ОН. Новая японская проза

кёдзи кобаяси ответный удар японии

Из мемуаров бывшего пресс-секретаря президента Марио Д. Адамса «Когда никого не осталось»

Автор мемуаров Адамс входил во внутренний круг доверенных лиц президента Гудвина Б. Уайта, и, в бытность свою на посту пресс-секретаря, заслужил за кристальную честность и высокий ум репутацию совести президентской администрации.

Мемуары «Когда никого не осталось» скупыми штрихами беспристрастно рисуют человеческие отношения в тогдашней президентской администрации и после опубликования вызвали многочисленные и разнообразные отклики.

Наше издательство, получившее эксклюзивные права на перевод, предлагает вашему вниманию некоторые выдержки.

Восемнадцатого августа две тысячи энного года многонациональным силам в составе восемнадцати стран, наконец-то, удалось разгромить Японию, империалистическую державу с чрезвычайно варварской экономикой.

Боевая операция была осуществлена блестяще.

Все прошло без сучка и задоринки, так гладко, будто происходило во сне, а не наяву. Мы предполагали, что демонтаж японской экономической империи будет сопровождаться гораздо более мощным сопротивлением.

Больше всех во время боевой операции волновался руководитель избирательного штаба Майк Дюган, озабоченный тем, куда склонится общественное мнение. (Как выяснилось позже, Дюган замышлял в случае, если боевая операция потерпит неудачу, свалить всю ответственность на главного советника президента Джорджа Джугашвили и вашего покорного слугу. Для руководителя избирательного штаба вполне естественная предусмотрительность.)

Приступив к планированию боевых действий, президентская администрация провела исследования, проигрывая различные варианты развития событий, но ни один их них не дал положительного результата. Факт оставался фактом: Япония, благодаря огромному экономическому потенциалу, подчинила себе весь мир, поэтому, если бы она сумела эффективно использовать свои ресурсы и нанести контрудар, мировая экономика не продержалась бы и четырех недель. А уж если Япония направит свой промышленный потенциал в военное русло, наше дело швах. Даже та военная мощь, которой она располагала на тот момент, на порядок превосходила нашу.

Несмотря на все это, подготовка боевой операции шла форсированными темпами.

В первую очередь потому, что четвертый отдел стратегического планирования министерства обороны, главный авторитет в области японоведческих исследований, демонстрировал величайшую уверенность. Они планировали боевые действия чуть ли не спустя рукава.

«Что? Япония? Яйца выеденного не стоит. Делайте, что хотите, — без проблем. Обоснования? Да сколько угодно, больше чем достаточно, так просто все и не перечислить. В любом случае, все будет в порядке. Готовьтесь к увеселительной морской прогулке!»

Одно время мы серьезно подумывали, не разогнать ли нам четвертый отдел в полном составе. Даже когда Советская империя была на последнем издыхании, стратеги-аналитики давали более суровые прогнозы. А ведь Японская империя на нынешнем этапе, хоть и с непременным уточнением «в экономической области», была мощнейшей мировой державой. Прогноз специалистов, как ни крути, казался слишком радужным. Уж не купил ли их враг, не промыл ли им мозги, так что теперь они умышленно подсовывают нам ошибочную информацию? Или, как ни неприятно об этом думать, мы имеем дело с банальным расизмом?

Во всяком случае, госсекретарь Бэллоу и министр торговли Пьюзо упорно отстаивали эту версию. Президент и тот пребывал в сомнениях.

Мы не разогнали отдел только потому, что нас слишком сильно поджимали обстоятельства. Экономические показатели во всех областях упали до низшей отметки, общественное мнение во главе с желтой прессой уже давным-давно в один голос призывало разделаться с Японией раз и навсегда. Если бы мы продолжали сидеть, сложа руки, то на промежуточных выборах без всякого сомнения потерпели бы сокрушительное поражение. Мы не могли себе позволить в такой момент отправить в отставку весь отдел и ждать, пока новый состав войдет в курс работы.

За те три месяца, что мы приступили к разработке боевой операции, положение резко ухудшилось. В глобальном торговом состязании выявился единственно возможный победитель — Япония, и эта тенденция только усугублялась. Японцы упрямо не желали поступаться своим безусловным правом на полученную прибыль и совершенно не принимали в расчет интересы других стран. Да что там, игнорируя все требования, они вообще, казалось, напрочь выбросили из головы само понятие дипломатии. Вот уже два года как многочисленные «мозговые центры» предупреждали: «Если Японская экономическая империя в ближайшие годы не изменит радикально политику и не обуздает свои экономические аппетиты, в недалеком будущем в мире, кроме Японии, не останется других промышленных держав».

Мы подошли к краю пропасти.

Нам не оставалось ничего другого, как преступить международные законы и дать зеленый свет операции «Гейша-3».

В президентской администрации не нашлось никого, кто выступил бы против. Всем высшим правительственным чиновникам уже обрыдло разыгрывать бесконечную партию на переговорах с Японией.

Прежде всего мы предъявили Японии ряд требований.

Все эти требования повторялись вот уже не один десяток лет и были чрезвычайно просты.

Как правило, Японское государство пыталось утишить мировой гнев, нанизывая загадочные слова, понятные одним японцам. Талдычили что-то такое о «принятии надлежащих мер», «в позитивном плане», «капля по капле», «нет так нет». Реакция была предсказуемой.

Общественное мнение стран Запада бурлило.

Это тоже входило в наши расчеты.

Раздувая исподтишка кампанию священной войны, мы публично делали вид, что стремимся к миру. Призывая народы сплотиться, мы вновь и вновь проводили совещания на высшем уровне со странами союзниками. Среди жителей Японии нашлись такие, которые как будто заметили, что происходит нечто странное, но поскольку в этой стране во все времена брали верх политические фантазеры, на них приклеили ярлык милитаристов и предали забвению.

Все шло как по маслу.

Подгадав момент, мы предъявили ультиматум.

Но правительство Японии по своей глупости не вняло смыслу ультиматума и продолжало тупо твердить избитые фразы о приверженности своей страны девятой статье конституции.

Многонациональная эскадра во главе с военными кораблями нашей страны сосредоточилась в Токийском заливе и установила господство над Японией.

Только тогда в Японии началась паника.

Это было похоже на то, как если бы лунатик, идущий по крыше, вдруг проснулся и с ужасом обнаружил, как высоко он забрался.

Население впало в коллективную истерику.

В столице Японии Токио общественное мнение раскололось. Одни призывали «вернуть власть императору!» другие — «изгнать иноземцев!». Приверженцы двух точек зрения днем и ночью топили друг друга в крови.

Правительство Японии моментально потеряло бразды правления.

В результате возобладала выгодная для нас точка зрения. А именно, раз уж на то пошло, хоть дело и безнадежно, надо вступить в решительный бой, встав на защиту государственных устоев величайшей экономической империи.

В мгновение ока эйфория охватила народные массы, и пацифисты были объявлены врагами народа.

Все бубнили хором:

«Да обладая такой экономической мощью, наша страна за какой-нибудь год создаст армию, способную противостоять всему миру! Вот теперь-то мы и создадим, наконец, Великую восточноазиатскую сферу совместного процветания!»

Они как будто не замечали, что уже держат под своим жестким экономическим контролем в сотни раз более обширную территорию, чем это было в далеком прошлом.

Японское радио каждый день передавало героические песни и лозунги типа «Пора показать всему миру превосходство японской нации» или просто — «Мир будет нашим!»

Видимо они и в самом деле рассчитывали, пока министр иностранных дел, шамкая, тянет время, подготовить боеспособную армию.

Даже в тот момент они все еще неверно истолковывали наши намерения. Никто не собирался давать им годовую отсрочку.

Убедившись, что Японская империя спешит перевооружиться, мы внесли в ООН предложение разрешить применение военной силы в отношении Японии, которое было поддержано подавляющим числом голосов.

Мы начали войну против Японии, готовясь понести немалые жертвы.

Японская армия, как бы там ни было, по своим размерам занимала третье место в мире, к тому же ее оснащение без всяких сомнений было на самом высшем уровне.

Мы понимали, даже при общей победе нам не избежать жестоких локальных поражений.

Но стоило только начать, как оказалось, что победить Японию проще, чем положить на обе лопатки младенца.

Цитадель японского экономического империализма — столичный деловой центр Маруноути, простирающий свое господство над всем миром, немедленно капитулировал, японские солдаты, облаченные в странную униформу — серую тройку и галстук в полоску, один за другим сдавались межнациональным силам.

Скороспелые милитаристы в мгновение ока превратились вновь в убежденных пацифистов.

Весь мир ликовал.

Орегонский фермер, пекинский партиец, армянский торговец, азербайджанский брадобрей, все были вне себя от радости.

Долги по японским кредитам были аннулированы, царствовавшие над миром японские транснациональные корпорации либо распущены, либо проданы с молотка.

Мы изменили японскую конституцию, добавив статью: «Мы, японский народ, на вечные времена отказываемся от экономического могущества. Право страны на ведение внешней торговли не признается».

Японский народ воспринял новую конституционную норму с воодушевлением. Ее автор, командующий оккупационной армией, ежедневно получал сотни восторженных писем из всех уголков страны.

На земле воцарился вечный мир.

Все так думали.

Все были уверены, что теперь, когда мир избавился, наконец, от безумной экономической конкуренции и непомерных долгов, наступила эпоха покоя и процветания.

И в самом деле, какое-то время после разгрома Японии в промышленно-развитых странах все шло блестяще. Уровень безработицы одним махом упал до пяти процентов, дышавшая на ладан обрабатывающая промышленность обрела второе дыхание. В индустриальные города вернулась жизнь, производство автомобилей, захиревшее к концу двадцатого века повсюду, кроме Японии, возродилось во всех странах.

Но еще больше промышленно-развитые страны радовало то, что отныне они могли не трястись перед призраком Японской экономической империи.

Ведь до сих пор нас неотступно тревожили страхи — о чем они там думают, что замышляют?

Хотят скупить земли во всем мире? Уничтожить всю автомобильную промышленность за пределами Японии? Оттеснив все другие державы, превратить Азию в свой монопольный рынок сбыта? Или может быть они намерены отнять у нас последний источник доходов — нефть?

Мы вконец устали угадывать замыслы державы, которая, по-видимому, и сама не знала, что собирается предпринять в следующий раз.

От одного того, что Япония перестала существовать, нам хотелось пуститься в пляс.

Но счастливы были не только промышленно-развитые страны.

Среднеразвитые страны также благословляли судьбу.

Еще бы! Япония вбухала огромные капиталы в их индустриализацию. Если бы все прошло успешно, проблемы бы не было, но пока в мире существовало Японское государство, индустриализация не могла иметь успех, страны задыхались от необходимости погашать астрономически вздувшиеся проценты. Нам были известны по крайней мере восемнадцать стран, которые уже находились на грани того, чтобы, собрав манатки, бежать под покровом темноты.

И вот за одну ночь все долги были аннулированы. Ну как тут не возрадоваться? Они сразу же вздохнули полной грудью.

Что же касается отсталых стран, занимающих большую часть мира, то они не испытывали ни особой радости, ни особой печали. Что бы ни происходило, на них никто не обращал внимания. Они постоянно вели бесплодные гражданские войны, а потому были нашими важнейшими партнерами для экспорта оружия, и в то же время своими варварскими действиями подтверждали наше моральное превосходство.

На три года в мире воцарился покой. Япония вновь стала безмятежной аграрной страной, и, кажется, население это вполне устраивало. Удивительно странная страна!

Однако медленно, но верно начали происходить необычные перемены.

Первые признаки проявились в бывших японских транснациональных корпорациях.

Когда их раздали другим странам, японский персонал был уволен в полном составе, но работавший под их началом местный контингент сохранил свои места.

Однако в скором времени стало ясно, что бывшие японские корпорации, как и прежде, господствуют над миром.

Поразительно! Они не утратили своей мощи даже после того, как их вынудили открыть доступ к технической документации и тайным денежным фондам! Почуяв, что что-то не ладно, мы поспешили провести в бывших японских корпорациях детальное обследование.

В результате обнаружились страшные вещи. На всех предприятиях основной кадровый состав был уличен в явной «японизации», особенно работники, нанятые при прежних владельцах.

Конкретно это выражалось в том, что даже после окончания рабочего дня они под всяческими предлогами норовили задержаться в фирме и нередко с озабоченными лицами приходили на работу даже в выходные дни. Далее, необыкновенно повысилась общительность сотрудников. Как будто им не хватало того, что они на работе сидели нос к носу в течение четырех-шести часов, они и после работы шли всей гурьбой петь в караоке-бар или допоздна бродили из кабака в кабак.

Что касается психологии, у них шла полным ходом деградация индивидуальности и, наоборот, усиливалось чувство принадлежности к коллективу.

Мы приняли решительные меры для пресечения этого феномена.

Может быть, мы действовали излишне жестоко, но все, кто проявили малейшие признаки японизации, были сосланы в концентрационные лагеря посреди пустыни.

Поднялся ропот возмущения, особенно в конгрессе, что это противоречит принципам гуманности, но мы обнародовали данные о японизации и дискуссия мгновенно захлебнулась.

Ибо у всех тех, кто подвергся японизации, не только в поведении, но и во внешнем облике произошли разительные перемены. А именно, появились сутулость, шаркающая походка на полусогнутых, очки, выпирающие зубы, неуверенные повадки, плоское лицо, раскосые глаза и т. д. и т. п.

Каждый из этих случаев сам по себе уже внушал серьезные опасения.

Но в тот момент мы еще сохраняли оптимизм.

В конце концов, Японское государство уничтожено до основания. Изолируем тех немногих, кто подвергся японизации, и проблема будет немедленно искоренена.

Не тут-то было.

Японизация персонала в бывших японских транснациональных корпорациях не прекращалась. Несмотря на то, что на ряде предприятий весь основной кадровый состав был набран после разгрома Японии, японизация среди работников шла бурными темпами. Достаточно было одного взгляда на них, чтобы не осталось никаких сомнений. Все лезут из кожи вон, чтобы пристроить детей в знаменитые университеты, гоняются, высунув язык, за доходными облигациями, скупают фирменные товары, мясо едят только в белую крапинку…

У нас голова пошла кругом.

Ну почему? Почему не прекращается японизация?

Мы провели комплексное исследование бывших японских транснациональных корпораций.

У нас появилось подозрение, что болезнетворный микроб таится не в людях, а в организации труда.

В полученном отчете это предположение было подкреплено конкретными примерами.

На бывших японских предприятиях устав компании, как правило, сохранялся со времен японского господства и изобиловал невероятными в своей абсурдности и таинственности ритуалами.

Например, служащие, едва придя на работу, должны все, как штык, являться на обязательную утреннюю поверку. В тот момент, когда они еще не очухались от сна, управленцы произносят речи вроде тех, что призваны вселять в солдат патриотический дух, созданные по примеру партийной пропаганды времен нацистов и Сталина, но только намного превосходящие ее по силе воздействия. Согласно подсчетам Бринстоновского института менеджмента сила их воздействия превышает в пять-семь раз пропагандистские кампании, проводившиеся под личным руководством Геббельса.

И это еще не все.

Существует ритуал — рапорт об индивидуальной норме. Ошибается тот, кто думает, что имеется в виду рапорт о выполнении работником нормы. Нет, работник рапортует о той норме, которой он собирается достичь в будущем. Благодаря этому, рапортующий отвечает за выполнение нормы своим собственным честным именем. Поистине изощреннейший метод!

В этом месте доклада главный советник президента Джугашвили задал вопрос:

«Но разве не будет тогда каждый подавать рапорт с заниженной нормой?»

На это докладчик ответил:

«Такой вопрос мог задать лишь человек, совершенно не знакомый с самым ужасным, что есть в психологии японцев.

Допустим, некто А. назначил себе норму — сто, что на взгляд окружающих ниже его реальных возможностей.

В таком случае, коллектив будет третировать А. как любителя пофилонить.

Кстати, практически невозможно правильно передать нюансы японского слова третировать. Такие варианты перевода как „плохо обращаться“ или „изводить“ явно не подходят. Слово „истязать“ так же отпадает, поскольку подразумевает некое физическое воздействие. Если попытаться все же дать точное определение, получится что-то вроде „на протяжении долгого времени коллективно отрицать существование индивида“.

Если работник не хочет подвергнуться третированию, он обычно должен загодя выведать, какого мнения о нем коллектив. Вот почему служащие после работы всей гурьбой идут в кабаки или дешевые пивные, стараясь там понять, как их оценивает коллектив в лице сотрудников и начальства».

В связи с этим свой вопрос задал вице-президент Морган:

«Получается, что в рапорте нужно всегда завышать норму?»

Докладчик хмуро усмехнулся.

«В японском коллективе следует во что бы то ни стало воздерживаться от подобных действий».

И он со свойственной всем японоведам учтивой хамоватостью объяснил, что подобными действиями работник может схлопотать от коллектива обвинение в том, что он «задирает нос, как Тэнгу» или, иначе, «задается».

«Тэнгу — это японское фантастическое чудовище, наделенное длинным носом, как у Сирано де Бержерака. Этот японский Сирано де Бержерак издавна служит символом тех, кто „задается“.

Но вы спросите, что же в таком случае означает „задаваться“.

Говоря коротко, в японском коллективе „задаваться“ значит — погибнуть.

„Задающегося“ работника ждет еще более суровое наказание, чем третирование.

А именно — полное игнорирование. Никакого осуждения. Никакой критики. Никаких нападок.

Для нас не вполне понятно, каким образом игнорирование может быть наказанием, но в Японии, где коллектив — это всё, быть игнорируемым коллективом — это все равно, что стать безжизненным, никчемным предметом, потерять всякое человеческое достоинство, получить отказ в самом необходимом общении и, в конце концов, превратиться в живой труп.

Ритуалы не исчерпываются „утренней поверкой“ и „рапортом об индивидуальной норме“.

Кроме них есть еще „хоровое пение корпоративного гимна“, „банкет“, „корпоративный туризм“, „переезд начальника“ и многое другое. Каждый из этих ритуалов сам по себе не представляет ничего особенного, но все они тесно взаимосвязаны».

Мы пришли в ужас от поразительной системы, порожденной японским гением.

Если все пустить на самотек, эта система в конце концов пустит неистребимые корни в самую глубь нашего общества!

Мы немедленно взялись за уничтожение бывших японских транснациональных корпораций. Всегда можно найти сколько угодно предлогов. Одну фирму сокрушили под предлогом сокрытия капиталов, другую из-за вреда, причиненного окружающей среде, третью из-за недостачи тридцати восьми долларов в налоговой декларации.

Разумеется, общественное мнение выступило резко против.

Хоть корпорации и были в прошлом японскими, но работали на них не японцы, а самые добропорядочные люди, и то, что всех этих людей по прихоти правительства лишили работы, было воспринято, как необоснованное нарушение их гражданских прав.

Но мы были готовы к снижению рейтинга доверия и, не раскрывая карт, продолжали крушить бывшие японские корпорации. Мы опасались, что, если раскроем истинные причины, общество охватит паника и, возможно, начнется новая дискриминация.

К тому же, прежде чем решение было принято, внутри самого правительства возникли серьезные разногласия.

Министр финансов Игл настаивал, что подобные меры слишком негуманны, и если откроется истинная подоплека, престиж нашей Партии мира и согласия сильно пострадает.

С ним соглашался вице-президент Морган, который готовился к участию в следующих президентских выборах и ни коим образом не желал быть причастным к опасным политическим решениям.

Министр торговли Пьюзо, поддерживая сами меры, настаивал, что необходимо открыть народу истинные причины. Что до меня, то и я был близок к позиции Пьюзо, но, поскольку воля президента была неизвестна, воздерживался от высказывания своего мнения.

Главный советник президента Джугашвили и госсекретарь Бэллоу, напротив, твердо поддерживали нынешнюю линию, а так как к ним в конце концов примкнули поначалу колебавшийся министр обороны Роммель, советник по национальной безопасности Хаббард и ваш покорный слуга, политика осталась прежней.

На то, чтобы уничтожить бывшие японские корпорации, нам потребовалось девять месяцев.

Правда, мы упустили из вида, что за это время сколько-то корпораций было поглощено, еще какое-то число продано с молотка. Но наше главное упущение — мы не обязали их хотя бы демократизировать свои внутренние уставы…

Как бы там ни было, казалось, что в целом волна японизации пошла на убыль. Мы поверили, что призрак японцев изгнан из мира добропорядочных людей и нам уже больше не о чем беспокоиться.

Увы, это была слишком благодушная оценка ситуации.

К несчастью, следующая волна японизации накрыла мир молодежи.

Первыми это, естественно, заметили преподаватели. Поначалу перемены воспринимались с одобрением. Учащиеся вдруг стали молчаливыми, резко сократилось число молодых людей, принимающих в штыки все, что говорит преподаватель. Более того, если верить преподавателям, учащиеся даже начали заниматься и в одном колледже, знаменитом своим спартанским духом, успеваемость разом возросла на пятнадцать пунктов.

Но вскоре стала проявляться и оборотная сторона, а все, что было положительного, сошло на нет.

Преподаватели и чиновники департамента образования закрывали на это глаза. Еще бы! С такой молодежью им было намного проще.

Но, как следствие, учащиеся, уподобившиеся своим японским сверстникам, потеряли способность к творчеству в широком смысле этого слова.

В мире поп-музыки это проявилось наиболее выпукло. В один прекрасный день мы вдруг заметили, что у нас в стране не осталось ни одного певца, у которого можно было бы заподозрить талант, вместо этого, как когда-то в Японии, сцену заполонили какие-то безголосые марионетки. Они во всем слушались авторитета телевизионных компаний и звукозаписывающих фирм, но у них напрочь отсутствовал слух, а голос был слабее, чем у дряхлых стариков, и в довершение всего вся эта шатия-братия корчила из себя невинных пташек.

Затем неприглядные перемены поразили профессиональный бейсбол. Прошла ночь, и на поле высыпали игроки, делающие лишь то, что им приказывал тренер, и совершенно лишенные инициативы. Они все нацепили на себя стандартную форму, так что уже было не разобрать, кто из них кто, мяч принимали непременно обратившись к нему всем корпусом, а когда он улетал в аут, бросались за ним, как угорелые, при этом все, как один, мастерски выполняли закрученный удар и бросок справа.

На наш взгляд эти игроки не имели в себе ничего привлекательного, но почему-то молодежь смотрела на них иначе, и тех, у кого была более или менее смазливая физиономия, встречали восторженными воплями толпы девочек-малолеток, не знающих, небось, даже правил игры. При этом реальные силы игрока не имели никакого значения, порой кумиром становился игрок, просидевший весь сезон на скамейке запасных.

Были и другие перемены.

Молодежь совершенно утратила авантюризм и предприимчивость. Окончив институт, они поступали на работу по распределению, мечтая лишь о том, чтобы осесть на всю жизнь в одном месте. («Распределение» — японское слово, означающее поступление на службу сразу после окончания университета. В Японии всякий, поступивший на работу в фирму не по распределению, рассматривается со стороны коллектива как опасный инакомыслящий, и считается само собой разумеющимся, что при любых обстоятельствах он никогда уже не сможет стать во главе коллектива.) Перевелись молодые люди, открывающие свое собственное дело, и даже дети относительно крупных фермеров и предпринимателей не стремились им унаследовать, поскольку их хозяйство не было «компанией».

Нам казалось, что мы погрузились в страшный сон.

Традиции нашей страны — авантюризм, предприимчивость, куда все это подевалось? Что стало с индивидуализмом в хорошем смысле этого слова, с духом независимости?

Если так будет продолжаться, традиции нашего общества в недалеком будущем погибнут.

Надо было что-то делать.

Но никто в правительстве не мог внятно ответить, как мы должны реагировать на происходящее.

Президент заподозрил, что в систему образования закрался какой-то роковой изъян, и приказал министру, отвечающему за образование, провести всестороннее обследование. Быть может, предположил он, невзначай была допущена какая-то роковая ошибка.

Но никаких признаков того, что в нашей стране изменились методы обучения, обнаружено не было.

Директор ЦРУ Планнер заподозрил, что японские агенты ведут подрывную деятельность, и рекомендовал президенту установить в учебных заведениях строгий контроль над преподавателями японского и восточноазиатского происхождения. Но госсекретарь и главный советник выступили против, заявив, что это только вызовет обвинения в расизме. (По правде говоря, невозможно было представить, что это происки японцев. В конце концов, это люди, которые думают только о себе, если бы у них достало ума пробраться в чужую страну и активно вести подрывные работы, они бы вряд ли скатились к нынешнему состоянию…)

Министр торговли Пьюзо предположил, что вирус японизации распространяют дети работающих в бывших японских корпорациях.

Однако и эта гипотеза показалась не слишком убедительной.

Ведь японизация молодежи шла полным ходом в разных местах по всему миру, и, например, могла цвести пышным цветом в какой-нибудь африканской глубинке, где и японца-то никто никогда не видел.

Эта проблема затронула не одну только нашу страну, она нагнала страх на весь мир и стала в том году главной темой на встрече в верхах.

Великобританский премьер-министр Эль подчеркнул, что существование Японии на земле противоречит божественному промыслу, а втихаря предложил «дезинфицировать» с помощью ядерного оружия определенный участок суши в Восточной Азии.

Резко против идеи дезинфекции выступил канцлер Германского союза Лебенброй, выразивший мнение, что по отношению к Японии достаточно политики сдерживания.

Президент Франкии Шампаню разглагольствовал о том, что франкам, имеющим прочную народную культуру, в отличие от других стран, эпидемия японизации не грозит, чем вызвал у нас саркастические усмешки.

Однако, когда через пару дней стало известно, что в провинциальном франкском городе Лила несколько сот японизированных молодых людей устроили бойкую распродажу комиксов и один из них, типичный «ботаник», был арестован по обвинению в распространении порнографической литературы, президент изменился в лице.

Излишне говорить, что увлечение комиксами всегда воспринималось нами как самый яркий символ ненормальности японской молодежи.

После этого господин Шампаню серьезно включился в дискуссию.

Лувель, премьер-министр страны Кленолистии, который и прежде не воспринимался нами всерьез, только подтвердил свою репутацию, предложив сделать обязательной для всех жителей земли прививку антияпонской вакцины. Разумеется, ему тотчас указали, что если бы таковая существовала, мы бы не знали сейчас никаких забот, после чего он снял свое предложение.

В результате, встреча в верхах так и не смогла выработать ни одного конкретного решения. Никто не знал, что делать. Ограничились тем, что постановили проводить раз в месяц совещания на уровне заместителей министров, раз в три месяца совещания министров образования, а детальное рассмотрение проблемы перенести на следующую встречу в верхах.

К тому времени, когда по окончания саммита главы государств вернулись в свои страны, положение еще более ухудшилось.

Комично, что перемены проявились в резком скачке вверх экономических показателей во всех странах мира.

В результате японизации люди стали трудиться, как проклятые, забыв обо всем на свете, благодаря чему экономика активизировалась.

Согласно докладу, за последние два года в различных отраслях производства резко снизился процент использованных оплачиваемых отпусков. Одновременно наблюдался стремительный рост накоплений.

На совещании, созванном для обсуждения доклада, министр торговли Пьюзо и министр финансов Игл, точно решившись, наконец, высказать то, что думают, взяли слово один за другим.

Министр торговли: «А что если нам молча признать свершившийся факт? У нас уже лет шестьдесят не было столь отличных экономических показателей. Даже в таких отраслях, как металлургия и автомобилестроение, на которые давно уже все махнули рукой, наблюдается удивительный рост производства. Представляется целесообразным терпеть эпидемию японизации до тех пор, пока экономика не поднимется хотя бы до уровня 1960-х годов. И еще скажу, если наша страна будет излишне бояться японизации и попытается обуздать нынешний бурный экономический подъем, то тем самым мы обречем себя на то, чтобы плестись в хвосте стран, одобривших японизацию».

Президент: «Госсекретарь, какова вероятность, что другие развитые страны примут японизацию?»

Госсекретарь: «Если так пойдет дальше, вероятность близка к ста процентам. Даже если и остались страны, которым какое-то время удавалось избегать японизации, увидев, что их страна экономически отстает, они уже не смогут позволить себе придерживаться прежней политики. Другое дело, если мы и другие развитые страны Запада, сплотившись, займем жесткую позицию и сообща станем на пути японизации. Скажем, можно было бы по примеру договора о нераспространении ядерного оружия заключить многосторонний договор о нераспространении японизации и создать систему взаимного контроля…»

Президент: «Но в таком случае нужно установить суровые санкции против нарушителей договора».

Госсекретарь: «Так точно».

Президент: «Возможно ли это?»

Госсекретарь: «Возможно… Надеюсь, что возможно».

Министр финансов: «С точки зрения финансовой политики я полностью согласен с министром торговли. Господин президент, излишне напоминать, что финансы нашей страны в плачевном состоянии. Если мы упустим этот шанс, через пять лет наша финансовая система полностью обанкротится и нас захлестнет невообразимая инфляция. Я отнюдь не выступаю за безудержную японизацию нашего народа. Лично я нахожу образ жизни японцев богомерзким и убежден, что он угрожает основам западной цивилизации. И все же, речь идет о здоровом функционировании государства. Если погибнет государство, все наши идеалы навсегда потеряют всякий смысл. Господин президент, все зависит от вашего решения».

Тут, не выдержав, вмешался главный советник президента Джугашвили.

«Что ты мелешь! — закричал он. — Низкопробное политиканство, вот как это называется! Ты готов рассчитаться за беспомощность министерства финансов, сделав из нашего народа японцев! Это преступление! Господин президент, государственному деятелю должно, не поддаваясь сиюминутным проблемам, смотреть на сто лет вперед. Если вы сейчас молчаливо допустите японизацию в обмен на краткосрочное финансовое оздоровление, историки грядущих веков заклеймят вас позорным именем политикана! Эта проблема затрагивает человеческое достоинство. Я жду от вас взвешенного решения».

Всегда мягкий министр обороны Роммель, вспыхнув, поддержал его.

«Поистине госсекретарь прав! Тут вопрос государственного суверенитета. А государственный суверенитет — это то, что мы обязаны защищать, даже если в кровавой резне погибнут сотни и сотни юношей. Приносить такие жертвы ради решения каких-то там финансовых и экономических проблем было бы неслыханной глупостью. Если это случится, я не смогу взглянуть в глаза тем бесчисленным солдатам, которые погибли во имя сохранения государственного суверенитета, и тем, которые в наше время, ради его защиты, подвергают себя жестокой муштре».

Министры финансов и торговли на два голоса принялись яростно ему возражать.

Президент, не зная, на что решиться, попросил меня высказать свое мнение.

«Марио, что ты думаешь по этому поводу?»

(Президент называл меня по имени).

«Прежде всего мы должны признать, что у этой проблемы две стороны, поскольку и государственные финансы, и государственный суверенитет имеют для нас чрезвычайную важность. Невозможно, да и не нужно определять, чему отдать предпочтение. Самое опасное — это медлить с определением своей позиции. Мы должны принять политическое решение, осознавая, что какую бы политику мы ни избрали, у нее есть обратная сторона, сулящая неисчислимые издержки. Если взглянуть непредвзято на сложившуюся ситуацию, безболезненно нам отделаться не удастся: какую бы политику мы ни избрали, она потребует от народа величайших жертв. Не следует ли нам в таком случае более внимательно прислушаться к общественному мнению? Конечно, я понимаю, что времени у нас в обрез. Может быть, мы уже опоздали. Но если в данную минуту мы примем какое-либо решение без учета общественного мнения, без всякого сомнения в стране произойдет глубокий раскол».

После этого дискуссия еще продолжалась, но, в конце концов, мое мнение возобладало — было решено слить в прессу сведения о мерах, которые могло бы предпринять правительство, и проследить за общественной реакцией.

По различным каналам мы запустили в прессу две информации о планах правительства, а именно: «Для того чтобы восстановить экономику и финансы, на несколько лет приостановить борьбу с японизацией», и «Для того чтобы сохранить суверенитет государства, решительно противодействовать японизации, даже если это вызовет замедление экономического роста».

Разумеется, мы рассчитывали, что средства массовой информации подхватят тему и развернут шумную, разнузданную дискуссию. Ведь это в традициях нашей страны.

Но к нашему удивлению, прошла неделя, вторая, а средства массовой информации так и не высказали ясно своего мнения.

Тоже — оппозиция.

Мямлили что-то невнятное, но никаких конкретных предложений не выдвигали.

Будучи в замешательстве, мы решили, что оттягивать дольше нельзя и начали проводить политику решительного противодействия японизации.

Тотчас пресса и оппозиция обрушились на нас с нападками. Народ их поддержал, и уже повсюду в стране начали проводить демонстрации протеста под лозунгами: «Правительство плодит безработных!», «Крупный капитал рвется к власти!»

Поскольку протесты нарастали, мы через три месяца сменили политику и стали молчаливо допускать известную степень японизации. (В немалой степени это отражало мнение Дюгана.)

Но мы опять встретили яростное сопротивление. Если бы на сей раз на нас ополчились военные круги и ультраправые, было бы понятно. Но с протестами выступали те же самые люди, которые прежде отстаивали противоположную позицию.

Что же все-таки происходит?

Мы были в смятении.

Мы оказались не в состоянии проводить вообще какую бы то ни было политику.

Тотчас оппозиция и пресса успокоились.

Пользуясь моментом, мы объявили о новом политическом курсе, и сразу же возобновились яростные протесты.

Отказались от какой бы то ни было политики, и вновь тишина. Мы больше не могли делать вид, что не замечаем…

Пресса и оппозиция — полностью японизировались.

Как выразить охватившее нас отчаяние?

Однако предаваться праздному отчаянию у нас не было времени.

Дело в том, что на носу были промежуточные выборы.

Оппозиционная Народная партия в чрезвычайно резких выражениях продолжала нападать на правящую Партию мира и согласия. Пресса в большинстве своем была с ними заодно, мы остались буквально в полной изоляции, без какой-либо поддержки.

По мере усиления предвыборной борьбы эта тенденция стремительно нарастала, и в день голосования мы были в таком загоне, что уже готовились потерпеть историческое поражение. В нижней палате наберем меньше ста мест. В верхней палате, вероятно, не сможем удержать и десяти… Да и на губернаторских выборах у нас нигде не было уверенности в победе. Администрация президента напоминала сборище смертников, ожидающих приведения в действие приговора.

Госсекретарь Беллоу, мучаясь желудком, ходил как в воду опущенный, министр финансов Игл из-за аритмии находился под присмотром врача. Министр торговли Пьюзо не поднимал глаз, а руководитель избирательного штаба Майк Дюган вообще три дня не подавал о себе никаких вестей.

Президент, разумеется, бодрился, но выглядел постаревшим на десяток лет.

Однако результаты выборов, ставшие известными на следующий день, наполнили нас ликованием.

Победа! Вопреки ожиданиям, нами была одержана историческая победа! В нижней палате мы отхватили три пятых мест, в верхней — две трети, на губернаторских выборах наши кандидаты завоевали больше половины постов.

На заседании кабинета президент расплывался в довольной улыбке, а корреспондентам заявил: «Народ — здоров!»

Но с нашей победой положение в стране не изменилось ни на йоту. Непосредственно после своего сокрушительного провала оппозиция говорила: «Мы должны извлечь уроки», «Будем бороться за здоровые демократические ценности», но им хватило недели, чтобы напрочь забыть все свои обещания и начать с еще большим остервенением нападать на любое действие правительства. Их речь запестрила словами «решительный отпор», «полная обструкция», «нет и еще раз нет».

Им вторила пресса, безудержная в своих нападках на правительство.

Наше правительство заклеймили как «бездействующее, пассивное, более того — недееспособное», называли «самым худшим за всю историю». Парламентского секретаря Партии мира и согласия Джона Ховарда совершенно огульно объявили закулисным руководителем, навесив на него кличку «серый кардинал».

Одновременно поднялись крики, что администрация президента — не более чем марионетка в руках Ховарда.

В истории нашей страны никогда еще не было ничего подобного.

Растерявшись перед неслыханными нападками, мы, однако, были искренне убеждены, что народ на нашей стороне.

Но довольно скоро наступил день, когда это заблуждение рассеялось.

Три крупнейших телекомпании опубликовали результаты опроса общественного мнения о доверии президенту.

Тринадцать процентов…

Это были самые позорные цифры со времен администрации Никсона.

Как только стали известны результаты опроса, президент принял решение подать в отставку.

Никто из высших чинов его не удерживал.

Все были готовы единодушно подать в отставку.

Президент попросил меня объявить об этом в шесть часов на традиционном брифинге для журналистов.

Я набросал текст заявления.

За все время моей работы в администрации у меня не было более тяжелой обязанности.

Однако заявление об отставке было в срочном порядке отозвано.

Дело в том, что открылись новые, совершенно удивительные факты. А именно, уровень доверия к вице-президенту Моргану был еще ниже, чем у президента, всего лишь семь процентов. И это еще не все. Поддерживающих формирование правительства оппозиционной Народной партией набралось еще меньше — каких-то четыре процента.

В анкетах были приведены мнения некоторых граждан, большинство из которых сводилось к следующим.

«В нынешнем правительстве сидят дураки, но оппозиция-то ничем не лучше. Я не доверяю ни тем, ни другим, думаю нынешнее правительство все-таки предпочтительнее, чем оппозиция» (служащий фирмы, пятьдесят лет).

«Политика? Плевать я хотел. Все политики давно прогнили. Совесть совсем потеряли. Подумали бы хоть немного о нас!» (разнорабочий, двадцать лет).

«Мне не нравится родимое пятно на лице президента» (служащая, двадцать семь лет).

«Оказывается, президент даже не знает, почем редька! Тут как-то в интервью сказанул, что шестьдесят три цента. Разве купишь сейчас редьку дешевле семидесяти центов? Как может управлять государством человек, не знающий даже, сколько стоит редька?» (домохозяйка, тридцать девять лет).

«Да никакой разницы, что президент, что оппозиция. Считаю, что пресса тоже во многом виновата: покричат, покричат и умолкнут. Если так пойдет дальше, народ вообще разуверится в политике. Хватит пренебрегать народом!» (управляющий фирмы, шестьдесят лет).

Ознакомившись с опросом, президент понял, что в нашем народе произошли чудовищные изменения. Он решил, что оставить сейчас пост президента значило бы изменить своему долгу.

Президент немедленно созвал японоведов и попросил высказаться по поводу опроса.

Ответ был единодушным.

«Господин президент, нет никакого сомнения. Это типичная политическая психология японцев».

На следующий день на заседании кабинета вступительная речь президента была исполнена неподдельным трагизмом и пафосом. Вот что он сказал:

«Друзья! Мы с вами сейчас остались в полном одиночестве. Все то прекрасное, что от самого основания государства было заложено в характере нашего народа, повержено в прах. Но мы не имеем права отказываться от своего долга. Что бы ни произошло с народом, что бы ни произошло с прессой, мы будем следовать избранному пути, как велит нам долг. Будущие историки вынесут свой вердикт. Через сто лет, может быть, через тысячу… Это не важно».

Вдохновленные его словами, мы вернулись к своим обязанностям.

Но, увы, нашего мужества хватило ненадолго.

Вскоре нам стало известно о невероятной коррупции, поразившей ряды нашей Партии мира и согласия.

Депутаты ушли с головой в дележ прибылей от государственных концессий. Государственные предприятия в мгновение ока стали их удельной вотчиной. Они с гордостью именовали это «депутатским подрядом», и сыпали такими фразами: «Здравоохранение — мой кусок пирога», «Пусть только эта строительная фирма поартачится, сто лет будут сидеть на голодном пайке!» «Телекоммуникации — вотчина моего босса! Пусть президент не сует свой нос, куда не следует!»

Довольно скоро нижняя палата перешла под контроль фракции, образованной этими «подрядными» депутатами, верхняя палата не замедлила последовать их примеру.

Из-за этого властные полномочия президента резко сократились, и, как «предупреждала» пресса, он сделался марионеткой в руках лидера парламентской фракции.

Вслед за этим, высшие правительственные чиновники один за другим потеряли свои посты (впрочем, теперь это на японский манер называлось «провести реорганизацию»).

На их место пришли рядовые, совершенно недееспособные депутаты, известные лишь своим долгим сидением в стенах парламента. А для того, чтобы как можно больше депутатов могли побыть в высоком ранге, срок руководителей министерств был ограничен от полугода до года, и самых тупоголовых, ни на что не способных депутатов направляли туда в порядке очереди.

Так что к концу президентского срока в его команде ни осталось ни одного из первоначально назначенных сотрудников. (Мне тоже полгода назад пришлось уступить свое место заднескамеечнику из Партии мира и согласия. Я не высказывал особых возражений. В тот момент я подсознательно руководствовался японской поговоркой «Плетью обуха не перешибешь».)

Президент во всем прислушивался к мнению партии, с лица его не сходило раболепное выражение. Когда пришел срок оставить свой пост, он, учтиво склонив голову, произнес следующую маловразумительную речь:

«Власть — это то, что мы торжественно наследуем от начальствовавших верховных правителей, издревле трудившихся молча, сжав зубы, в поте лица своего. При всей моей неспособности, я дерзнул на протяжении восьми лет нести на себе тягостное бремя президентства, в избытке благодарности, навек запечатленной в моем сердце, добросовестно ступая шаг за шагом, внимательно прислушиваясь к мнению окружающих, какой бы пост они ни занимали, старательно исполнял все, что исполнить мне надлежало, в соответствии с чаяниями народа…»

Таким образом, с лица земли исчез последний неяпонец, и мы вступили в новую, головокружительную эпоху. В эпоху, когда в мире, кроме японцев, никого не осталось…