинаешь пренебрегать уходом. Уже не разбираешь, какое у него настроение, какое состояние здоровья.

Спохватишься, а уже поздно — он болен или вконец разобижен.

К счастью, моя квартира на пятом этаже, и балкон как раз на высоте головы динозавра. Если убрать перила и положить на балкон травы, динозавр, вытянув шею, примется ее есть. Тогда-то и можно заглянуть ему в глаза, осторожно погладить. Правда, кожа у него такая толстая, что я предпочитаю стучать его по носу кулаком. Кажется, это нравится ему больше всего.

Мой динозавр по-ученому называется диплодок. В округе больше ни у кого нет динозавра, да, впрочем, для других здесь и не нашлось бы места. Всем приходится довольствоваться лицезрением моего диплодока. Я слышала, что в деревнях кое-кто держит у себя стегозавров и трицератопсов. Уход за этими травоядными чудищами несложен, но что касается хищников — аллозавров и тиранозавров, не имея особо приспособленного загона и без помощи специалистов, браться за это — гиблое дело.

У моего диплодока нет прозвища. Это огромный, великолепный зверь, и называть его Шарик, или Жучка, или Бобик было бы странно. Когда я, стоя перед ним, зову его или отчитываю, то обращаюсь к нему просто — диплодок. Когда стучу по носу — называю Диппи.

Нос диплодока на ощупь холодный, но это не значит, что он принадлежит к холоднокровным. Ведь у собак тоже холодный нос. В утренние часы диплодок спит. Он спит приблизительно до десяти часов. Некоторые считают это доказательством того, что он холоднокровное животное: мол, пока температура не поднимется, он не в состоянии двигаться, но я-то уверена — причина в том, что он соня и лентяй. Ведь и среди людей это не такая уж редкость…

Утром, проснувшись, я выхожу на балкон и сразу ищу глазами Диппи. Живем мы на самой окраине города, поэтому с балкона открывается вид на просторные луга и встающий за ними лес. Далеко-далеко смутно виднеются горы, но так далеко Диппи не заходит. Чаще всего я вижу, как он спит где-то в поле, свернувшись калачиком, подогнув шею под живот и обвив ее хвостом. Если его нигде не видно, я вооружаюсь биноклем.

В десять часов Диппи начинает шевелиться и, вытянув вверх шею, как будто оглядывает окрестности. Поднимается он не сразу. Он так огромен, что приподнять свою лежащую на боку тушу удается ему с большим трудом. Опираясь на хвост, он напрягает лапы и медленно встает. Затем, пощипывая листья со стоящих поблизости деревьев, ждет, когда окончательно проснется. Поскольку весит он тонн десять, там, где он спал, и там, где, поднимаясь, опирался лапами, в дождь образуются огромные лужи. В ненастную пору эти лужи видны по всему лугу. Выходит солнце, и они ярко сияют.

Диппи чувствует себя бодро в ясные дни. Есть люди, которые и это объясняют тем, что он якобы холоднокровный, и поэтому температура влияет на его активность — но разве эти люди сами не испытывают прилив бодрости в хорошую погоду? В дождливые дни у кого угодно портится настроение.

Около полудня Диппи наконец подваливает к моему дому. Хотя он поедает с равным удовольствием все, что растет в поле — и траву, и листья деревьев, он хорошо усвоил, что, если прийти ко мне днем, можно получить особенно вкусного сена. Диппи очень пунктуален. Завидев, что он уже близко, я осторожно, чтобы не свалиться вниз, убираю с балкона перила, выношу и раскладываю двадцать вязанок сена. По случаю дня рождения, указанного в его паспорте, и на Рождество я выдаю ему тридцать вязанок. Можно спорить, способен ли диплодок отличить двадцать вязанок от тридцати, но мне кажется, что в эти дни он ест с особенным удовольствием.

Среди динозавров диплодок — самый стройный. Относительно длины туловища его вес невелик, и все-таки это страшно большая зверюга. Поэтому походка у него тяжелая и неповоротливая. Покачивая длинной шеей, он переступает с одной лапы на другую. Таким образом он медленно-медленно приближается к нашему балкону, но я-то знаю, что он спешит изо всех сил.

Поскольку всем живущим в округе известно о моем динозавре, никто даже не пытается ставить свою машину под балконом. Как-то раз, уже давно, ничего не подозревающий торговец оставил тут свою колымагу чуть раньше полудня. Диппи, у которого было только сено на уме, притопал, не глядя себе под ноги, и ненароком ее раздавил. Хорошо еще, что не порезал ногу о стекло. Торговец же, скорее всего, сообщил в фирму и получил взамен новый автомобиль.

Отборное сено мне привозят раз в неделю на грузовике. Китайский импорт, стоит недешево, но поскольку это касается Диппи, отец не скупится. Сено хорошо пахнет. Я даже раз подумала, не приготовить ли из него салат, но стебли оказались слишком жесткими и несъедобными. Грузовик вываливает сено перед домом, а уж поднимать его в лифте на пятый этаж и укладывать в дальней комнате сто сорок, а то и сто пятьдесят вязанок приходится мне самой. Это занимает не меньше получаса. Я договорилась с водителем грузовика, чтобы он ни в коем случае не приезжал около двенадцати. Ведь если груз прибудет во время кормежки, Диппи, привлеченный его запахом, неровен час, развернется и одним махом слопает все содержимое грузовика. Если же грузовик попытается уехать — погонится за ним. Не в характере Диппи впадать в ярость, но мне кажется, это нечестно — выставить зверю такое количество корма, а потом убрать из-под самого носа.

Раз в месяц из сельскохозяйственной корпорации приезжают грузовик с транспортером, чтобы собрать навоз. Поскольку Диппи съедает много травы и листьев, его навоз — ценное удобрение. Транспортер и грузовик разъезжают по полю и наваливают в кузов разбросанные повсюду лепешки. Я часто подсаживаюсь в грузовик и катаюсь по полю. Навоз Диппи очень приятно пахнет. Уверена, каждый был бы горд, если бы его какашки так благоухали.

Денег за навоз я не получаю. Они поступают в распоряжение муниципалитета, в ведении которого находится поле. Хоть я и говорю, что у меня есть свой динозавр, с точки зрения закона, по словам отца, существуют деликатные проблемы. Формально я только осуществляю прокорм Диппи, а его огромное тело и флегматичная душа мне не принадлежат. Но меня это мало трогает. Ведь я одна могу себе позволить постучать Диппи по носу.

Знай я, что, свалившись с пятого этажа, останусь целой и невредимой, с удовольствием уселась бы верхом на Диппи. Как было бы здорово, сидя у него на голове, прокатиться по полю до самых гор. Если глядеть с высоты, многое кажется красивее. На ходу Диппи качает шеей из стороны в сторону, и все вокруг качается… Боюсь, что у меня бы закружилась голова… И все-таки я единственная в мире девочка, которая может прокатиться на диплодоке!

Среди домашних животных у динозавров есть одно преимущество. Они живут долго. Мой Диппи наверняка проживет не меньше ста лет. Даже состарившись, я буду по-прежнему кормить его сеном. Если к тому времени мне будет не на что купить сена, не исключаю, что придется пойти на что-нибудь нехорошее. Хотела бы я знать, многое ли прощается несчастной старушке…

По трассе Тохоку ехать легко. Когда двигаешься на север, кажется, что лежащая впереди местность притягивает к себе машину. Выезжая из Токио, то же самое чувствуешь и на всех других дорогах, но из-за пологости подъемов и малой кривизны на северном направлении это чувство особенно сильно. Проезжаешь через центр города, мчишься по столичной магистрали, проложенной вдоль речной поймы, оставляя за собой беспорядочное нагромождение улочек, — и вот уже ты посреди широкой зеленой равнины. И дальше машина уже катит по просторам, на которых почти не видно гор. Это ли не удовольствие!

Все-таки хорошо, что я отказался от поезда и поехал на машине, подумал Фумихико. Четыре часа сидеть в обществе незнакомых людей, уставившись друг на друга — этого он не любил. Когда ты в автомобиле, прочие люди отдалены от тебя минимум метров на тридцать, да и лиц их не видишь. На скоростных трассах люди прячутся в машинах. Соблюдают дистанцию, а свои намерения выражают лишь с помощью мигающих фар и переключения скоростей. После долгой езды, свернув в сервисную зону, невольно поражаешься тому, что на дороге было так много живых людей.

Когда он покидал Токио, шел сильный дождь, но на подступах к Насу перестал. И пока он отдыхал, вырулив машину на парковку Абукума, небо очистилось. Было бы хорошо сейчас позвонить Канне и сообщить, как далеко он заехал. Когда один ведет машину, а другой следит по карте за его передвижением, может получиться неплохая игра в реальном времени. А если пользоваться не только картой, но предварительно узнавать еще и прогноз погоды в пункте назначения, игра будет еще интересней. На этом этапе задача у Канны была бы по телефону разузнать прогноз погоды для городов Корияма, Сэндай и Мориока. Таким образом она могла бы на практике усвоить, как сильно вытянут в длину Японский архипелаг и как далеко простирается воздушный фронт, формирующий погоду. А если еще установить на машине термометр и барометр, получится отличный урок по метеорологии. Для разделенных многими километрами отца и дочери лучшего развлечения не придумать.

Но в это время Канны нет дома. Она в школе, изучает применение тригонометрических функций, построение причастных конструкций в английском языке, деяния первых японских императоров и преамбулу конституции. Или же расспрашивает подруг об их сердечных страданиях. Или же пускает по кругу блокнот с шаржами на бездарных преподавателей. Или ест шоколад. Позже идет на тренировки. Похоже, у них в школе спорту уделяют больше внимания, чем учебе. Напряженные тренировки длятся с того времени, когда тусклые лучи послеполуденного солнца проникают через высокие окна спортивного корпуса, и до того момента, когда, подняв глаза на вспыхнувшие плафоны, вдруг замечаешь, что на улице уже совсем темно. Когда же тренировки заканчиваются, девочки испытывают особую гордость оттого, что столько часов потратили, разминая свое тело, этот неподатливый глиняный ком.

Потом, по дороге на станцию, покатываясь со смеху от самых пустых шуток, девочки заходят в какую-нибудь лавку перекусить. Этот обычай тоже можно считать частью тренировок, своего рода психологическим тренингом. Только после этого они расходятся по домам. Канна возвращается домой одна, готовит неприхотливый ужин, ест в одиночестве, глядя в телевизор, принимает ванну и, немного позанимавшись, ложится спать. Может быть, допоздна болтает с кем-нибудь по телефону. Мытье волос она оставляет на утро. Вот и весь день. Устоявшийся распорядок.

Только выехал из Абукумы, как впереди показались горы. Один ландшафт сменяет другой, будто вырастает изнутри описываемой дорогой дуги. Делаешь поворот, взбираешься на холм, гонишь машину, как будто предвкушая впереди что-то новое, — но там опять только уходящие в бесконечность повороты и холмы. То здесь, то там мелькают щиты с указателями местности. Но в этих указателях нет ничего конкретного. Налево — ответвление дороги, вот и все. А поскольку в окружающем пейзаже также отсутствует какое бы то ни было своеобразие, в памяти вообще ничего не остается.

Движения тела и работа мозга делаются все более автоматическими, чувствуешь, как постепенно сужается поле зрения. Вести машину посередине полосы, держать скорость на ста десяти километрах, соблюдать дистанцию с идущими впереди машинами, а если она слишком сократится, решить, сбавлять скорость или обгонять, — заложив в себя такую программу, только и остается, что следить за тем, как с каждой минутой пункт назначения приближается на десять километров. Когда усталость одолевает и в голове уже нет ничего, кроме этой программы, когда, дойдя до предела, сознание начинает затуманиваться, сворачиваешь в сервисную зону. Идешь в туалет. Потом пьешь кофе из бумажного стаканчика, разминаешь спину. Немного прохаживаешься. Это тоже программа.

Порой люди будто бы не замечают удовольствия, которое испытывают, выполняя какую-нибудь заданную программу. На самом деле они только не находят слов, чтобы его выразить. Повторяя одни и те же движения, возделывать поле, чтобы время убывало по мере того, как убывает доля невозделанной пашни, или шагать за стадом коров, тянущихся во след вожаку, и присматривать, чтобы они не слишком разбредались, чтобы волки и дикие собаки держались в отдалении. Каждый день производить сто — двести изделий-близняшек. Упражнять свое тело, повторяя одни и те же движения. Во всем этом есть свое счастье. Взять хотя бы Канну: вольные упражнения, бревно, разновысокие брусья, конь.

В Сэндае он передал управление двум, подсевшим к нему сотрудникам филиала фирмы из отдела обслуживания, и в тот же вечер, приехав в Мисаву, остановился на ночлег. На следующее утро, пока эти двое занимались обычным осмотром и отладкой автомобиля, он выслушивал отзывы ответственных на месте об эксплуатации поставляемого его фирмой оборудования. Во второй половине дня прочел доклад о новейших технических достижениях и намечающихся тенденциях. О том, насколько благодаря цифровым технологиям передающие устройства стали лучше защищены от внешних шумов и возмущений. В качестве самого яркого примера он привел систему связи беспилотных исследовательских спутников, выведенных на орбиту для изучения внешних планет. Стоя перед доской, он давал подробные разъяснения. Какое неимоверное совершенствование всех технических характеристик необходимо для того, чтобы на расстоянии в несколько сот миллионов километров передавать без потерь большие объемы информации! Результаты уже сейчас налицо в самых разных областях. Затем Фумихико перешел к тому, что составляло его специализацию, а именно — к центральному компьютеру, объединяющему управление всеми передающими устройствами.

В одинадцать часов ночи, вернувшись в гостиницу, он попробовал позвонить. Канна, должно быть, уже спала, потому что взяла трубку только после седьмого гудка и, выражая свое недовольство, отвечала короткими фразами. Все нормально, что такого может случиться? Охота надоедать бестолковыми страхами. Кипятком не обожглась, школьный автобус с обрыва не свалился. И хулиганы на улице не избили. Ты волнуешься всего лишь в соответствии с программой под названием «родительские страхи». И если по мере моего взросления не научишься программу обновлять, выговаривала она ему, так и будешь трястись надо мной, как над младенцем. Как же назвать эту следующую программу отношений с Канной? — смутно пронеслось у него в голове, после чего, поддавшись опьянению, он уснул.

На следующий день, возвращаясь, он видел ровно то же, что накануне. Втроем доехали до Сэндая, там он заглянул в филиал и после обеда расстался со своими спутниками. Когда, покончив со всеми делами, выехал на скоростную магистраль, было уже два часа. Вскоре он почувствовал, как тело начала сковывать усталость. В Фукусиме, в районе Иидзаки, он взглянул на указатель и совсем пал духом — впереди еще двести пятьдесят километров. Может, простудился? Голова была тяжелой. Словно наполнена туманом. Мелькающие перед глазами за лобовым стеклом красные огни задних фар других машин напоминали видеоигру. В самом деле, в зависимости от его манипуляции рулем и педалью акселератора красные огни сдвигались из стороны в сторону, удалялись и приближались, но все это казалось совершенно нереальным. Как будто по ту сторону стекла был лишь пронизанный потоками электронов вакуум. За которым — интегральные схемы и электропровода. Даже если он допустит ошибку, картинка погаснет, а на экране высветится надпись «игра окончена» с суммой заработанных очков, только и всего. Невозможно вообразить, что в случае аварии машина ударится во что-то твердое, реально существующее, и этот удар передастся его телу. Невозможно поверить, что по ту сторону машины — настоящее шоссе. Он всего лишь играет в игру, сидя в тесной, стилизованной под автомобиль кабинке.

Пока он, управляя машиной, боролся с чувством нереальности, его стало клонить ко сну. Он утратил всякий интерес к плывущим впереди красным огням. Выиграет он или проиграет, уже все равно. Этак недалеко до беды, подумал он. Казалось, что поле зрения вдруг резко сузилось. Надо передохнуть. На глаза попался указатель следующей сервисной зоны Адатара. Еще два километра. Эти два километра, свернув на левую полосу, он ехал как можно медленнее. Несмотря на это, он постоянно упускал из виду белую разделительную полосу, бегущую по левому краю. Глаза начали учащенно моргать.

Адатара была пуста. Стоянку пронизывал холодный ветер, в торговом комплексе тоже было безлюдно. Еще только вечер, а кажется, что уже глубокая ночь. Он сел в углу ресторана, выпил чашку кофе. Снаружи совсем стемнело. Лампы на потолке, отражаясь в большом окне, уплывали светящимися точками вдаль. Ряды этих точек казались вереницей космических кораблей, выстроившихся в ряд в ночном небе. Вот один, вот другой корабль, направляясь к какой-то дальней цели, пускался в плавный полет. Пустота за окном — это не искусственный вакуум в катодной трубке, это пустота настоящая, ничем не заполненная, не знающая конца и края.

Под действием кофеина он почувствовал себя лучше — но до Токио еще так далеко!

Приободрившись, он уже собрался встать, когда кто-то, подойдя к столику, остановился возле него.

— Прошу прощения… — прозвучало неуверенно.

Кто-то из знакомых, подумал он и поднял глаза. Перед ним стоял среднего роста тучный человек, иностранец. Лицо незнакомо. Медленно, старательно выговаривает слова.

— Разрешите обратиться с просьбой…

Осторожность прежде всего. Первое, что приходит в голову, — бродячий торговец, религиозный проповедник, мелкий мошенник. Но как себя вести с иностранцем? Конечно, встречаются мошенники, не вполне владеющие японским языком, но это явно не то. Судя по одежде — твидовый костюм с красным галстуком, — скорее всего бизнесмен.

Он кивнул. Незнакомец сел напротив. По годам он выглядел старше его лет на десять, но вообще-то мог быть и одного с ним возраста. По-японски говорит вполне уверенно. Благодушный вид. Круглое лицо, густые усы, слегка раскосые глаза. Не европеец, скорее ближе к азиатскому типу. Красноватая кожа.

— Дело в том, что со мной случилась небольшая неприятность… Боюсь показаться неучтивым, но не могли бы вы любезно оказать мне содействие?

Он говорил глядя прямо в глаза, но где-то в глубине его глаз пряталась усмешка. Японский правильный, но излишне вежливый. Жизнерадостный отличник.

— Прошу прощения за забывчивость. Позвольте представиться. — Он достал из внутреннего кармана бумажник, из которого выудил визитную карточку. Толстые пальцы, округлые руки, поросшие черными волосами. Он вручил визитную карточку точно так, как этому учат в школе. На карточке стояло: «Сибирский лесэкспорт. Японское представительство. Павел Иванович Кукин». Адрес представительства — Токио, район Минато. Русский он, что ли?

— Я могу чем-то помочь?..

— Да, понимаете, машина у меня сломалась…

— Ну и?..

— Объясню все с начала. Я работаю в Токио, а именно — занимаюсь экспортом древесины из СССР в Японию. Вчера был в Фукусиме, и вот на обратном пути машина сломалась. Я понадеялся на здешнюю ремонтную мастерскую, — русский сделал жест в сторону темного окна, — но у них не нашлось нужной детали. Говорят, придется ждать до завтра. Я могу без проблем оставить здесь машину, но мне самому непременно нужно быть сегодня в Токио.

Он замолчал вопросительно, а про себя, казалось, посмеивается. Интересно, по-русски он тоже так говорит? Все свои сорок — пятьдесят лет так и прожил, посмеиваясь?..

— Я понимаю, что, с моей стороны, весьма дерзко обращаться к незнакомому человеку с такой просьбой — но если вы едете в Токио, не могу ли я составить вам компанию? Конечно, если это не доставит вам затруднений…

Он не слышал, что ему говорит незнакомец. Схватывал только отдельные слова, которые тот произносил. Наверно, много занимался японским языком. Его собственный английский оставлял желать лучшего.

Внезапно придя в себя, он задумался над просьбой незнакомца.

— Вы русский?

— Да, из СССР.

— Давно в Японии?

— Уже десятый год пошел. Десять лет.

Он задумался об этой протяженности — десять лет. Очевидно, чтобы до такой степени овладеть японским языком, потребовались громадные усилия. И, должно быть, оттого, что он подумал об этих десятилетних усилиях, на него навалилась усталость. Он вернулся мыслями к себе, вспомнил, как далеко еще до Токио.

— Ну что ж, — сказал Фумихико, — до Токио я вас подброшу, но только два условия…

Незнакомец внимательно глядел ему в глаза.

— Первое — не курить. Второе — вести будете вы. Я очень устал.

Русский расхохотался. Кончики глаз опустились, все лицо занял рот.

— О, вы просто спасли меня. Принимаю оба условия. Я не курю и вожу прекрасно. С тех пор как приехал в Японию — ни одной аварии, ни одного нарушения дорожных правил.

Оба поднялись и вышли наружу.

На противоположной стороне широкой стоянки — бензозаправочная станция. Там же делают несложный ремонт.

— Вон моя машина, — сказал русский, указывая пальцем в сторону станции. В дальнем конце стояла зеленая малолитражка.

— Ремонтировать будут завтра?

— Да, так мне сказали. Обещали завтра пригнать.

Машина Фумихико не имела автоматического привода, но русский, вначале пару раз опробовав сцепление, переключил передачу и повел машину ровно, точно свою. Плавно выехали на скоростную магистраль.

— Так как вас зовут? — спросил Фумихико после нескольких минут езды, когда его спутник привык к управлению.

— Кукин. Павел Иванович Кукин.

Даже русские слова он произнес как японские. Вот как хорошо он знал язык!

— Вам, господин Кукин, наверно, часто говорят, что вы превосходно владеете японским языком…

— Да, так точно. Но ведь я здесь уже десять лет, так что ничего странного в этом нет. К тому же я родился в городе, где впервые в мире была основана школа с преподаванием японского языка.

— И где же это?

— Иркутск. Слыхали?

— Место приблизительно представляю, но, конечно, бывать не доводилось. Восточная Сибирь?

— Точно. Возле Байкала. Там уже в середине восемнадцатого века существовала японская школа. Учителем был японец, потерпевший крушение на море и прибитый к русскому берегу. — После этого Кукин заметил, что по очертанию озеро Байкал почти совпадает с японским островом Хонсю, есть даже полуостров, соответствующий Токийскому заливу.

— Если бы туда передвинуть ваш остров, получилась бы отличная насыпь[11], — он засмеялся. Чувствовалось, что он уже не раз произносил эту фразу в разговоре с японцами.

— Позвольте узнать, как вас зовут?

— Ах да, извините. Такацу Фумихико.

— Господин Такацу… — повторил он.

Некоторое время оба молчали. Похоже, что Кукин, после того как они представились и обменялись любезностями, решил, что разговор исчерпан. Фумихико тоже ничего не говорил. Машина ровно катилась по шоссе.

Вскоре Фумихико стал засыпать. Кукин вел машину уверенно и спокойно, в салоне было тепло, усталость постепенно брала верх. Дремать, откинув голову на подголовник, — как это приятно! Как будто видишь сны, но образы встают перед глазами смутные и без всякой связи друг с другом. Кажется, что прошло уже много времени, но может быть и это иллюзия.

Приоткрыв глаза, он вдруг вспомнил, где находится и почему рядом с ним сидит этот странный русский. Посмотрел вперед. Задние огни едущих впереди машин расплывались радужными кругами. Более дальние огни едва виднелись.

— Туман, — сказал Кукин, должно быть заметив, что он проснулся.

— В это время года туман редкость, — сказал Фумихико, все еще плохо соображая.

В лучах передних фар туман расходился клубами. Еще не очень густой. Кукин немного сбавил скорость. Фумихико показал ему, как включить противотуманные фары.

— Как-то раз я едва не погиб в тумане, — сказал Кукин.

— Давно? — Голова немного замерзла.

— В детстве, мне было лет десять. Мы часто ходили кататься на коньках. В то время коньки достать было трудно, не то что сейчас. Но за год до этого мне подарили на день рождения конькобежные ботинки, а коньки выточил токарь у отца на заводе, из куска железа с поломанного трактора. Я очень ими гордился.

— Я тоже катался на коньках, — вставил Фумихико.

— Вот как? — сказал Кукин, но тотчас продолжил свой рассказ. — Обычно мы ходили на городской каток, устроенный на берегу реки, но как-то раз, в воскресенье, мы с друзьями, втроем, взяв бутерброды, поехали на электричке к Ангаре. Вторая станция от города. Оттуда и до самого Байкала река сильно расширяется, становится почти что частью озера. И вся затянута льдом. В отличие от катка, лед на реке неровный, и скользить по нему нелегко, но нам-то как раз и нравилось мчаться на коньках, лавируя между ухабами и буграми. И разумеется, мы были в восторге от открывшегося нам простора. Стоял ясный, погожий день. Кататься одно удовольствие!

На берегу реки возле железнодорожного полустанка торчала высокая труба, видная издалека. Мы забирались все дальше и дальше, будучи уверены, что, ориентируясь по трубе, легко найдем дорогу назад. Два моих друга подобрали возле берега какие-то палки, чурку и затеяли игру в хоккей. А я двигался дальше и только изредка оборачивался, чтобы убедиться, что труба еще видна. Каждая сотня метров приносила мне смешанное чувство гордости и беспокойства.

Да, в таких случаях удержу не знаешь, подумал Фумихико, любой человек стремится зайти как можно дальше. Но сам рассказ напомнил ему нечто очень знакомое.

— Вскоре труба уже была не больше спички. Я решил, что заехал слишком далеко и пора возвращаться. Меня переполняла гордость. Вот было бы здорово оставить какой-нибудь знак в подтверждение того, что я так далеко заехал! Но только я повернул назад, как заметил что-то белое, стелющееся по обледенелой поверхности озера. Туман. Посмотрел наверх — ясное голубое небо. По спине пробежал холодок. Даже в городе, бывало, из-за внезапного тумана ничего нельзя разглядеть. Скорее назад, в сторону трубы! Но туман так быстро густел, что уже не видно было ни трубы, ни других строений на берегу. Я в отчаянии погнал в ту сторону, где в последний раз видел трубу. Я был уверен, что если двигаться прямо, никуда не сворачивая, то непременно доберусь до станции.

Мне казалось, что я вдыхаю в себя белый туман. А надо мной было все такое же голубое небо. Туман поднимался над поверхностью озера метров на десять, и, будь во мне десять метров, я бы наверняка увидел расположенные на берегу здания, трубу, горы… Но я ничего не видел. Только белизну, пронизанную ослепительным солнцем. Я начал нервничать.

Кукин, как искусный рассказчик, нагнетал напряжение. Фумихико слушал молча.

— И вот, в то время как, набирая скорость, я мчался в правильном, как мне казалось, направлении, я вдруг упал. Должно быть, споткнулся о какой-то выступ на льду. Упав, кубарем покатился вниз и порезался об лед. Несколько капель крови окрасили лед, но особой боли я не чувствовал. На холоде боль не так заметна, да и кровь быстро останавливается. Страшно было другое — упав, я совершенно потерял ориентацию. Оглядываясь по сторонам, я старался хоть что-то увидеть. И не видел ничего. Со всех сторон сплошь белизна, и ничего больше. Я попытался найти свой след, опустился на лед, но сколько ни искал — всюду только естественные неровности и углубления, ничего похожего на след от лезвий коньков. Над головой по-прежнему простиралось голубое небо, но на пятидесяти градусах северной широты даже весной темнеет рано. Если до наступления ночи туман не рассеется, я замерзну. Мне стало по-настоящему страшно.

Как и в рассказе, в реальном мире туман впереди становился все гуще. Подсвеченный противотуманными фарами, он был похож на колыхающуюся желтую стену. Кукин еще уменьшил скорость, стараясь не потерять из виду едва видневшиеся задние фары идущей впереди машины. Фумихико молча слушал рассказ.

— Я начал громко кричать. Надеясь, что кто-то отзовется, я напрягал слух, но не слышал ни звука. Как будто все, какие были в мире, звуки поглотил туман. Я понял, что, сколько бы я ни надрывался, меня не слышно дальше пяти метров. Попробовал было пойти туда, где, как мне казалось, должна была находиться труба, но через несколько метров потерял уверенность и остановился. В какую сторону ни посмотришь — всюду одно и то же, никакого различия. Я уже был не в состоянии куда-либо двигаться.

А как только перестаешь двигаться, начинают коченеть пальцы рук и ног. Не зная, что делать, я присел на корточки. Вероятно, всплакнул. Позже я понял, что прошло всего-то минут десять, но тогда мне казалось, что прошло не меньше трех часов. Никаких признаков того, что туман рассеется. И никаких голосов кругом.

— И все же вы спаслись… — прервал его Фумихико.

— В итоге — да, — просто сказал Кукин, словно с каким-то сожалением возвращаясь из далекого Иркутска в Японию, в мчащийся по шоссе автомобиль. Зря я его прервал, подумал Фумихико.

— Меня спасла собака, — сказал Кукин.

— Собака?

— Да. Я уже совсем было отчаялся, когда вдруг из тумана вынырнула большая собака. Рыжая, с виду сильная собака, с приплюснутой мордой и с длинной густой шерстью. Увидев меня, собака, как будто удивившись, фыркнула и побежала назад, откуда пришла. Я скорее бросился следом. Время от времени собака поворачивала голову и, убедившись, что я следую за ней, продолжала уверенно бежать, нисколько не путаясь в дороге. Она бежала довольно быстро, но я был на коньках и поспевал за ней. Так мы бежали минут десять, как вдруг я увидел, что нахожусь метрах в ста от берега. На берегу тумана не было. Наверно, из-за разницы температуры, но туман стоял только надо льдом. Берегом я добрался до станции. По дороге собака куда-то исчезла… А, вот и у нас туман улетучился!

Взглянул — и вправду: вившийся по дороге туман совсем рассеялся, и даже у идущих далеко впереди машин отчетливо просматривались алые задние фары.

— А что собака?

— Понятия не имею. Может быть, просто так забежала в туман, а может, инстинкт подсказал ей прийти на помощь ребенку. Отдышавшись, я походил по берегу, но собаки нигде не было видно. С тех пор я той собаки уже не встречал. Да и вообще, вы первый, кому я открылся.

— Неужели так никому и не сказали?

— Нет. Родителям не стал говорить, они бы заругали. Рассказал, правда, оставшимся у берега приятелям, но они не поверили. Всего-то на чуток зашел в туман и уже от страха несешь всякую чушь, вот что я от них услышал. С тех пор я никому об этом не рассказывал.

— А я вам верю. Вам просто повезло, такая у вас судьба, — сказал Фумихико.

— Я тоже так думаю.

На этом беседа закончилась. Кукин, довольный эффектом, произведенным его драматичной историей, молча вел машину. Фумихико, думая о том, что было бы интересно побывать в Сибири, снова уснул.

В половине восьмого выехали на столичную магистраль. В центре города, у здания своей конторы Кукин вылез из машины, предварительно попросив визитную карточку. Фумихико дал.

— Большое спасибо. Еще увидимся! — с этими словами Кукин исчез в глубине большого здания. Вряд ли он и вправду думал, что они когда-нибудь увидятся.

— Ну и что странного в его рассказе? — спросила Канна с серьезным выражением на лице.

— В самом по себе рассказе ничего странного нет. Удивительно то, что почти то же самое случилось со мной.

— Ты чуть не погиб, катаясь на коньках?

— Погиб — слишком сильно сказано. Это было на озере Сува. Я учился в младшей школе, каждое воскресенье ходил на крытый каток и довольно неплохо держался на коньках. Помнишь Тиэко, мою тетку? Ей надо было в Суву, и она взяла меня с собой. Это не были зимние каникулы, но я как-то сумел поехать. Может, занятия отменили из-за эпидемии гриппа, или что-нибудь в этом роде. Как бы там ни было, я пошел на озеро и с восторгом катался один по пустынному льду. Был будний день, кроме меня — никого. И вдруг находит туман. Городские жители почти не знают, что такое туман, и мне казалось забавным кружить, когда вокруг ничего не видно. А когда спохватился, уже не мог понять, с какой стороны берег.

— И тогда тебе на помощь пришла большая собака?

— Нет, никакой собаки. Было бы лучше, конечно, если бы меня спасла лиса, посланная божеством храма Сува, но спас меня запах соуса карри.

— Рис с соусом карри прибежал, виляя хвостом?

— Не глупи! Рис — прибежал? Просто я вдруг почуял запах соуса. Его готовили в каком-то доме на берегу. Так что до паники дело не дошло. А запах я смог учуять потому, что ветер дул с ближнего берега. Вспомнил, что туман тоже начал распространяться со стороны берега. Ветер был совсем слабым, я стал медленно скользить как бы навстречу туману. И метров через двести увидел берег.

— И впрямь похоже. А ты кому-нибудь рассказывал о том, что с тобой произошло?

— Нет, кажется, не рассказывал. Да и сам совершенно забыл об этом. Вот почему, слушая рассказ этого человека, я поймал себя на каком-то странном чувстве. Но смолчал. Вообще говоря, подозрительный тип. Ни с того ни с сего садится к незнакомому человеку в машину и начинает рассказывать такую вот историю. Русские — они, что ли, все такие?

— Я бы тоже хотела с ним встретиться.

— В этом нет ничего невозможного, — сказал Фумихико.

Я только один раз была в папиной фирме.

Точно помню, я тогда училась в пятом классе. Наша семья еще состояла из трех человек — папы, мамы и меня. Мама раньше занималась продажей драгоценных камней, но в то время она только что открыла собственный магазин, каждый день возвращалась запоздно и говорила, что приходится, мол, после работы проверять счета. Папа, как и сейчас, ходил на работу три дня в неделю, а в остальное время работал дома. Маленький компьютер, который он держит дома, связан с большой машиной на фирме, и каждый день ходить на работу нет необходимости.

Однажды, помнится в понедельник, на следующий день после школьного фестиваля искусств, у отца было на службе дело, но он сказал, что за час управится, а потому возьмет меня на работу с собой, чтобы после вместе сходить в кино. Разумеется, я с радостью поехала с ним.

Проблема была только в том, чем мне заняться в течение часа, пока папа будет выполнять свою работу. Немного подумав, папа отвел меня в большую комнату с высоким потолком. В углу комнаты находился компьютер величиной со стол. По полу тянулось множество проводов. В центре комнаты стоял трехметровый кубический ящик из толстого прозрачного пластика. Вокруг него столпились несколько человек в белых халатах.

Папа, приблизившись к одному из них, что-то сказал. Наверно, попросил присмотреть за мной.

— Жди меня в этой комнате. Можешь смотреть на эксперименты с этим ящиком. Но то, что увидишь, нельзя никому рассказывать.

Я не понимала, серьезно ли папа говорит или подтрунивает надо мной, но все равно кивнула.

Папа ушел. Я села на один из стульев, стоявших возле прозрачного ящика, и уставилась на него. Внутри к стенке было прикреплено что-то вроде микрофонов, три штуки, от них наружу выходили провода. В нижнем углу находилось какое-то маленькое устройство сложной формы с торчащей тонкой трубкой, похожее на ружье. Больше внутри ящика ничего не было.

Люди в белых халатах, не обращая на меня внимания, долго проверяли электропроводку, отлаживали программу (я часто наблюдала, как отец работает дома, поэтому в общем догадывалась, о чем идет речь). Наконец один из них сказал: «О'кей, начали!»

Этот человек принес из угла комнаты маленькую склянку и открыл окошко, проделанное в одной стороне ящика. Человек, находившийся у консоли компьютера, сказал: «Готово!»

Человек со склянкой осторожно открыл крышку и плотно прижал горлышко склянки к окошку, выпуская в ящик что-то черное. Это была дюжина мух. Вначале мухи роились одним черным облачком, но тотчас разлетелись кто куда. Похожее на ружье устройство начало поворачиваться и, нацелясь на муху, некоторое время следовало за ней, после чего выстреливало иголкой. Когда игла поражала цель, муха падала. Как будто из ружья стреляют в дичь, только не было слышно ни звука и никто из людей не прицеливался. Устройство убивало мух одну за другой, пока не расправилось со всеми.

Я наблюдала очень внимательно. Скорее всего, прикрепленные к стенке «микрофоны», обнаружив муху, передавали данные компьютеру, а тот наводил ружье на цель. Но мух было много, и отличить одну от другой чрезвычайно сложно, к тому же они метались в беспорядке. То, что их все-таки удавалось подстрелить, свидетельствовало об уме компьютера. Мухи никуда не могли скрыться, и мне было их немного жаль.

Один и тот же эксперимент повторили три раза. И каждый раз, широко раскрыв глаза, я наблюдала, как одна за другой падают мухи. До меня стал понемногу доходить смысл происходящего. Устройство прежде всего поражало близко летающих мух. С близкого расстояния попасть просто, поэтому все происходило быстро. В случае с дальними мухами прицеливание занимало довольно много времени, и устройство не сразу производило выстрел. Только один раз иголка прошла мимо цели. Немного выждав, устройство выпустило еще одну иголку, сразив муху наповал.

После трех экспериментов испытания в тот день закончились. Все собрались возле компьютера и, просматривая записи, приступили к обсуждению. Один из персонала, открыв дверцу в стенке ящика, вошел внутрь и вымел мертвых мух. Неся в руке мусорное ведерко, он подошел ко мне. Я увидела, что все мухи были пронзены иголками вроде швейных. Некоторые еще трепыхались.

— Ну что, интересно? — спросил человек с ведерком. Это был юноша довольно привлекательной наружности.

— Да, — ответила я и решила, что из вежливости надо еще что-нибудь сказать. — А бабочек вы убиваете?

— Бабочки летают беззвучно, в них невозможно прицелиться. В пчелу попасть можно, но пчелы дороги.

— А мухи дешевые?

— Мух специально разводят, чтобы продавать для экспериментов. Ну и зоопаркам, на корм хамелеонам или для других надобностей…

Я кивнула. Задумалась, что лучше — скармливать мух хамелеонам или убивать их здесь с помощью иголок.

Вернулся отец.

Мы сразу же оттуда пошли в кино. После кино, по дороге домой, в поезде я все думала про мух.

— Наверно, сложно сделать такую машину?

— Вначале было трудно. Положение мух фиксируют три микрофона. Из всех мух выбрать одну и потом рассчитать, куда она полетит в следующее мгновение, довольно сложно. В одну неподвижную муху попасть проще простого. Машину создали еще три года назад, а сейчас используют только для обучения. Поэтому я смог ее показать тебе.

— И что это такое?

— Официальное название — демонстрационная модель системы самонаведения зенитной установки. Устройство, которое выстреливает иглы, сделано по типу духового ружья или, скажем, бамбуковой трубки, из которой в старину пускали стрелы.

— Бедные мухи!

— Да уж. У мух нет ни ракет, ни автоматических пушек, ни бомб, они не оборудованы электронной защитой и дипольными отражателями, так что сражение проходит в одностороннем порядке. Мы думаем, а не вооружить ли нам в дальнейшем и мух тоже.

— Правда?

— Шучу! Но и устройство — в некотором роде шутка. Компьютерная игрушка. Как ни увеличивай ее размер, практически использовать ее невозможно.

При этих словах у папы на лице мелькнуло ироническое выражение, какого я никогда не видела у него дома.

Через несколько дней после возвращения из командировки Фумихико обнаружил, что его неотступно преследует образ Сибири. Видимо, рассказ русского попутчика глубоко запал ему в душу. Когда он сосредоточен на своей работе, все в порядке, но стоит отвлечься, как невесть откуда перед глазами всплывает незнакомый пейзаж. Безбрежная заснеженная равнина, хвойные леса без конца и края, покрытая льдом огромная река, лошади, запряженные в сани, мчатся по сумрачному маленькому городу, люди кутаются в тяжелые пальто. Он, разумеется, никогда не был в России и не мог припомнить, чтобы в последнее время видел в кино или на фотографиях что-либо подобное. Собственные фантазии? Но эти картины, картины бескрайней холодной равнины, с неумолимой настойчивостью вставали у него перед глазами и тогда, когда он по дороге на работу в электричке смотрел на пробегающий за окном пейзаж, и по вечерам, когда он стряпал нехитрый ужин, дожидаясь возвращения Канны, и в то короткое мгновение, когда, проснувшись, он еще продолжал лежать в постели.

Тщедушная лошаденка, выдыхая белый пар, тянет сани. Под мордой и вокруг глаз белеет наросший лед. В санях сидит человек. Он держит приспущенные вожжи, но лошадь прекрасно знает дорогу и трусит, сама поворачивая за угол, к дому. Человек в санях, похоже, дремлет. Повисшее над самым горизонтом морозное солнце освещает верхушки елей, обрисовывая лес красивым контуром. На кончиках веток сверкают сосульки. Мимо них несется поезд. Длинный-длинный товарный поезд несется, оставляя за собой клубы дыма, сотрясая землю. Смутным бледным диском проходит солнце сквозь тонкое облако. Внизу, на южном небосклоне, облака стелятся тонкой дымкой, через которую солнце еще может проглянуть, но выше, над головой, висят тяжелые тучи. До того, как низкое полупрозрачное солнце совсем опустится, осталось не более двух часов. Потом — долгая ночь, но ночью отраженным светом сверкает снег и предметы выступают смутными очертаниями. Ветра нет, поэтому не так зябко.

Может быть, там не совсем так, думает Фумихико. Все это только отрывочные фантазии о совершенно незнакомой стране. Может быть, и солнце сильнее пригревает, и паровозы вовсе не пыхтят дымом, проносятся, бесшумно скользя. Да и саней с лошадьми, поди, в Сибири уже не сыщешь. А может, люди в зимнее время ни на шаг не выходят из дома, погруженные в спячку, как медведи. Но несмотря на сомнения, сани, паровозы, и весь этот холодный край не выходили у него из головы. Он с явным удовольствием призывал их вновь и вновь.

Вот почему, когда русский попутчик позвонил по телефону, Фумихико не испытал никакого удивления и заговорил с ним так, будто ждал его звонка. Где-то в подсознании мелькнуло, что вот теперь он сможет подробно расспросить о далеком, внезапно обворожившем его мире.

Звонок раздался вечером, как раз в тот момент, когда он, безвылазно сидя дома в течение трех дней, завершил наконец подготовку большого плана работ.

— Алло! С вами говорит Кукин, тот самый, которого вы на днях любезно посадили в свою машину. — Каким родным показался его голос! Фумихико сразу вспомнил его смеющееся лицо.

— Ах да… Вашу машину починили?

— Разумеется. На следующий день вернули в полной исправности.

Кукин сказал, что чувствует себя обязанным, и пригласил вместе пообедать. Обещал угостить русской кухней.

— Могу ли я взять с собой дочь? — неожиданно для себя самого спросил Фумихико.

— Ну конечно! И супругу тоже.

— Я буду с дочерью.

Кукин не стал больше ни о чем расспрашивать, назвал время и место и повесил трубку.

Узнав о приглашении, Канна, вернувшаяся из школы, очень обрадовалась. Она сгорала от любопытства взглянуть на русского человека.

В назначенный день, в субботу, Канна заявила, что хочет одеться непременно в русском стиле, и дольше обычного выбирала для себя наряд, но в результате, на взгляд Фумихико, ничего «русского» в ней не появилось.

— Вот это да! Какая у господина Такацу взрослая, какая очаровательная дочь! — воскликнул Кукин, встречая их перед рестораном. Его лицо светилось от радости, как будто вся его скрытая веселость вдруг вырвалась наружу. Канна тоже выглядела вполне довольной.

Блюда в русском ресторане оказались обильными, жирными и вкусными. Кукин был здесь, по-видимому, частым гостем и постоянно перекидывался шутками с тучной хозяйкой. В зале было жарковато. Канна с трудом справлялась с таким чрезмерным количеством еды.

— Кушай, кушай! — подбадривал Кукин. — Смотри, какая ты худющая!

— А как же Команечи, Нелли Ким? Они ведь худые! — возразила Канна.

— Так ты тоже занимаешься гимнастикой?

— Да, немножко…

Лицо Кукина засияло от радости:

— А ты бы не хотела поехать в СССР на учебу? Там много хороших тренеров. Я бы дал тебе рекомендацию.

— Спасибо, но я еще не достигла такого уровня!

— Так вот, будешь тренироваться и достигнешь. Я задействую самые высокие связи, напишу куда нужно рекомендации, оформлю все документы. Будешь жить в кремлевской гостинице!

— Ну если так… — застенчиво рассмеялась Канна. Фумихико не узнавал свою дочь. Притворяется она, что ли, думал он.

— Это удивительный ребенок! С самых ранних лет. Только выпадет свободная минута — встает вверх ногами. Бывало, ждем на остановке автобуса, глядь — а она уже стоит на руках. Чуть отвлекся — она уже карабкается на дерево или на телеграфный столб. Вначале Канна думала, что перекладина — для канатоходцев, а когда поняла, как с ней обращаться, не могла успокоиться, пока не стерла на ладонях кожу. Пять переломов, вечно в ссадинах. Не ребенок, а живое доказательство теории Дарвина!

— Что еще за теория?

— Учение об эволюции. О происхождении человека от обезьяны…

— А, эволюция! В самом деле, — Кукин засмеялся.

Застенчиво склонившая голову Канна подняла глаза:

— Господин Кукин, вы так хорошо знаете японский язык — а что такое, по-вашему, «махом-назад-сальто-согнувшись-ноги-врозь-в-вис»?

— Ну и ну! Какое длинное словосочетание. И что же это такое?

— Если коротко — сальто Команечи. Один из элементов упражнения на разновысоких брусьях.

— И ты умеешь?

— Да что вы, конечно, нет. Знаю только, как называется. А есть еще длиннее — «соскок-ноги-врозь-назад-из-упора-сзади-дугой-с-поворотом-с-последующим-сальто-назад». Это, если коротко, соскок Команечи. Приземление в конце выступления.

— Когда научишься, обязательно покажи!

Фумихико спросил у Кукина о жизни в Иркутске. Кукина этот вопрос обрадовал. Оживившись, он начал восторженно рассказывать о своем детстве, о городских нравах, о веснах и зимах, о паровозах, трамваях, автобусах, телегах, потом о санях, о продающемся летом квасе, о крае вечной мерзлоты на самом севере Сибири. Казалось, он никогда не кончит. Фумихико слушал, с удивлением сознавая, что все это было не так уж далеко от того, что он воображал.

— В прошлый раз вы рассказывали, как катались на коньках, — сказал он. — По правде говоря, я в свое время попал в точно такую же историю.

Его рассказ об озере Сува Кукин выслушал с огромным вниманием.

— И я, и вы испытали на льду почти одно и то же, — сказал он. — Вот почему мы сразу сдружились.

Старое слово «сдружились» в его устах прозвучало необыкновенно кстати.

— В прежние времена Россия была нам ближе, — сказал Фумихико. — Все вокруг распевали русские песни, литературная молодежь спорила о старине Толстоевском.

— Вы правы, — сказал Кукин, — но с некоторых пор на Россию в Японии стали смотреть как на злобного медведя.

— Кто это — Толстоевский? — шепотом спросила Канна.

— Толстой и Достоевский, — ответил Фумихико. — Я вспомнил забавную вещь. В детстве я написал восторженное письмо Терешковой.

— Терешкова… А это кто? — удивленно спросила Канна. — Актриса?

— Космонавт, — сказал Кукин.

— Да, первая в мире женщина-космонавт. Она тогда казалась мне такой прекрасной, что я решил написать ей письмо. Ни до, ни после, никогда больше не писал писем знаменитостям.

— Письмо отправили?

— Нет, не стал. Постеснялся, да и адреса ее у меня не было.

Кукин расхохотался. Так громко, что задрожал стол.

— Японцы — это что-то! Она со всего мира получала сотни писем от поклонников, и только из Японии — совсем ничего. А все почему? Японцы ведь тоже писали письма, но, из-за своей стеснительности, не отправляли их. Что значит — не было адреса? Можно было послать на адрес посольства. Но еще не поздно. Скорее отправляйте!

— Да я уже давно его потерял. К тому же и она уже, так сказать, сошла с орбиты.

— Вы правы. Сейчас она занимается общественной деятельностью.

— Помните — «Я, Чайка»?

— Точно, точно. Хорошая у вас память!

— Что это значит? — спросила Канна.

— «Я, Чайка». Это были позывные Валентины Терешковой. Когда она вышла на орбиту, это были ее первые слова, обращенные к Земле.

— Все как с ума посходили, когда услышали ее голос по радио. Но лично мне больше нравился Гагарин. Первый человек, поднявшийся в космос. Я им восхищался, потому что считал, что именно таким должен быть настоящий мужчина. А вы знаете, какие у него были позывные?

— Нет, не знаю.

— «Я, Орел». Стремительно летящий орел. В 1968 году он погиб в авиакатастрофе.

— Да-да, я слышал.

— Орел мог бы, как и чайка, один раз взлетев, вернуться на землю и жить в свое удовольствие, но он продолжал рваться ввысь, — сказала Канна.

— Как это верно! — согласился Кукин. — Ведь и нам нужен был орел, летящий все выше и выше. Гагарин это знал.

— Нам? Вы имеете в виду вашу страну, Россию?

— Нет, подростков вообще. Когда становишься взрослым, герои уже не нужны. И это естественно.

При этих словах Фумихико задумался: а в каких героях сейчас нуждается Канна? И даже немного удивился, что не имеет об этом ни малейшего понятия.

В ту ночь, лежа в постели и глядя в потолок, Фумихико пытался припомнить, что он написал в письме Валентине Терешковой. Было ли оно из тех писем, которые поклонники пишут своим кумирам? В то время ему было пятнадцать. Какая Вы замечательная… Какая мужественная… Как бы я хотел с Вами встретиться… Когда вырасту, мечтаю, как и Вы, полететь в космос… Ничего подобного! Если бы он хотел отправить что-нибудь в этом роде, он бы наверняка, собравшись с духом, старательно сочинил длинное письмо, потом несколько раз переписал бы его и, запечатав в конверт, в ту же минуту освободился от одержимости. Он не засунул бы его в дальний ящик стола, чтобы потом в течение двадцати пяти лет даже не вспомнить о нем. Нет, совсем не из застенчивости он не отправил свое письмо. После того как письмо было написано, отправлять его не имело смысла. Ему не нужен был автограф первой в мире женщины-космонавта.

Терешкова обогнула землю сорок восемь раз. Семьдесят один час с высоты небес (на такой высоте, запрокинув голову, видишь не небесную лазурь, а темное, как ночь, пространство, усеянное бесчисленными немеркнущими звездами, среди которых самая ослепительная звезда — солнце, самая большая звезда — луна) она смотрела вниз на земной шар. Земной шар — голубовато-белый, окутанный тонкими облаками, висящий в абсолютно беззвучном мире, под ее взглядом продолжал свое медленное спокойное вращение. Сама же она, плавно кружа в противоположном направлении, словно бы обматывала земной шар наискосок длинным поясом. Земной шар в ее орбите стал похож на мяч, обвитый сорок восемь раз разноцветной нитью. Что в то время взволновало Фумихико более всего, так это ее идущий сверху, из межзвездного пространства взгляд, ее взгляд, ласкающий земной шар со всех сторон. Он хотел сообщить спустившейся на землю Терешковой, что почувствовал ее взгляд на себе. Земля облачилась в вуаль, наброшенную ее кружащим кораблем, в тонкую, прозрачную, как паутина, ткань, накрывшую теплые и холодные течения, муссоны, облака, северное сияние, магнитный пояс… Фумико видел в ночном небе эту ткань. И ему казалось, что взгляд с высоты небес направлен и на него тоже.

Гагарин, точно так же взиравший на Землю из космоса, на эту роль не годился. Титов, Николаев, Попович, Быковский — никто из них не годился на эту роль. Это могла быть только женщина. Мужчина, поднимаясь в небо, обретает еще больше мужских качеств. Становится героем в глазах подростков вроде Кукина. Терешкова, поднявшись на корабле «Восток-6» в небо, перестала быть просто женщиной, но и не стала мужчиной; в тот момент она была ни мужчиной, ни женщиной — точкой, излучающей взгляд. Взгляд с небес, благословляющий Землю. Опровергая устоявшееся представление о Боге как о существе мужского рода, она стала божеством, которое не судит, не карает, она стала прекрасным ангелом, который весь — созерцание, весь — благословение, она оплела земной шар сетью своих орбит.

Второй раз такого уже не произошло. Как сказал Кукин, Терешкова спустилась с неба на землю. Поэтому, когда в космос полетела Светлана Савицкая, когда полетела Салли Райд, он воспринял это лишь как обычное сообщение в потоке новостей. Для него это уже ничего не значило. Космос перестал быть обиталищем ангелов. Да и забыл он уже о том своем письме, забыл то смутное, но жгучее, не укладывающееся в слова чувство, которое он испытал, когда глядел, запрокинув голову, в ночное небо, забыл, как в течение многих дней мучительно пытался передать это чувство на бумаге.

Сейчас такое же влекущее вдаль чувство, какое когда-то он испытывал по отношению к Терешковой, вызывал в нем запущенный несколько лет назад с Земли научно-исследовательский беспилотный спутник, облетавший одну за другой далекие планеты. Слыша за дверью, в соседней комнате, дыхание спящей дочери, которое напоминало ему тихий шелест набегающих и отступающих волн, он представлял себе этот спутник, летящий так далеко, что Земля оттуда кажется звездочкой меньше Венеры.

Спереди и сзади, слева и справа, сверху и снизу, со всех сторон окруженный холодной черной пустотой, преодолевая тяготение крупных небесных тел, один совершает он свой беззвучный полет. Впереди по курсу виднеется планета. Через три года научно-исследовательский спутник должен приблизиться к ней. Он не опустится на планету. Пролетая мимо, он изменит курс под воздействием ее гравитации и, ускоряясь, направится к еще более далеким планетам. И наконец, покинув Солнечную систему, он устремится к звездам, чей далекий свет не мерцает в пустоте пространства. Но прежде чем он приблизится к следующей планете, пройдут десятки тысяч лет. И если в этом необъятном пространстве он потеряет связь, его молчание будет длиться десятки тысяч лет.

Но вот однажды с Земли приходит привет. Голос, преобразованный в электромагнитные импульсы, преодолевает пространство за два часа и улавливается развернутыми на аппарате мощными антеннами. Когда спутник начнет сближаться со следующей звездой, у него будет много дел, а сейчас послания не содержат никакой особой информации. «Привет!» или «Эй!», что-нибудь в этом роде. И спутник посылает ответ: «Продвигаюсь нормально», или: «Посылаю данные о температуре тела, кровяном давлении и самочувствии», или: «Вот что я наблюдаю вокруг», или: «Грустно и одиноко», — его голос, десятками тысяч бит в секунду, за два часа проделывает обратный путь.

Что должен чувствовать тот, кто никогда не сможет вернуться на Землю? У машин нет страстей. Летательный аппарат не испытывает никаких ощущений. Только человеку по силам, прикинув, где он находится, вообразить, какое огромное расстояние отделяет его от Земли. Только человек способен отдаться этому иллюзорному чувству. А хорошо отлаженный, снабженный источниками питания заброшенный в космос аппарат — что он чувствует там, где нет никого и ничего, как отзывается в нем изредка доходящий голос далекого хозяина?

У него нет страстей, вновь подумал Фумихико и заметил, что его мысль, зажатая между персонификацией и механицизмом, топчется на одном месте. Но ведь он существует в воображении множества людей, этот далекий, лишенный способности чувствовать спутник! И время от времени люди вспоминают о нем, пытаясь представить, что видит в данную минуту его глаз — телекамера, связанная с записывающим устройством, какое возбуждение он испытывает, приближаясь к следующей намеченной звезде, как реагирует на то, что вокруг него абсолютная пустота? Без такой иррациональной персонификации не было бы связи между запущенным в космос аппаратом и человеческим сознанием. Тот, у кого окоченели ноги, пробует пошевелить пальцами, чтобы убедиться, что они еще подчиняются ему. Так же и здесь: чтобы убедиться, что устремленный к далеким планетам спутник все еще управляем им, человек, поставив себя на его место, пытается вообразить, что тот видит, вообразить его одиночество посреди пространства, лишенного материи. Многие поддаются этому искушению.

Канна — тот же спутник. Канна уже бороздит другой мир. Время от времени она посылает сообщения о неведомых ему пространствах. Расстояние между ним и дочерью стремительно растет, уже требуется несколько часов для электромагнитных волн, и ему уже не узнать, какие чудеса увидит она в далеких мирах, принадлежа уже не отцу, а новым блистательным сферам. Но она не будет тосковать. Она найдет для себя там множество интересного. О чем это я?.. Ах да, невозможно объять Вселенную, мир людей… Что-то я становлюсь сентиментальным, подумал Фумихико, уже наполовину погружаясь в сон.

— Господин Такацу, вы женаты? — спросил Кукин. Они во второй раз встретились в ресторане. Канны с ними не было.

— Мы разошлись. Уже четыре года.

— Вот оно что… Извините, что задал бестактный вопрос.

— Ничего страшного. Развод нынче не такая уж редкость. Конечно, то, что дочь осталась на воспитании у отца, может показаться немного странным.

— Да, но она у вас такая разумная…

— В этом возрасте уже особо воспитывать не приходится. Никаких забот о детском питании, о яслях. Можно сказать, она уже сама себя воспитывает, а я только наблюдаю со стороны. Конечно, иногда приходится помогать…

— Разумеется.

— А у вас есть семья? — сменил разговор Фумихико.

— Есть, в Иркутске. Жена, трое детей. Оба старших — мальчики, младшая — девочка. Я женился рано, поэтому старшие уже окончили институт. В Японию меня послали одного, я давно их не видел. Но уже хочется вернуться, я начал об этом хлопотать.

— Вы в Японии десять лет?

— Да, долгие-долгие десять лет. К счастью, дети уже не в том возрасте, когда им более всего необходима близость отца. Они ведь у меня взрослые. Но письма пишут, не забывают.

Кукин посмотрел вдаль, потом перевел глаза на Фумихико.

— Да что я, лучше скажите, как вам живется вдвоем, трудновато? — он вновь вернул разговор к Фумихико.

— Да, хозяйство по большей части лежит на мне. Раз в неделю приходит уборщица. Канна тоже много помогает. В отличие от семей, в которых жена домохозяйка, ей приходится много делать по дому. Она с самого начала была не слишком привязана к родителям. Да и родители не слишком ее опекали.

Кукин понимающе кивнул.

— Ее мать никогда не любила сидеть дома. Хоть я и не совсем обычный служащий, все же должен ходить на фирму. Вот она с ранних лет и ушла от родителей в свой мир. Там она играла, с друзьями или же одна, всегда чем-то увлеченно была занята. Когда в компании — играет в цирк, когда одна — стоит вверх ногами, тренируется. Кажется, ее не слишком печалит, что она живет без матери. У нее нет понятия, что родители обязательно должны жить вместе.

Так ли это на самом деле? Он ни разу напрямую не спрашивал об этом Канну. Супруги разошлись. Дочь потеряла мать. Или — раньше обычного вышла из-под ее опеки. Для школьницы жизнь ее не вполне обычна. Наверно, скоро она и из-под опеки отца уйдет. Будет жить одна, вполне довольная, найдет себе хорошую работу, иногда из чувства долга будет встречаться с отцом. Может быть, уедет за границу…

Однажды, на распутье, сделав свой выбор, не перестаешь гадать, куда бы вывела тебя другая дорога. Если бы дочь росла с матерью, какой бы она стала? Неизвестно. Но никто не делает выбора, загодя взвесив все «за» и «против». Завидует ли Канна детям из обычных семей? Фумихико не имел ни малейшего представления.

В ту ночь после ресторана они отправились еще выпить. Пили допоздна, не чувствуя опьянения. Много говорили на разные темы. Кукин настоял, чтобы он называл его Павел. Потом подробно рассказал о своей извилистой жизни, о своем детстве в Иркутске, о переезде в Москву и возвращении в Иркутск, о долгом пребывании в Ленинграде и командировке в Японию. Чем больше он пил, тем чаще в его японскую речь вкрапливались русские слова. Японские согласные, похожие на обструганные бруски, до блеска отшлифованные хвощом[12], постепенно уступали литой бронзе русских согласных. Однако грамматика и словарный запас оставались на прежнем уровне.

Он был искусным рассказчиком. Эпизоды из детства следовали один другого забавнее. Слушая, Фумихико не мог сдержать смеха. Затем начал рассказывать о себе. Каким образом, недоумевал он, этот человек сделался моим задушевным собеседником? Мы стали друзьями по странному стечению обстоятельств. Надо бы еще расспросить его о Сибири… Мир широк, но не настолько… Победа человека — поражение мира… Тут он впервые заметил, что пьян.

В следующий раз, по инициативе Кукина, они втроем отправились на крытый каток. Фумихико уже лет двадцать не стоял на коньках, но оказалось, что он не разучился управлять своим телом и сделал два круга, скользя с былой легкостью. Канна раньше каталась на роликах, но на лед вышла впервые. Первые три круга Фумихико поддерживал ее рукой. Но стоило ей научиться стоять на лезвии, как она с ходу побежала, умело скользя по льду. Не упала ни разу.

— Здесь не страшно, что попадешь в туман, — шепнула она на ухо Фумихико, а уже в следующее мгновение была на противоположной стороне катка. Фумихико дивился, наблюдая, как задорно она скользит, объезжая нерешительных новичков, ссутулившихся точно орангутаны.

Но кто его по-настоящему поразил, так это Кукин. В своем обычном черном костюме, он надел принесенные с собой ботинки и живо спрыгнул на лед. И куда только девалась его неповоротливость? Удивительно ладно заработали ноги, рассекая лед. Подавшись вперед, он стремительно, на одном дыхании, сделал несколько кругов. Фумихико не мог сдержать восхищения. Ясно стало, что тягаться с этим выросшим в Сибири человеком бессмысленно. Сделав очередной круг, Кукин плавно подъехал к Фумихико, скинул пиджак и неожиданно протянул ему.

— Подержите, пожалуйста! — сказал он небрежно. После чего, в белой рубашке и галстуке, выехал на середину катка и начал выписывать вензеля, как в фигурном катании. Кое-кто на катке выполнял схожие упражнения, но разница в уровне была очевидна. Когда он скользил мимо, все невольно останавливались и провожали его глазами. Для Кукина лед был родной стихией, и сейчас он в эту стихию вернулся. Смещая центр тяжести, он скользил то на левой, то на правой ноге, плавно переходя от одной фигуры к другой. Он прочертил восьмерку, и это была абсолютно правильная, без малейшего изьяна, точно проведенная по лекалу восьмерка.

Вокруг него образовалась толпа. Фумихико, убедившись, что Канна научилась кататься, перестал следить за ней и, стоя среди образовавших живое кольцо людей, сложив руки за спиной, наблюдал за Кукиным, выделывающим фигуры. Когда тот благополучно приземлился после прыжка с двумя оборотами, стоявший рядом с Фумихико юноша присвистнул.

— Вот это да! — воскликнул кто-то рядом, и, обернувшись, Фумихико обнаружил, что Канна, схватив его за руку, с восторгом глядит на Кукина.

— Да, здорово!

— Кто бы мог подумать — вроде бы деревенский дядек, а сейчас другое дело.

— Он тебе казался таким?

— Конечно, с его животом, да с его смехом — типичная деревня. Но тут ему надо отдать должное.

— Да, его мастерство действует заразительно.

Кукин катался минут двадцать, потом внезапно остановился, отыскал глазами Канну и, приветливо улыбаясь, подъехал к ней.

— Вы настоящий мастер! — сказала Канна с благоговением в голосе.

— К сожалению, у меня почти нет возможности тренироваться, — скромничая, сказал Кукин.

— А в соревнованиях вам не приходилось раньше участвовать?

— Один только раз, в семнадцать лет, ездил в Хабаровск. Но я только в одиночном катании ничего, а в паре — хуже некуда. Призового места я не получил. Потом только поддерживал себя на приличном уровне, немного преподавал в спортивном клубе, в Японии время от времени захожу сюда, вот, собственно, и все, заядлым спортсменом меня не назовешь.

— Я бы тоже хотела так уметь!

— Пожалуйста, могу помочь. Ты занимаешься гимнастикой, поэтому у тебя быстро получится.

— Мне правда можно будет брать у него уроки? — обратилась Канна к отцу.

— Тебе так понравилось? — спросил Фумихико.

— Очень. Но главное, мне невероятно повезло, что у меня будет такой учитель! — тут же выпалила она так, что Фумихико не успел вмешаться. Она всегда быстро принимала решения. Колебаться не в ее характере. Все делает по-своему…

Канна и Кукин тут же, стоя на льду, шепотом договорились об уроках два раза в месяц — во второе и четвертое воскресенье.

Вечером, вернувшись домой, Канна удивительно спокойным тоном объявила, что в гимнастике достигла своего предела.

— Сколько бы я ни занималась, выше мне уже вряд ли подняться. И по росту, и по возрасту я не гожусь, последнее время лидируют девочки лет тринадцати-четырнадцати. Гимнастика все больше смахивает на акробатику, да и возрастная планка понижается.

— Да, я слышал. Тенденция последних десяти лет. Чаславска выступала в двадцать два, а Команечи — в четырнадцать.

— К тому же сложность элементов, которые выполняла Команечи, — неимоверная. Не зря ее прозвали гимнастической машиной. А это было десять лет назад. Что до меня, за два года я сильно продвинулась, но мое тело по-прежнему скованно. Ничего не могу с собой поделать. Видно, достигла своего предела. Выступлю в последний раз на предстоящих соревнованиях, и хватит.

— Ты не хочешь продолжить занятия спортом в университете?

— Нет, пойду в обычный университет. Я не чувствую себя прирожденной гимнасткой. Потому и не пошла в спортивный клуб, ограничившись занятиями в школе. Может, буду время от времени тренировать ребят из младших классов. Коньки дело другое — это удовольствие.

В самом деле, подумал Фумихико, в следующем году вступительные экзамены. Наверно и вправду пора с этим заканчивать. Она много читает, когда просит объяснить что-то из математики или физики, понимает все с полуслова. У нее еще есть время, чтобы найти работу по душе. Хорошо уже то, подумал Фумихико, что она не поедет в Россию учиться там гимнастике.

Вскоре у них вошло в обычай, что один-два раза в месяц Фумихико встречался с Кукиным в ресторане, а Канна брала у него уроки фигурного катания. И то и другое, по-видимому, было Кукину в радость.

— Вы еще не думаете возвращаться в Россию? — как-то раз спросил Фумихико.

— Подумываю. Хочется вновь оказаться на родных просторах, проехаться верхом на коне по снегу. Повидать жену, детей. Да и по нашей еде я соскучился. Иногда становится просто невыносимо. Вдруг замечаю, что мысленно брожу по Иркутску, до мелочей припоминая каждую улицу!

— Мне это понятно, — сказал Фумихико сочувственно.

— Я все время хлопочу, чтобы побыстрее вернуться домой. Но начальство считает, что я хорошо справляюсь с работой и что специалисту с языком целесообразнее находиться здесь. Так что пока вернуться никак не получается.

— Вы действительно превосходно владеете языком.

— С недавних пор я часто задумываюсь о разнице между тоской по дому и патриотизмом.

— В каком смысле?

— Не является ли для человека, вынужденного жить за границей, так сказать, святым правилом — поддерживать разумный баланс между этими двумя чувствами, вот о чем я думаю. В первое время по приезде в Японию я ощущал себя исключительно патриотом. Но после того как я прожил здесь несколько лет, образ СССР во мне потускнел, зато тяга к моей малой родине сильно обострилась. Короче, патриотизм исчез, осталась только тоска по родному дому. Во мне теперь преобладает не представитель Страны Советов, а хныкающий мужик родом из Сибири. Одним словом, пора домой.

— Наверно, вы правы.

— От воодушевлявшего меня прежде патриотизма не осталось и следа. Вот вам пример. Я уверен, что вы могли бы предоставить моей стране важную информацию. И, представьте себе, никак не могу подвести к этому разговор.

— Что?!. Что все это значит?

— По визитной карточке, на которой указано название фирмы и ваша должность, я, конечно, догадался, в чем состоит ваша работа. То, что вы делаете, с нашей точки зрения, я имею в виду Советский Союз, представляет большой интерес.

— Да уж, без сомнения…

— Поэтому, если бы мне удалось искусными доводами убедить вас рассказать, что вы знаете о системе связи японских Сил самообороны, это бы принесло большую пользу моей отчизне. Последние дни эта мысль меня не покидает. Убедить вас ссылками на мирное сосуществование, на необходимость разоружения. Лет девять назад, я бы взялся за это не задумываясь. Но сейчас, сколько ни размышляю, сколько себя ни подстегиваю, приступить к этому не могу…

— Но в таком случае, девять лет назад, когда вы были таким большим патриотом, мы бы вряд ли смогли стать друзьями, как сейчас.

— Совершенно верно.

— Вот оно что. У меня, признаться, и в мыслях не было… Но надо понимать, не исключено, что Павел Иванович Кукин — из КГБ?.. И с самого начала сблизился со мной по этой причине.

— Вовсе нет. Я честный коммерсант, вот уже десять лет занят исключительно тем, что продаю лес.

— И с помощью каких доводов честный коммерсант смог бы меня убедить?

— Чисто по-дилетантски. Как это называется?., да, кухонные разговоры. Понимаете? Вот к какому умозаключению я пришел. Государство, геополитика, мир между народами, отсталая Россия и т. д. — всего лишь повторение того, о чем с давних пор рассуждала русская интеллигенция.

— Хотелось бы послушать.

— Почему вы, господин Такацу, должны передать нам секретную информацию? Прежде чем подойти к окончательному выводу, надо начать издалека. Для начала освежим в памяти историю после Второй мировой войны.

Я родился в самый разгар той ужасной войны и рос в послевоенной нищете (в этом у нас с вами, наверно, нет различия). С тех пор мы все время жили как бы накануне новой войны. Две огромные державы обзавелись арсеналом ракет, не говоря уж о танках и подводных лодках. Уже вспыхнуло несколько локальных войн. Но в сущности, мне кажется, эти сорок лет были эпохой мира. Большой войны удалось избежать. И все благодаря паритету.

— Взаимное сдерживание, опирающееся на ядерный паритет, — это иллюзия, самообман военных.

— Верно. Именно этот самообман и дает положительный эффект. Ведь для военных более всего желательно, чтобы соперник пребывал в иллюзиях. Наш мир вовсе не делится на Восток и Запад, он состоит из иллюзорного мира военных и реального мира простых людей. Так сказать, Чистилище и Ад. И вот, пока два блока, образующие это Чистилище, борются за сохранение паритета, они теряют связь с реальным миром. И пусть себе военные со всем их оружием заперты в своем собственном мирке. Важно разделять мир ложный и подлинный, а в ложном мире — поддерживать баланс между Востоком и Западом.

— Пусть так. Но при чем здесь моя работа?

— Не торопитесь, — сказал Кукин со смешком. — Самое главное — поддерживать баланс любыми средствами. Каким бы способом ни была достигнута цель и тем самым предотвращено случайное возникновение конфликта, все это служит на благо миру.

— Цель оправдывает средства? Короче, разрабатывать новое оружие — зло, воровать военные секреты врага — добро, так получается?

— Получается так. Вы правы. Для поддержания паритета есть три пути. Первый путь — сложение. Наращивать ту часть, которая уступает противнику. Это называется — гонка вооружений. Другой путь — вычитание. Сокращать ту часть, которая превосходит противника. Это — сокращение вооружений. Осуществить его чрезвычайно сложно. Но кроме этих двух есть еще третий путь, который я бы назвал методом зеркала. А именно — стремиться к тому, чтобы вооружение твоей страны, как зеркальное отражение, в точности соответствовало вооружению противника. Танки противника не украдешь, поэтому сделаем точно такие же по всем параметрам. Для этого позаимствуем чертежи. Чтобы сравнять количество вооружения, требуется политическая воля, а чтобы сравнять качественные характеристики, достаточно информации, и больше ничего.

— И тут я вам выкладываю информацию о том, в чем вы нам уступаете.

— Нет, все не так просто. По отношению к ложному миру военных, разведывательные структуры образуют, так сказать, ложный мир второй степени, ложный мир в квадрате. То же, что по отношению к Чистилищу — Рай. В этом Раю происходит настоящее слияние Востока и Запада. Точно так же, как существуют обменные пункты иностранной валюты, существуют пункты обмена военной информации. Их задача — поддерживать баланс. Для того чтобы не происходило одностороннего усиления, они образуют, так сказать, систему обратной связи.

— Звучит красиво, но все это казуистика.

— Нет, не казуистика. Каждая страна производит такую массу вооружения, которая соответствует ее размерам. С этим ничего не поделаешь. Но главное — не количество, не качество, а паритет с другими странами. Как это ни отвратительно, но ядерное оружие — благотворный фактор.

— Слишком это опасно.

— Ядерное оружие? Кто же спорит.

— Нет, опасно вот так определять деятельность спецслужб. Люди воруют друг у друга информацию для сиюминутной выгоды. До обмена, я думаю, дело не доходит. Националистические требования — нарушить равновесие, занять лидирующую позицию — ныне сильны как никогда.

— Именно поэтому люди, имеющие отношение к разведывательным структурам, должны, я считаю, ставить чувство солидарности с разведками других стран выше, чем долг перед своей страной. Я, простой сибирский торговец лесом, предлагаю идеальное решение. Ученые разрабатывают новое оружие. Оно представляет угрозу миру. Поэтому это новое оружие нужно нейтрализовать с помощью обмена информацией.

— Но реально ли — выдерживать обменный курс? — Фумихико, который не ожидал, что Кукин такой ярый спорщик, занервничал, почувствовав, что ему приходится обороняться.

— Не знаю. Наверно, случаются и издержки. Но в дальней перспективе желательно при составлении баланса свести концы с концами. Посмотрим на это иначе. Предположим, некое судно напоролось на подводную скалу, получило пробоину в боку. В нее хлынула вода. Когда вода постепенно заполняет корпус с одного борта, есть опасность, что судно перевернется раньше, чем затонет. Когда крен слишком велик, выкачивать воду помпой уже нет смысла. По расчетам, судно не должно затонуть благодаря помпе, но из-за крена предусмотренный заранее сценарий оказывается неосуществим. Что делать?

— Впустить для баланса воду?

— Совершенно верно. В тех случаях, когда угрожает не общий объем воды в корпусе, а разница в ее распределении по левому и правому борту, приходится наперекор тому, что составляет существо судна как средства передвижения, намеренно впускать воду с той стороны, которая осталась невредимой. И только потом уже откачивать помпой избыток воды, поступающей с обоих бортов. Только так можно спасти корабль от затопления.

— Все это теория, абстракция. Признаться, в своем роде довольно любопытная. В какой-то степени, возможно, даже верная. Но проблема-то в другом. В той части, которая касается меня лично. Между тем, чтобы, сидя здесь, рассуждать обо всем этом, и тем, чтобы действительно выдать вам какие-то секреты, такая же разница, как между тем, чтобы наблюдать, сидя на трибунах, за бейсбольным матчем и тем, чтобы самому швырять мячи на поле. Почему именно я, лично, должен осуществлять на практике эту теорию? Слабоватый мотив для поступка, идущего вразрез с японскими законами и здравым смыслом.

— В этом-то вся проблема. До сих пор в моей теории все было правильно, но дальше — дальше не хватает силы убеждения. Я могу приводить сколько угодно доводов, но, возвращаясь к действительности, в обмен на информацию у меня, кроме теории, ничего нет.

— Вы имеете в виду денежное вознаграждение?

— Ну да. У моей страны нет возможности щедро расплачиваться валютой. А рубли вам здесь вряд ли пригодятся. Конечно, если вы решите на старости лет переселиться в Иркутск, вам будут выплачивать солидную пенсию.

— Или, например, выделят особняк…

— Точно — дача на берегу Байкала. Чудо!

— Тогда лучше где-нибудь на Кунашире или Итурупе.[13]

— Уж больно там климат суровый, — сказал Кукин и отхлебнул виски. — Но, вообще-то разговор наш не имеет никакого отношения к действительности. К тому же по-настоящему ценные агенты работают не за вознаграждение, а за идею. Я, наверно, повторяюсь, но именно этот пункт меня более всего занимает. Какие усилия надо предпринять, чтобы поддерживать зыбкое, как горка песка, мирное сосуществование? Как убедить, что торговля военными секретами — во благо?

— Но вы же сами только что приводили эту странную логику — баланс воды.

— Странную? Я-то думал, что это замечательная идея.

— Замечательная только в этом конкретном случае. Все, что касается тонущего судна, мне понятно, но я могу себя вообразить только в качестве пассажира, а никак не среди членов экипажа.

— Ну нет так нет.

— Я и раньше об этом думал. Мне кажется, что ваша страна, Россия, после войны только и стремится к тому, чтобы стать зеркальным отражением Америки, тщетно пытаясь достичь этой цели.

— Тщетно?

— Именно так. И экономически, и технически вы уступаете раза в два по своим реальным возможностям, а все пыжитесь догнать и перегнать. Из-за этого отстает производство потребительских товаров, внутри страны — строжайшая цензура, да и на международной арене ваша страна ведет себя не слишком достойно. Деятельность спецслужб — одно из звеньев этой цепи.

— Но ведь об этом я вам все время и толкую! Во что бы то ни стало необходимо сохранять паритет. Тут уместны и блеф, и показуха. Если не поддерживать соперничество двух сверхдержав, мира не будет. Вот почему, когда американцы создали ядерное оружие, мы против своей воли вынуждены были следовать их примеру. Они создали ракеты — мы напряглись и сделали то же самое. Первые всегда американцы, а мы только зеркало, мы только догоняем на пределе дыхания.

— Может быть, закончим на этом разговор?

— Лет десять назад вы бы от меня такого не услышали. С тех пор как я приехал в Японию и, что называется, увидел мир, я многое передумал. Почему огромная и холодная северная страна, как у вас принято нас называть, бедствует? Почему на всех не хватает продуктов питания? Наш сегодняшний разговор — это вывод, к которому я пришел. Для того чтобы поддерживать мир и стабильность, нам прежде всего была необходима уверенность в своей военной мощи. Если Америка будет сильней нас, значительно сильней, мы будем испытывать на себе постоянное давление. Даже территориальная целостность окажется под угрозой. А если давление усилится, не исключаю, что в критический момент придется нанести ответный удар. В век ядерного оружия такие предназначенные для критической ситуации ответные удары — самая большая опасность. Смертельная опасность. Вот почему я, как за соломинку, хватаюсь за паритет, пусть и иллюзорный. Сохранять паритет во что бы то ни стало, даже если страдает наша репутация в мире, даже если придется сократить норму выдачи детям молока… Это моя навязчивая идея, допустим. Но в течение последних сорока лет удалось избежать крупномасштабной войны.

— Я вас прекрасно понимаю. Вероятно, можно и так смотреть на вещи. Неплохо было бы узнать, однако, как бы отреагировали на ваши идеи в Варшаве, Праге или Кабуле…

— Допускаю, что там придерживаются другого мнения.

— Обе ваши теории, о присущей России доброте и благих намерениях спецслужб, мне ясны, но на мое сотрудничество не рассчитывайте. И вот почему. Я испытываю добрые чувства к конкретному человеку — Павлу Ивановичу, а не к его стране. Чтобы склонить меня передать вам информацию, вам не хватает решающего довода. И это итог нашего разговора. Продолжение отложим на потом, а на сегодня все. В данных обстоятельствах будет правильно, если счет мы разделим поровну на двоих.

— Согласен. Не думаю, что господина Такацу можно купить водкой и виски. Однако сегодня — это сегодня, подумайте обо всем этом на досуге, — сказал Кукин, возвращая своему лицу обычное выражение и благодушно улыбаясь.

Прежде я уже писала, что, когда стану старушкой, буду продолжать кормить диплодока. И если на это у меня не найдется денег, могу даже совершить что-либо нехорошее.

Но если говорить по правде, вряд ли мне удастся так долго кормить Диппи. Подозреваю, что рано или поздно настанет день, когда я сама потеряю на это право.

Недавно Диппи отказался есть приготовленный мною корм. В тот день у меня были другие дела, и я должна была пораньше выйти из дому. Чувствуя свою вину перед Диппи, я сняла в одиннадцать часов перила на балконе и, разложив, как обычно, отборное сено, ушла. Такое уже случалось и раньше — Диппи приходил и, несмотря на мое отсутствие, лопал свой корм в одиночестве. Но в тот день, вернувшись, я увидела, что он даже не притронулся к еде.

Как назло, в тот день прошел сильный дождь, и все сено вымокло. Траву в поле Диплодок щиплет и в дождь, а вот вымокшее сено, каким бы оно ни было вкусным, есть отказывается. Поэтому в ненастье мне приходится следить за этим и, по мере того как он съедает сено, подкладывать новые сухие вязанки (однако в тот день, о котором я рассказываю, дождь начался только после полудня и не мог стать причиной того, что Диппи отказался от еды). Я временно оттащила намокшее сено в ванную.

На следующий день около двенадцати я разложила на балконе свежее сено и с замиранием сердца принялась ждать. Наконец появился Диппи. Он не подал виду, что обиделся на мое вчерашнее отсутствие, и покушал с обычным аппетитом.

— Диппи, — сказала я ему, — прости меня за вчерашнее. У меня были неотложные дела, ничего не поделаешь. Впредь, пожалуйста, ешь то, что я тебе приготовила.

Никак не реагируя на мои слова, Диппи молча жевал.

Но вот что я подумала, глядя, как сено целыми вязанками исчезает в его пасти. Вчера меня не оказалось в двенадцать часов, и одного этого было достаточно, чтобы диплодок, обидевшись или даже рассердившись, отказался от приготовленного ему корма. А когда я стану большой, у меня появится много других интересов, передо мной откроется целый мир новых увлечений, и это вряд ли придется Диппи по душе. Если бы этот мир состоял только из меня, Диппи и поля, я до преклонных лет оставалась бы его хозяйкой. В этом мире все было бы чудесно, и даже на старости лет мне бы не пришлось совершать нехороших поступков. Нет, прежде всего я не состарюсь. Навсегда останусь такой, как сейчас. Каждую неделю из Китая будут доставлять на самолете отборное сено и в назначенный день сбрасывать на парашюте мои сто сорок вязанок. Но не могу же я всю жизнь развлекаться с одним диплодоком!..

В тот день, во второй половине, после того как Диппи наелся и ушел далеко в поле, я перенесла вымокшие накануне вязанки из ванной на крышу и положила сушиться. Но поскольку было ветрено, я не стала потрошить вязанки, чтобы разбросанное сено не унес ветер, и они остались внутри сырыми. Как же противно они воняли на следующий день! Если бы я скормила их Диппи, у него бы наверняка расстроился желудок. Приуныв, я сожгла двадцать вязанок сена на площадке перед домом. Дым поднимался до небес.

На следующее утро я пошла погулять в поле. Обычно я встречаюсь с Диппи только на балконе, но мне стало так тоскливо, что, помыв после завтрака посуду, я натянула сапоги и отправилась к дальнему лесу. Может, повстречаю где-нибудь Диппи, думалось мне.

Но сколько я ни шла, громадной туши Диппи нигде не было видно. Наверно, еще спит… Хотя и в этом случае я бы заметила такую громадину. Я прошла через лес и вышла к дальнему полю, но и там Диппи не было. Что, если он вдруг ушел далеко на север или на юг? — подумала я. Мой диплодок обычно расхаживает между западными горами и моим домом, в южном направлении и северном он не ходит. К тому же тяжелый на подъем Диппи вряд ли бы ушел далеко. Я начала немного беспокоиться. А что, если он и впрямь еще вчера отправился в дальние края с мыслью больше не возвращаться? Тогда его не найти. Я шла и шла по дальнему полю, но Диппи нигде не было видно. Отчаявшись, я уже решила возвращаться и повернула назад, как вдруг на южной опушке леса заметила что-то темное и круглое. Очень похожее на округлую спину диплодока. Хлюпая сапогами, я бросилась туда со всех ног. Бежала, не разбирая луж. По мере приближения во мне крепла уверенность. Я уже не сомневалась, что это мой Диппи.

Когда я подбежала, Диппи медленно поднял голову и посмотрел на меня. Стоя перед ним, я подняла обе руки. Утреннее приветствие. Диппи вытянул шею и приблизил голову к моему лицу. Милые, милые глаза, в которые я каждый день заглядываю с балкона. Я сделала шаг вперед и постучала кулаком по его носу. Диппи, обрадовавшись, ласково — честное слово, ласково! — потерся об меня своим носом. Этого, правда, было достаточно, чтобы, пошатнувшись, я едва не повалилась. Я обхватила руками его голову. От него шел смешанный аромат сена, утренней луговой росы и чуть-чуть пахло навозом.

Я обошла Диппи кругом, похлопывая его обеими руками по лапам, по длинному изогнутому хвосту, по вздутому брюху.

— Диппи, дорогой мой…

Диппи, прикрыв глаза, лежал не шевелясь, чтобы ненароком меня не придавить.

Я спохватилась, что уже двенадцатый час. То, что я забралась так далеко от дома, не могло оправдать задержку с выдачей сена. Сказав Диппи, что возвращаюсь на балкон приготовить ему еду и чтобы он обязательно приходил, я поспешила назад. Не помня себя, запыхавшись, влетела в дом. Успела вовремя разложить на веранде двадцать вязанок сена и с замиранием сердца увидела, как вдали показалась его покачивающаяся голова.

В течение двух-трех недель Фумихико не получал от Кукина никаких известий. Канна по-прежнему в условленные дни ходила на каток и брала у него уроки фигурного катания. Она с гордостью рассказывала, что научилась делать восьмерку с хода назад.

То, что сказал Кукин, по идее, не должно было выйти за рамки их спора, но Фумихико неожиданно долго не мог выкинуть все это из головы. Хотя само по себе предложение было полным абсурдом, Фумихико пытался вообразить, как бы он себя чувствовал, если бы пошел на поводу у Кукина и стал осведомителем. Вначале он выложил бы все, что знает, потом занялся бы активным сбором информации и периодически посылал донесения. Одним словом, стал бы самым настоящим шпионом. К его удивлению, в этой фантазии было что-то притягательное. Не наивная логика, с какой его пытались убедить, была тому причиной, не жалкое вознаграждение, не смутная приязнь, которую он испытывал к России — искушал сам поступок: передача секретной информации за границу.

Шпион един в двух лицах. Это основа его работы. Обычный человек глубоко погружен в жизнь окружающего его мира и, примеряясь к общепринятым нормам, к расхожим понятиям, к устоявшимся ценностям, не отступая от них ни на шаг, коротает дни. Стать шпионом — значит, отказаться от привычной системы ценностей и включиться в совершенно иную, чуждую систему, изо дня в день вести двойную жизнь. И это не следствие временного заблуждения, а сознательное отрицание коренных социальных устоев. В одиночку, исподтишка шпион разрушает тот фундаментальный обман, согласно которому у каждой страны свои устои.

Такой человек, даже ведя с окружающими обычный разговор, в глубине души руководствуется совершенно иными критериями, иначе решает дела, иначе строит планы на завтрашний день, иначе смотрит на мир. С кем бы и о чем бы он ни говорил, в глубине души у него подспудно звучит: ты видишь меня вот таким, а на самом деле я совсем не тот, за кого ты меня принимаешь! Существуя в двух диаметрально противоположных этических системах, он тем самым свободен от той и от другой.

В таком случае, передача информации, предательство Родины, накопление крупных сумм на тайном счету в швейцарском банке — все это лишь предлог для того, чтобы, пользуясь зазором между двумя этическими системами, обрести свободу. Допустим, он увлеченно орудует микрокамерой, глубокой ночью в офисе ксерит документы, прячет дома в шкафу радиопередатчик и шифры, как бы между прочим расспрашивает людей, имеющих доступ к секретной информации — но при всем том и нервное возбуждение, и радость от достигнутой цели, в сущности, ничего для него не значат. Шпион работает не за идею (поэтому разглагольствования Кукина и не могли его убедить), не ради денег, не для того, чтобы, выйдя в отставку, вести шикарную жизнь. Нет, ради одной только свободы совершает он поступки, которые, говоря по чести, идут вразрез с законами как той, так и другой страны. Он знает, что люди, на которых он работает, в глубине души презирают его, всего лишь используют и считают безнравственным, продажным отродьем, но его это не волнует. Ради того, чтобы испытывать восторг свободы, он готов еще много лет, соблюдая все меры предосторожности, продолжать свое дело.

Ему плевать, что думают о нем окружающие. Ему все равно, что о нем говорят. Работает ли он спустя рукава или добивается высоких результатов, соблазняет сотрудниц, курит в неположенном месте, украшает рабочий стол цветами, не может избавиться от привычки опаздывать — все это не имеет отношения к его подлинной сути. В действительности он занимает позицию между двумя странами и произвольно тасует кончиками пальцев секреты, на разработку которых надлежащим путем были бы израсходованы миллионы, сотни миллионов. Никакая хвала, никакая хула не может пробить его дубленую кожу. Он — «неприкасаемый».

Ввиду такой свободы разве не отступит страх угодить в тюрьму или получить пулю? Более того, именно в тот день, когда он будет изобличен и предан суду, выяснится, чего он стоит как человек. Именно тогда окружавшие его люди — сослуживцы, продавцы в магазинах по соседству, одноклассники, дальние родственники — ахнут от удивления, узнав об истинном значении подвига, который он втайне от всех совершал. Он точно лев, освободившийся от морали, предписанной мышам, взойдет на виселицу, как на царский трон.

Все это, однако, лишь фантазии Фумихико. Настоящий, уверенный в себе шпион, компенсируя издержки, вызванные его двойной жизнью, скорее всего ведет с виду скромную, а в сущности заурядную жизнь. Все, на что он рассчитывает, это медаль, которую ему никогда не приведется надеть, да оставшаяся в истории дурная слава. Да и существуют ли в реальной жизни такие люди? Фумихико чувствовал себя абсолютно не способным на такое. В натуре шпиона должно быть нечто патологическое или, если угодно, даже героическое. А он доволен своим обыденным существованием, ничего такого в нем нет и в помине.

Как-то раз вечером, когда он размышлял надо всем этим, точно учуяв, позвонил Кукин. Он заговорил своим обычным веселым тоном, как будто между ними ничего не произошло.

— А, господин Такацу, как поживаете?

— Спасибо, все в порядке, а вы?

— У меня тоже все слава богу. Но я человек жадный, мне этого мало. Может быть, сходим вместе откушаем фугу?[14]

— Фугу? — удивился Фумихико.

— Ну да. Нет ничего вкуснее. Я знаю ресторанчик, где ее готовят на славу. Идем?

— Можно, конечно, но… — замялся Фумихико.

— Завтра вечером устроит?

— Хорошо. Особых планов на завтра у меня нет, да и поесть фугу не прочь.

Какой он все-таки странный человек, подумал Фумихико, и, договорившись о месте и времени, повесил трубку.

Хотя он и сказал Кукину, что у него все в порядке, чувствовал он себя явно не в своей тарелке. Он не находил в себе достаточно сил, чтобы продолжать начатую Кукиным полемику. Хорошо, если аргументы Кукина будут касаться исключительно положения дел в России, — ну а если разговор перейдет на работу Фумихико? Если, к примеру, Кукин спросит его, почему он не работает на каком-нибудь гражданском предприятии, а участвует в разработке военной техники? На это у него нет наготове связного ответа. Увлекся проблемой и в процессе ее изучения пришел к тому, к чему пришел. Но верно, совесть его все же мучает. Это и есть его слабое место. Так что разговор наверняка получится не из легких. Быть может, нежное мясо фугу вернет ему присутствие духа, но и собеседник его будет уплетать за обе щеки.

Спохватившись, Фумихико решил сходить за покупками. У него еще было время до того, как Канна вернется с тренировок. Теперь уже один он подъехал на машине к супермаркету и, как обычно, накупил кучу продуктов. По дороге на стоянку в который раз подумал, что хорошо было бы в тележке довозить покупки до машины. Но тут же представив лицо Канны, горько усмехнулся про себя.

Канна пришла к восьми часам и, обнаружив набитый холодильник, закричала:

— Что такое, опять командировка?

— Нет, просто сходил в магазин.

— Куда такую гору? Что теперь с этим делать?

— Как-нибудь управимся.

— Ешь сам, я тебе в этом деле не помощница.

Поужинав, Канна сразу же ушла к себе в комнату. Долгое время было слышно, как она говорит по телефону. По-видимому, обзванивала своих друзей. Беспилотный спутник посылает сообщения звездам. Медленно, но верно растет расстояние между спутником и Землей.

На следующий день Фумихико, потратив на работе много времени на разные текущие дела и бессмысленные совещания, встретился под вечер с Кукиным. Тот был весело оживлен, как будто и не было давешнего разговора. Интересно, какое впечатление произвожу я? — подумал Фумихико.

Ресторан, в который его привел Кукин, оказался весьма шикарным заведением в японском духе. Хозяйка, в прошлом, видимо, гейша, любезничала с Кукиным как с завсегдатаем.

— Странно, что вы посещаете такие места.

— Я устраиваю здесь деловые встречи. Тайный ключ к успешной торговле в Японии! Хотя отчитаться перед начальством — дескать, у капиталистов так принято — бывает нелегко. Впрочем, у нас тоже есть что-то похожее на систему самоокупаемости. По понятным причинам, ресторан мне делает скидку, но и я тоже не злоупотребляю и в людные дни сюда не захожу.

— Вы поступаете как настоящий японец.

— Десятилетний опыт, что вы хотите.

Фумихико давно уже не лакомился фугу, поэтому ел с удовольствием. Кукин, ловко орудуя палочками, отправлял в рот сразу по три ломтика тонко нарезанного мяса. Сразу видно, что и в самом деле пробыл здесь с десяток лет, подумал, глядя на него, Фумихико. Однако, как ни вжился он в эту страну, вон даже к фугу пристрастился и ест ее правильно, его все равно неудержимо тянет домой… Так оно и бывает.

Фумихико объяснил Кукину слово «котельничий». Когда сидят вокруг кипящего котелка, побросав туда овощи и кусочки мяса, так в насмешку называют доброхота, который пристает ко всем с указаниями: «Вот этот кусочек уже готов!» «Ешь, пока не остыло!», «Одно мясо не выбирай!» Он сам частенько ведет себя подобным образом и получает от Канны нагоняй. Услышавшая мимоходом его объяснения официантка рассмеялась. Кукин, подыскивая в голове соответствующее русское слово, склонил голову набок. Может быть — «начальник борща», предложил он наконец.

Они так сосредоточились на еде, что до самого последнего блюда — вареного риса с овощами — выпили только по одной. Фумихико рассказал, как Канна отчитала его за то, что он накупил слишком много продуктов. Кукин расхохотался. Когда смех его затих, Фумихико внезапно сказал:

— Что касается нашего прошлого разговора, ваши усилия были напрасны.

К этому времени они уже почти завершили еду, на столе стоял опустевший глиняный котелок, кое-что из посуды да нетронутое блюдо с фруктами. Официантка, помогавшая управляться с котелком, ушла в глубь ресторана.

— А, это вы о шпионских делах? — спросил Кукин небрежно. — Я так сразу и подумал, что с вами каши не сваришь. Просто хотелось поспорить. Вы были не особо сильны в своих аргументах, вот я и предложил вам поразмыслить на досуге.

— Выходит, я воевал с ветряными мельницами? — Фумихико почувствовал разочарование.

— Если бы разговор принял серьезный оборот, я бы, наверно, первый его прекратил. Понятия не имею, что бы я стал делать, согласись вы сотрудничать.

— Препоручили бы меня специалистам, а сами подали заявку на орден Ленина.

— Орден Ленина, говорите? Это было бы неплохо, совсем неплохо. Но так или иначе, полагаю, не стоит возвращаться к нашему разговору. Прошу прощения, если причинил беспокойство. Во искупление своей вины сегодня за фугу плачу я.

— Слишком дорого, поделим на двоих. Вам ведь еще придется угощать меня шашлыком в Иркутске.

— Это кавказская кухня. К Сибири отношения не имеет. Но в Иркутске тоже найдется немало вкусного.

— Ну так договорились. Не представляю, правда, через сколько лет это сможет осуществиться…

— Не будем загадывать, кто его знает, как сложится судьба, — сказал Кукин странно упавшим голосом.

— Не сгущайте краски… Ну что ж, обойдемся, пожалуй, без выпивки, мне пора домой.

— Да, у меня тоже еще есть дела.

На обратном пути, сидя в такси, Фумихико раздумывал о том, когда он сможет рассказать Канне об этом разговоре. Придется выждать какое-то время, поскольку разговор касается его нынешней работы. Может быть, позже, когда он будет заниматься совсем другим делом, они соберутся втроем и все вместе от души посмеются. Но когда это будет?..

Спустя три дня, отработав целый день на фирме и несколько припозднившись, Фумихико, подходя к своему дому, увидел по светящимся окнам, что Канна его опередила.

Он поднялся в лифте на пятый этаж и, отворив дверь, удивился количеству обуви, выставленной в прихожей. Из дальней комнаты доносились оживленные голоса. Что там такое происходит? — подумал он, снимая в углу свои ботинки.

Гостиную нельзя было назвать тесной, но сейчас в ней с трудом уместилось человек десять юношей и девушек. Кто-то заметил заглянувшего туда Фумихико.

— Добрый вечер… Извините за беспокойство… — загалдели все наперебой.

Фумихико, подняв руки в ответ на приветствия, стал искать глазами Канну. Как раз в этот момент она появилась из кухни, неся в руках большое блюдо с едой.

— А, привет.

— У тебя вечеринка, по какому случаю?

— Но ведь это ты, папочка, накупил столько продуктов, я просто решила тебе помочь и позвала ребят.

— Неужели того, что я купил, хватило на десять человек? — Фумихико окинул взглядом комнату.

— Я немного прикупила. Кто-то принес с собой. Мы сами готовили. У нас тут много кулинаров. Хотя со мной никто не сравнится.

— А как же Томоюки, — выкрикнул кто-то, — специалист по яичнице?

— Отстань. У меня — врожденный талант.

Слова Канны вызвали бурную реакцию: кто-то возражал, кто-то соглашался — все старались перекричать друг друга, и в комнате воцарилась атмосфера, бывшая в ней до прихода Фумихико.

— Папочка, чего же ты, угощайся! — сказала Канна.

Фумихико, который уже жалел, что по дороге не зашел куда-нибудь поесть, поневоле присел в уголке шумной гостиной. Его соседка, совсем молоденькая девушка, проворно передала ему чистую тарелку и палочки. Она и раньше бывала у них в доме, но имени ее он не помнил. «Ты даже имен своих друзей не помнишь!» — нередко возмущалась Канна.

— У нас же еще есть пиво!

— Бутылка на человека! — распорядилась Канна откуда-то издалека.

С готовкой на такую большую компанию она справилась весьма неплохо. Получше, чем какая-нибудь заурядная домохозяйка. Небось когда меня нет, частенько устраивает такие сборища, подумал Фумихико, глядя, как Канна длинными палочками раскладывает жареную рыбу. Точно совсем незнакомая молодая женщина.

Девушек — четверо, юношей — пятеро, плюс его дочь. Его вторжение нисколько их не смутило. Все говорили наперебой. К одноклассникам Канны и ее знакомым по спортивным занятиям присоединились подруги из прежней школы. Все, как один, умеют поддерживать старые и легко заводить новые знакомства, умеют развлекаться в компании. Умеют шумным весельем поднять друг другу настроение, но и в разговоре с глазу на глаз не ударят лицом в грязь…

А сейчас они никак не хотели угомониться. Было бы странно, если бы я стал участвовать в их веселье, думал Фумихико, торопливо заканчивая ужин. Когда он уже собрался удалиться, раздался телефонный звонок. Сделав знак Канне, что он подойдет, Фумихико перешел в соседнюю комнату, зажег свет и поднял трубку.

— Алло, господин Такацу?

— А, это вы, спасибо за недавнее угощение, — механически произнес он, узнав голос Кукина.

— За что спасибо, мы же платили вскладчину!.. Помните, перед самым уходом, я сказал, что не стоит загадывать, мол, от судьбы не уйдешь, а вы еще посмеялись, сказали, что я сгущаю краски…

— Не помню, чтобы я смеялся…

— Дело в том, что в моей судьбе действительно произошли некоторые перемены.

— Что-нибудь случилось?

— Я возвращаюсь на родину.

— О, поздравляю! Хотя не уверен, уместны ли здесь поздравления. Надеюсь, это не понижение в должности, а триумфальное возвращение?

— Пожалуйста, не надо громких слов. Ну ладно, если хотите — возвращаюсь с высоко поднятой головой. Я давно уже об этом хлопочу. Хотя, я вам не раз говорил, и в Японии — десять лет моей жизни…

— Куда возвращаетесь?

— Если быть точным, не столько возвращаюсь, сколько перехожу на другую работу. В Иркутске, помните, в нашу первую встречу я вам рассказывал, есть японская школа, первая в мире, вот там-то я и буду преподавать. Еще, наверно, займусь переводами.

— Но это прекрасно. От души поздравляю. Из вас выйдет первоклассный преподаватель!

— И вы, господин Такацу, пожалуйста, меня не забывайте, приезжайте в гости. Вместе с Канной. Сходим на каток, выпьем водочки, угощу вас на славу. Вы ведь говорили, что хотели бы повидать Сибирь.

— Очень хочу. Но если говорить о практической стороне, я не могу летать на самолете.

— Ах да, травма уха. Но это не проблема. Есть ведь пароход. До Находки рукой подать! На пароходе-то вам можно?

Фумихико ответил, что с этим все в порядке, и только шутливо посетовал на морскую болезнь, в то же время думая, что и в самом деле было бы неплохо махнуть по транссибирской железной дороге в Европу. Из соседней комнаты донесся шум молодых голосов. Громче всех — голос Канны.

— Ну что же, раз так, надо бы устроить прощальный вечер — я, вы и Канна. Можно у нас дома. Мы с Канной что-нибудь приготовим.

Кукин поблагодарил, попросил передать Канне сожаление, что не сможет продолжать с ней уроки фигурного катания, и, пообещав перезвонить, когда разберется со сроками, повесил трубку.

В соседней комнате кто-то забренчал на гитаре. Слушая, Фумихико вдруг решил, что и он, пожалуй, завершив нынешний проект, сменит работу.

Женская гимнастика включает четыре вида — вольные упражнения, опорные прыжки, разновысокие брусья и бревно. Сейчас я готовлюсь к выступлению на предстоящих соревнованиях. Одновременно занимаюсь по всем четырем видам, но вот уже три дня стараюсь отшлифовать самый сложный элемент на бревне.

Чтобы овладеть каким-нибудь сложным элементом на бревне, начинают с того, что проводят на полу полосу шириной в десять сантиметров и тренируются не сходя с полосы, как если бы это было бревно. Добившись результата в границах полосы, продолжают упражнения на доске такой же ширины. Затем переходят на низкое бревно, поднятое на двадцать сантиметров от пола. И, наконец, — на снаряд, установленный на положенной высоте. Только после бесчисленных тренировок можно достичь безупречного выполнения номера.

Сейчас я отрабатываю сальто назад с пируэтом. Снаряд устроен так, что ось тела и линия бревна идут параллельно, поэтому до тех пор, пока передвигаешься по бревну, особых трудностей нет, но стоит войти в пируэт, как сложность резко возрастает. В вольных упражнениях сальто назад с пируэтом не считается сложным элементом. Однако, взлетев на высоту одного-двух метров, точно опуститься на поверхность шириной в ладонь задача не из легких.

После тренировок на низком бревне я обрела уверенность в себе настолько, что решила сегодня попытаться сделать то же самое на высоте. Тренер Яути, наблюдавший, как я делаю упражнения на низком бревне, наконец сказал: «Хорошо, Такацу, давай попробуем!» Вокруг столпились друзья, прервав тренировки. Самый высокий и сильный из них, Камидзаки, и тренер встали по обеим сторонам бревна для страховки. Если я оступлюсь, они должны меня подхватить.

И вот я поднимаюсь на бревно. В этот раз я выполняю отдельно только сальто назад. Научившись выполнять элемент из фиксированного положения, можно включать его в программу и слаженно выполнять в ряду других. Самое трудное на бревне не столько сами упражнения, сколько преодоление страха перед высотой. То, что в вольных упражнениях кажется пустяком, на бревне дается с большим трудом.

Поднявшись на бревно, закрываю глаза, чтобы установить равновесие. Отступаю на три шага назад, делаю толчок. Взлетаю — и тут же надо подать бедра вперед, чтобы сделать пируэт. Если не совершишь полного оборота на триста шестьдесят градусов, под ногами не окажется бревна. Мое тело поворачивается легко и плавно. Как будто не я вращаюсь, а вселенная вращается вокруг меня, разбегаясь на все четыре стороны. Оторвавшись от пола, от всего, что меня окружает, медленно вращаюсь, сохраняя связь с одной только воздушной стихией.

Медленно вращается мир. Чувствую, как кружат волосы, собранные на затылке. В глазах плывут линии света от люминесцентных ламп под потолком. Локти прижаты, тело обрело устойчивость. Все в порядке. Мои ступни непременно опустятся на бревно. Непременно.

Я сижу верхом на голове диплодока. Мой Диппи, купаясь в лучах предвечернего солнца, неспешно вышагивает по лесу. То, что я сижу на нем, ему хорошо известно. Поэтому он старается не вертеть головой. Но даже если слегка и встряхнет, я не упаду.

Время от времени Диппи сощипывает листья с ближайших деревьев и перемалывает их тонкими длинными зубами. Голова его вздрагивает, заставляя меня поволноваться. Широко открыв пасть, он зарывается в густую иву, и я вместе с ним погружаюсь в листву. Потом Диппи захлопывает пасть и вытягивает голову обратно. Листья дерут меня, как щетки. Ветви гнутся, ствол клонится, с вжиканьем разлетаются во все стороны мелкие веточки, и листва исчезает в его пасти. Неторопливо пережевав ее, Диппи направляется к следующему дереву.

С высоты диплодоковой головы видно далеко-далеко. Впереди, за купами деревьев, лиловой дымкой протянулась гряда гор, на юге блестят быстрые воды реки. За спиной у нас остался город. Небо над городом, даже в ярких лучах солнца, кажется почему-то грязным.

Диппи неспешно продвигается на север. Если пойти на юг, на той стороне реки — заросли акаций. Их листья — лакомство для диплодока, но сегодня мой Диппи туда не пойдет. Он идет, повернувшись к солнцу спиной. Я чувствую, как сзади припекает.

По мере продвижения на север, меняются породы деревьев. Я впервые так далеко от дома. Вдруг замечаю, что мы среди деревьев, которые называют лепидодендронами — «чешуйными деревьями». Лепидодендроны очень высокие, с прямым стволом, ветви и листва располагаются наверху зонтиком. Кора на стволе своим узором напоминает рыбью чешую. Листья как у папоротника, но это потому, что лепидодендроны и папоротниковые — родственники.

Диппи жадно поедает диковинные листья. Но деревья так высоки, что даже Диппи не может дотянуться до того места, где они всего гуще. Тогда, точно собачка, выпрашивающая корм у хозяина, он упирается передними лапами в ствол и вытягивает шею. Мне приходится крепко ухватиться за него, чтобы не скатиться вниз.

Мы уже зашли в лес довольно далеко. Стало прохладнее. Я надела свитер, который прихватила с собой. Посмотрела вниз — под лапами Диппи клубится что-то белое. Это туман, пришедший с далекого севера. Туман медленно расстилается по холодеющему лесу. Он тяжелее воздуха, поэтому прибывает постепенно, как вода во время разлива, и, поднимаясь кверху, обволакивает Диппи и стволы деревьев.

Но вот лепидодендроны кончились, и мы вышли в открытое поле. Туман стал совсем густым, и, обернувшись, я уже не различаю спины Диппи. Над колышущимся морем тумана возвышается только голова диплодока на длинной тонкой шее. На ней верхом сижу я. Вокруг — бесцветный мир.

Я вижу все это, стоя в отдалении. Девочка сидит верхом на голове спокойно вышагивающего диплодока, весело покачиваясь в такт движениям его длинной шеи. Даже глядя издалека, я поняла, что эта девочка — я.

Туман становится все плотнее. За спиной еще виднеются зонтичные кроны лепидодендронов. Но и они постепенно скрываются в дымке. Тает в дымке и диплодок, несущий на тонкой шее ребенка. Ветер нагоняет туман, и оба растворяются в белом мареве. Ветер рассеивает клубы, и вновь выплывает их бледная тень.

Вот уже и я, сидящая верхом на диплодоке, постепенно исчезаю из вида. Провожая девочку взглядом, я понимаю, что это я расстаюсь с собой, чтобы обрести себя новую. Изо всех сил всматриваясь в туман, я прощаюсь с собой, удаляющейся в прошлое…

Продолжая медленно продвигаться, несущий меня диплодок наконец пропадает в тумане. Я помахала напоследок себе и Диппи, уже невидимым, после чего, развернувшись, зашагала к оставшимся позади ивам.