Опер КГБ СССР. Объект "Атом"

Глава 12 «Серая мышь»

В кабинете Заварзина пахло триумфом. И немного — дешевым коньяком. Полковник сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Его лицо лоснилось. На столе, прямо по центру, на зеленом сукне лежал прозрачный пакет.

Внутри зеленела пачка. Доллары.

— Ну что, товарищи чекисты? — голос Заварзина звенел от самодовольства. — Пока вы бегали по лесам и пугали ворон, я работал.

Он хлопнул ладонью по столу.

— Лаборант Васюков. Тот самый «картежник». Взят сегодня утром при попытке расплатиться валютой с каталой из Свердловска. При обыске в общежитии нашли еще две тысячи.

Заварзин победно посмотрел на Серова, потом на меня.

— Шах и мат, Москва. Парень в долгах как в шелках. ЦРУ нашло слабое звено, подкинуло бабла. Он и поплыл. Я уже подготовил шифровку в Центр. «Крот обезврежен, канал перекрыт, угроза ликвидирована».

Я смотрел на пачку долларов. Зачем они шпиону в закрытом городе? Он что, в столовой ими платить будет? ЦРУ не идиоты, они платят рублями или открывают счета на Западе. А доллары на руках — это почерк понтующегося картежника, а не глубокого крота.

— Вы его допрашивали? — спросил я.

— Ковалев с ним работает, — отмахнулся полковник. — Парень колется.

Я понимал, что шпион, работающий на ЦРУ, имеет легенду. У него есть выдержка. Он знает, как вести себя на допросе. А это был просто испуганный дурак, который решил поиграть с валютой и вляпался. Сейчас он подпишет себе смертный приговор, лишь бы от него отстал товарищ майор.

— Это не он, — сказал я с порога.

Улыбка сползла с лица Заварзина.

— Что значит «не он»? Он признался!

— Он признался, потому что испугался, — грубо сказал я. — Вы поймали обычного валютчика.

— Лейтенант! Выбирай выражения!

Юрий Петрович подошел к столу и брезгливо ткнул пальцем в пакет с долларами.

— Две тысячи? За секрет «Атома»? Ты нас за идиотов держишь?

— Может, это аванс! — огрызнулся Заварзин. — Факт есть факт — валюта на руках, доступ в лабораторию имел.

— Доступ к паяльнику он имел, а не к секретам! — отрезал Серов. — Где передатчик? Где шифры? Где график связи? Ты нашел у него хоть одну пленку?

Заварзин молчал, набычившись.

— Ты сейчас отправишь рапорт в Москву, — продолжал Серов, наступая на него. — А настоящий крот, тот самый, которого мы с Витей ищем, сегодня ночью пойдет и передаст все секреты.

Серов наклонился к самому лицу полковника.

— Иллюзия безопасности, Заварзин, страшнее. Ты хочешь подставить Председателя?

Полковник побледнел. Упоминание Андропова действовало на него отрезвляюще.

— И что вы предлагаете? — буркнул он. — Отпустить этого… валютчика?

— Нет. Пусть сидит. Для всех — мы поймали шпиона. Пусть настоящий предатель расслабится. Пусть думает, что мы клюнули на эту наживку.

Серов выпрямился.

— Рапорт задержать до утра. Никаких докладов в Центр без моей визы.

— Вы крадете у меня победу, — прошипел Заварзин. — Но смотрите, Серов. Если ваша «серая мышь» окажется пустышкой, я этот разговор в рапорте слово в слово передам.

— Передавай, — бросил Серов. — А я пока проверю факты.

В лаборатории Александра Николаевича Громова, как всегда, царил творческий хаос. Везде валялись рулоны ватмана, мигали осциллографы, пахло канифолью и крепким кофе. Он стоял у кульмана, что-то быстро чертя. Он был так увлечен, что не заметил, как я вошел.

Я смотрел на его сутулую спину, на седые вихры, торчащие в разные стороны. Сердце предательски сжалось. «Папа… Ты даже не представляешь, в какой мы сейчас заднице».

Но вслух я сказал другое:

— Александр Николаевич, разрешите?

Громов вздрогнул и обернулся. Близоруко сощурился, поправляя очки.

— А, Виктор! Проходите, проходите. Чай будете? У нас, правда, только сушки остались.

Он улыбался мне той самой открытой, немного отцовской улыбкой, которую я помнил с пяти лет. Но сейчас эта улыбка предназначалась не сыну Витьке, а товарищу лейтенанту из органов.

— Спасибо, не откажусь, — я подошел ближе. — Александр Николаевич, вопрос есть. Деликатный.

— Слушаю? — он тут же стал серьезным.

— Лаборант ваш, Васюков.

— Колька? — Громов удивился. — А что с ним? Заболел?

— Задержан. С валютой.

Громов всплеснул руками.

— Ох, дурак… Молодой, глупый. Ну какая валюта в ЗАТО? Я ему говорил: «Коля, работай, у тебя золотые руки», а он всё какие-то джинсы искал…

— Александр Николаевич, — я посмотрел ему в глаза. — Скажите честно, как на духу. Васюков мог видеть итоговые чертежи? Формулы реактора?

Громов рассмеялся. Искренне, облегченно.

— Господь с вами, Виктор! Коля — монтажник. «Принеси-подай, запаяй контакт». Он в формулах понимает не больше, чем я в балете.

— Понял, — кивнул я. Версия Заварзина рассыпалась в прах. — А кто понимает? Кто имеет доступ к вашим черновикам? Кто готовит итоговую документацию?

Громов просиял.

— Ну, так это Толя! Толмачев. Вот уж у кого голова светлая. Я же, знаете, человек беспорядочный, — он обвел рукой заваленный бумагами стол. — У меня мысль летит, я на салфетках пишу, на обрывках. А Толя всё это собирает, систематизирует, перечерчивает начисто. Педант! Каждую циферку проверит. Если бы не он, я бы в этих бумагах утонул.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Педант. Систематизирует. Перечерчивает.

— Значит, Толмачев видит всё? — уточнил я. — Каждую цифру?

— Абсолютно, — подтвердил Громов. — Он мой первый помощник. Доверенное лицо. Я ему как себе верю.

— Спасибо, Александр Николаевич, — я встал. — Очень помогли.

— Виктор, — он посмотрел на меня с тревогой. — А с Толей что? Надеюсь, к нему претензий нет? Он же святой человек, мухи не обидит.

Я заставил себя улыбнуться.

— Нет, что вы. Просто проверка. Рутинная работа.

Я вышел из лаборатории, плотно прикрыв дверь.

Святой человек. Мухи не обидит. Именно такие «святые» и открывают ворота врагу. Теперь сомнений не было. Васюков — дымовая завеса. Толмачев — канал утечки. И он знает всё. Абсолютно всё. Если он успеет передать эти чистовики, которые он так старательно систематизировал для моего отца…

Надо ехать на дачу. Немедленно. Пока Заварзин не испортил всё своим рапортом.

Мы сидели в «Шестерке», спрятанной в просеке, в полукилометре от дачного поселка. Двигатель был заглушен, стекла начинали затягиваться морозным узором.

— Надо брать, — сказал я, глядя на часы. — Юрий Петрович, мы теряем время. Он сейчас на работе, «чистый». Берем его на проходной, везем в подвал. Я его расколю за полчаса. Я знаю, на какие кнопки давить. Сын, лекарства, страх перед зоной. Он все подпишет.

Серов медленно открутил крышку термоса, налил дымящийся чай.

— И что он подпишет? — спросил он спокойно. — Что любит джинсы? Что слушает «Битлз»?

— Что он враг!

— Витя, — Серов протянул мне крышку-стаканчик. — Остынь. Ты сейчас рассуждаешь как опер из уголовного розыска. «Вор должен сидеть в тюрьме». Это правильно. Но мы — не милиция. Мы — Комитет. Наша задача — не посадить одного идиота, а переиграть систему, которая за ним стоит.

Он сделал глоток, глядя на заснеженный лес.

— Если мы возьмем его сейчас, у нас будет только косвенные улики. Но главное не это. Главное — мы так и не узнаем канал. Кому он передает? Как? Где закладка?

Серов повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза блестели холодно и жестко.

— Мы не будем его брать. Мы будем искать железную доказуху его связи с американцами. Понял?

Я вздохнул. Логика Серова была железной. Это была высшая лига контрразведки, где людей используют как фигуры в долгой партии.

— Понял. Что делаем?

— Лезем в нору, — Серов закрутил термос. — Надо убедиться, что «инструменты» там. И подготовить почву.

Операция «Собес» прошла как по нотам.

К воротам дачи Толмачева подошел наш человек. Мы наблюдали в бинокль. Почтальон постучал в калитку. На крыльцо выплыла Анна Игнатьевна — «Цербер» в пуховом платке.

Короткий разговор. Почтальон размахивал какой-то бумажкой. Старуха всплеснула руками. Через минуту она уже запирала дом на висячий замок, суетливо поправляла платок и, забыв про радикулит, почти бегом припустила в сторону правления поселка.

Легенда о «внеочередной выдаче талонов на уголь только сегодня до обеда» сработала безотказно. Советский пенсионер мог простить всё, кроме упущенной халявы.

— Пошли, — скомандовал Серов. — У нас сорок минут. Максимум час.

Мы подошли к дому со стороны леса, перемахнув через забор там, где сугроб намело почти до верха штакетин.

Дом встретил нас тишиной. Темные бревна, запах дыма. Окна первого этажа были высоко, но для меня это не было проблемой.

— Дверь не трогаем, замок старый, будет видно царапины, — шепнул я. — Через форточку.

Я подтянулся на наличнике, уперся ногой в бревна. Форточка была закрыта на шпингалет, но рама рассохлась. Я просунул тонкое лезвие в щель, поддел рычажок. Щелчок.

Путь открыт. Я просочился внутрь, стараясь не задеть горшки с геранью на подоконнике. Спрыгнул на пол. Тихо.

Через минуту я уже открыл Серову боковую дверь веранды изнутри.

— Сними обувь и надень перчатки, — напомнил майор.

В доме пахло сушеными травами, старой бумагой и мышами. И еще — чем-то неуловимо чужим. Страхом.

Мы начали осмотр. Работали молча, понимая друг друга без слов. Серов занялся книжным шкафом, я пошел проверять подпол на кухне. Я поднял тяжелую крышку люка, стараясь не скрипеть. Посветил фонариком. Картошка, морковь в песке. Ряды банок с вареньем и соленьями.

И вот они. В самом углу, за бочкой с квашеной капустой. Три трехлитровые банки. Они были накрыты старой мешковиной. Я снял тряпку.

В свете фонаря мутный рассол казался золотистым. Внутри, среди огурцов и зонтиков укропа, плавали плотные, запаянные в полиэтилен пакеты.

— Юрий Петрович, — позвал я шепотом.

Серов спустился в подпол. Присвистнул.

— Оригинально. «Капуста» в огурцах.

— Тут тысяч пятьдесят, не меньше.

— Не трогай, — Серов остановил мою руку. — Нам нужно другое.

Мы вернулись в комнату. Серов уже выложил на стол находку из книжного шкафа. Потрепанный том. Без обложки.

Я открыл наугад.

«…Посвящаю всем, кому не хватило жизни, чтобы об этом рассказать. И да простят они мне, что я не всё увидел, не всё вспомнил, не обо всём догадался…»

— Солженицын, — констатировал я. — «Архипелаг ГУЛАГ». Статья 70 УК РСФСР. Антисоветская агитация и пропаганда. Срок до семи лет.

— Это идеология, — кивнул Серов. — Это объясняет, как он договаривается со своей совестью. Он не родину продает, он «с режимом борется». А деньги — это так, компенсация за моральный ущерб.

— Где техника? — я огляделся.

В комнате стоял массивный дубовый стол. На нем — лампа под зеленым абажуром, стопка чистой бумаги, карандаши в стакане. Идеальный порядок педанта.

Я опустился на колени и заглянул под столешницу.

Ничего. Чистое дерево.

— Стул, — подсказал Серов.

Я перевернул тяжелый венский стул, на котором обычно сидел хозяин.

Бинго.

К внутренней стороне сиденья, в углублении, была приклеена маленькая коробочка. Цвет пластика идеально подобран под дерево. Я аккуратно поддел крышку ножом.

Внутри лежал он. Minox C. Легендарная шпионская «зажигалка». Длиной с пачку сигарет, но узкий, как перочинный нож. Рядом — две сменные кассеты с пленкой и сложенный в несколько раз листок папиросной бумаги.

— Таблицы частот и шифры, — я развернул листок пинцетом. — Вот оно, Юрий Петрович. Прямая улика. Расстрельная.

Я потянулся к камере. Руки чесались забрать эту дрянь, сломать, уничтожить.

— Стоять! — Серов схватил меня за запястье. Хватка у него была железная. — Положи на место.

— Но это же доказательство!

— Это железяка. Если мы заберем её сейчас, Толмачев поймет, что раскрыт. Он побежит в КГБ с повинной или повесится. А нам нужно, чтобы он работал. Нам нужно знать, кому он это понесет.

Я скрепя сердце вернул крышку тайника на место. Поставил стул. Выверил его положение по царапинам на полу.

И тут в дверь постучали.

БУМ-БУМ-БУМ.

Мы замерли. В тишине дома этот звук прозвучал как пушечный выстрел.

— Игнатьевна! — раздался зычный женский голос. — Ты дома, нет? Открывай, паразитка, я знаю, что ты там!

Мы с Серовым переглянулись.

— Соседка, — одними губами произнес Серов.

— Спички у тебя есть? — орала гостья за дверью. — А то у меня примус сдох, а спички отсырели! Игнатьевна!

Дверная ручка дернулась. Раз, другой. Амбарный замок снаружи звякнул.

— Да тьфу ты, нечистая, — пробурчала соседка. — Умотала куда-то… А труба-то дымит!

Скрип снега под валенками. Шаги вдоль стены. Она шла к окнам.

Я мгновенно оценил ситуацию. Мы стояли посреди комнаты. Нас видно как на ладони. Серов метнулся за печку. Я скользнул в тень за шкаф, молясь, чтобы половицы не скрипнули.

В окне появилось лицо.

Красное, распаренное, нос картошкой, глаза любопытные, бегающие. Типичная деревенская сплетница, которая знает всё обо всех. Она прижалась носом к стеклу, закрывая лицо ладонями от света. Её взгляд скользнул по столу. По стулу, который я только что поставил. По половикам.

Я затаил дыхание.

Она смотрела долго. Секунд десять. Мне казалось, что я слышу, как бьется сердце Серова за печкой.

Потом бабка отлепилась от стекла.

— Ну, Игнатьевна… Ну, жук… Сама небось спирт глушит, а подруге не открывает. Ладно-ладно…

Шаги удалились. Хлопнула калитка.

Мы выждали еще минуту. Тишина.

— Уходим, — выдохнул Серов. На его лбу блестели капельки пота. — Быстро. Пока эта мадам не вернулась с ломом.

Мы выбрались через то же окно. Я накинул нитяную петлю на рычажок шпингалета, потянул на себя до щелчка, затем выдернул нитку. Форточка закрыта изнутри. Замели следы еловой веткой.

Когда мы сели в машину, меня била мелкая дрожь. Не от холода. От адреналина.

— Ну что, Витя? — Серов закурил, и руки у него чуть подрагивали. — Теперь мы знаем всё. У нас есть камера, шифры и деньги. Толмачев у нас в кармане.

— И мы знаем, что он жадный, — добавил я. — И трусливый.

— Отличный материал для работы, — кивнул Серов, запуская двигатель.

Машина тронулась, увозя нас от проклятого дома, набитого чужими тайнами и банками с долларами. Охота вступила в финальную фазу.

В отдел мы вернулись молча. Никакого триумфа. Никаких победных улыбок. Мы с Серовым не переглядывались, не хлопали друг друга по плечу. То, что мы увидели в деревянном доме на окраине леса, не было поводом для радости. Это было поводом для работы.

Кабинет Заварзина встретил нас тишиной. Полковник сидел за столом, перед ним все так же лежал пакет с валютой. Он ждал нашего провала. Ждал, что мы вернемся с пустыми руками, и он сможет, наконец, отправить свою победную шифровку в Москву.

Серов прошел к столу, снял шапку, бросил ее на подоконник.

— Васюкова оформить по полной. Валютные операции. Пусть сидит, а настоящий крот думает, что мы идиоты и успокоились.

Заварзин дернулся, как от удара током.

— Юрий Петрович! Вы в своем уме? Он признался! У нас вещдоки!

— Он признался в том, что он идиот, — холодно отрезал я, садясь на стул без приглашения. — А вещдоки ваши — это статья 88, валютные операции. Максимум — спекуляция. Но не измена Родине.

— Вы мне дело разваливаете! — лицо полковника пошло красными пятнами.

— Полковник, мы здесь не в солдатики играем. Если ты сейчас расслабишься и начнешь дырки на кителе под ордена делать — мы проиграем.

Заварзин открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел на нас — на спокойного Серова и на меня, злого и сосредоточенного, — и осекся.

Он был опытным чекистом. У него был нюх на такие вещи. Он почувствовал: игры кончились. Эти двое «москвичей» что-то нашли. Что-то такое, по сравнению с чем его «картежник» — детская шалость.

— Хорошо, — глухо сказал он, убирая пакет с долларами в сейф. — Под вашу ответственность.

— Под мою, — кивнул Серов. — Все силы наружного наблюдения — на Толмачева. Снять людей с других объектов. Мне нужен каждый его шаг. Каждый вздох. Если он почешет нос — я должен об этом знать.

— Есть, — буркнул Заварзин, тянясь к телефону.

Вечер мы провели в номере Серова в гостинице «Свердловск». На столе — карта города, пепельница и неизменный чай в подстаканниках.

— Давай думать, Витя, — Серов водил карандашом по карте. — У него есть камера и пленка. Он отснял материал. Ему нужно его передать. Как?

— Личная встреча исключена, — рассуждал я, глядя в потолок. — В ЗАТО чужой не войдет. Агент ЦРУ сюда не сунется — риск провала сто процентов.

— Тайник в лесу?

— Зима. Снег глубокий. Любой след виден с воздуха или патрулем. Да и холодно, аккумуляторы садятся.

— Значит техника, — предположил я. — Помнишь того дипломата на трассе? С собакой? А что, если он там не только пробы грунта брал? Что, если он оставил «закладку»? Контейнер, который работает как почтовый ящик. Толмачев проходит мимо, сбрасывает туда пленку или сигнал…

— Сложно, — покачал головой Серов. — Но возможно. В любом случае, он должен выйти на точку. И он должен нести «груз».

Мы замолчали.

За окном падал снег. Город спал, не зная, что в одной из квартир тихий инженер с добрыми глазами готовится продать их жизни за импортные лекарства и канцелярию.

— Ждем, — подытожил Серов. — Теперь остается только ждать. Это самое трудное, Витя. Труднее, чем стрелять.

Ожидание — это не бездействие. Это работа. Тяжелая, выматывающая работа нервной системы.

Прошел день. Сводки ложились на стол каждые два часа.

«Объект вышел на работу».

«Объект в столовой. Ест рассольник».

«Объект купил газету „Правда“».

«Объект дома. Смотрит телевизор».

Рутина. Серая, вязкая рутина.

Толмачев вел себя как идеальный гражданин. Никакой нервозности. Никаких лишних движений.

Я начинал сходить с ума. А вдруг мы ошиблись? Вдруг он уже передал все, пока мы лазили по его даче? Вдруг он залег на дно на полгода?

— Терпение, — говорил Серов. — Он жадный. Он хочет получить гонорар. И он знает, что информация устаревает. Громов готовит испытания реактора через три дня. Толмачеву нужно передать данные. Иначе цена упадет.

На вторые сутки погода испортилась… Мы сидели в кабинете, превращенном в оперативный штаб. Пепельница была полна. Телефон молчал.

— Ждем, — сказал Серов, глядя на карту, где красным кружком был обведен дом инженера.

Это было невыносимо — знать, где враг, и не мочь ударить.

Но мы должны были ждать, пока он сам совершит ошибку.