Опер КГБ СССР. Объект "Атом"

Глава 5 «Сыворотка правды»

Я не знал, какой сделать следующий ход, но судьба сама сдала мне карты. Когда я зашел утром в кабинет, Серов уже был на месте. Он сидел без пиджака, в рубашке с закатанными до локтей рукавами, и перебирал почту. Вид у него был домашний, но глаза оставались цепкими.

— Ланцев, — произнес он, не поднимая головы. — С бумагами у тебя порядок. Хвалю. Но опера, знаешь ли, ноги кормят, а не задница.

Я кивнул, изображая готовность. Серов закурил, выпустил струю дыма в потолок и добавил, будто речь шла о покупке папирос:

— Есть задачка. Простая, для стажера. Водитель Громова — Николай Синицын. Мы его крутили по горячим следам — пустой, как барабан. Вез шефа, попал в аварию, куда пропал пассажир не знает. Пустой свидетель. Но руководство требует переоформить протокол допроса.

— Что не так? — осторожно спросил я.

— Бумажная возня. Формулировки не такие. Съезди, подпиши новый бланк. Пусть протокол будет ровный.

Я на секунду завис. Лицо осталось спокойным — маска «Вити» держалась крепко. Но мозг Черепа мгновенно встал на дыбы. Майор КГБ посылает «зеленого» выпускника к ключевому свидетелю по делу государственной важности? Пусть даже водитель «пустой». Пусть это формальность. Но в таких делах мелочей не бывает. Либо Серов считает меня полным идиотом, годным только для курьерской работы. Либо… это проверка. Или шанс.

Поднял взгляд, отсекая сомнения:

— Адрес?

Серов назвал улицу и номер дома. И добавил, уже жестче, глядя мне в глаза:

— Вежливо. Без самодеятельности. Протокол — чистая формальность. Синицын всё знает, он предупрежден. Твоя задача — записать слово в слово, оформить своим каллиграфическим почерком и привезти мне. Понял?

Вот оно. «Он предупрежден».

— Так точно. Разрешите выполнять?

Серов посмотрел на меня ровно, спокойно — взглядом человека, который умеет видеть, когда у подчиненного в голове начинают крутиться лишние шестеренки.

— Иди. И не теряйся по дороге, Витя. Время засёк.

«Сыграем, товарищ майор, — подумал я, выходя в коридор. — Только колода теперь у меня».

Типовая пятиэтажка-«хрущевка» встретила меня запахом советского быта. Где-то наверху бубнил телевизор — знакомый, поставленный баритон диктора Кириллова вещал словно прямо из бетонной стены. Я поднялся на третий этаж. Дверь, обитая дерматином с декоративными шляпками гвоздей. Позвонил. Шаги за дверью послышались сразу. Не тяжелые, шаркающие, а быстрые. Человек ждал.

Дверь открылась. Синицын. Мужик лет сорока пяти. Плотный, с короткой бычьей шеей и руками, в которые въелся мазут. Типичный персональный водитель: вроде бы простой работяга, но с тем неуловимым налетом причастности к «верхам», который появляется у людей, возящих начальство.

Но сейчас он выглядел странно. Вроде бы «тертый» мужик, а держался неестественно: плечи приподняты, подбородок чуть вперед. Словно он стоял не на пороге собственной квартиры, а на плацу перед генералом. Или на сцене школьного театра, боясь забыть роль.

— Виктор Сергеевич? — спросил он быстро, будто выстрелил.

Он знал имя. Знал отчество. Его действительно предупредили. И проинструктировали.

— Да, Комитет.

Я произнес это нейтрально, без нажима. В 1981 году слово «Комитет» не требовало интонаций. Оно само по себе весило тонну. Синицын суетливо отступил в сторону, освобождая проход:

— Проходите.

Я переступил порог. В прихожей пахло валокордином. «Пустой как барабан», говоришь, товарищ майор? Пустые барабаны так не нервничают. Пустые барабаны не встречают стажеров с готовностью приговоренного. Синицын боялся. И боялся он не меня. Он боялся того, что ему приказали сказать.

Кухня была типовым советским пеналом: шесть квадратных метров, липкая клеенка в цветочек, на стене — отрывной календарь с рецептами солений. Все простое, домашнее. И на этом фоне напряженность хозяина выглядела чужеродным предметом, как пистолет на обеденном столе.

Он метнулся к плите, словно там стоял не чайник, а тикающая бомба. Плита была газовая, старая, с жирными чугунными решетками. Синицын взялся за вентиль так трепетно, будто боялся, что газовая служба на него донесет за лишний оборот.

— Сейчас… — голос у него дал петуха.

Он наклонился почти носом к конфорке, чиркнул спичкой. Голубой цветок пламени вспыхнул с хлопком. Синицын тут же прикрыл его ладонью от несуществующего сквозняка. Ручку крутил по миллиметру, замирая и прислушиваясь к шипению. Потом так же медленно вернул назад. И только убедившись, что газ горит «по уставу», водрузил чайник.

Это была не кухня — это был пост контроля. Он даже не сел сразу. Стоял секунду, глядя на синеватый язычок огня, как кролик на удава. Потом аккуратно — слишком аккуратно, боком — отступил к табурету.

Череп сразу поставил галочку. Патологическая осторожность с газом. Либо у человека фобия, либо… привычка к инструкциям по технике безопасности, вбитая до рефлекса.

— Прошу… — выдавил он.

Я отметил: руки у него влажные, но тремора нет. Страх у него был не вспышкой адреналина. Страх был его агрегатным состоянием.

Разложил на клеенке бланк протокола. Достал ручку.

— Николай Петрович, — начал я ровно, тоном врача в морге. — Давайте еще раз, для порядка. Тридцатое августа. Девятнадцать ноль-ноль. Маршрут?

И он пошел. Сразу включил «магнитофон»:

— Как я и показывал ранее… выехали по утвержденному маршруту… товарищ главный конструктор находился на заднем сиденье… в районе моста… внезапно возникло препятствие… резко затормозил, машину понесло…

Он тараторил гладко. Слишком гладко. Фразы обкатанные, без мусора, без «э-э-э» и «ну». В этот момент во мне включился старый оперской рефлекс. Воспоминание и конструирование звучат по-разному. Человек, который вспоминает, на секунду проваливается внутрь себя — он ищет картинку в мозгу. Взгляд гуляет, расфокусируется, дыхание сбивается, он подбирает слова. Человек, который читает легенду, держит взгляд «на месте» — он видит перед собой мысленный текст, напечатанный на машинке. Синицын читал. Он говорил о «страшной аварии», о падении в реку, а пальцы лежали на коленях спокойно. Пот на висках не выступил. Зрачки не расширились. Никакой вегетатики. Организм не реагировал на ужас, потому что ужаса не было. Он рассказывал про смерть моего отца так, словно диктовал список покупок в гастроном.

Я сделал паузу, якобы записывая.

— «Резко затормозил», говорите? — переспросил я, не поднимая головы. — Это как? Педаль в пол? Колеса юзом пошли?

— Ну… да… — он запнулся на долю секунды, сбитый с ритма.

— Резко… и сразу понесло.

Ложь. В памяти всплыли фототаблицы из папки Серова. Машина в воде. Но на асфальте следов торможения не было. Черных полос от горелой резины на сухом (до дождя) асфальте не зафиксировано. Или их не было. Или их стерли из дела.

Я посмотрел ему в глаза.

— Николай Петрович. Давайте по механике. Машину потащило… Какую ось сорвало? Заднюю? Переднюю?

Он моргнул. Глаза забегали.

— Ну… закрутило… и всё… как в тумане. Удар, вода…

— Руль в сторону заноса крутили или против? Газ сбросили или добавили? ГАЗ-24 — машина тяжелая, на заднем приводе. Как вы ее ловили?

— Я… ну… — он начал мямлить, комкая край скатерти. — Понимаете… там… всё так быстро… страшно…

Картина прояснила мгновенно. Номенклатурный водитель водит машину как бог. Он знает физику «Волги» лучше, чем жену. Он не скажет «закрутило», он скажет «потерял сцепление», «ушел в ритмический занос». А этот мямлил, как перепуганный чайник. Если автомобиль уложили в реку без следов торможения — значит, там работали ювелирно. Или вообще не водитель решал, куда ехать. Синицын играл роль «водителя, убитого горем». И играл хреново.

И тут меня ударило второй раз. Сильнее. Воспоминание. Тот миг у проходной НИИ, под дождем, когда меня крутили двое в штатском. Черная «Волга» проплывает мимо. Стекло водителя чуть приотпущено. Я видел профиль. Кепка-восьмиклинка. Тяжелая челюсть. Широкие скулы. Лицо бультерьера. Я посмотрел на Синицына. Узкое, птичье лицо. Короткая шея. Бегающие глазки. Это. Был. Не. Он.

Мир качнулся. Я положил ручку. Теперь у меня на руках был не просто козырь — у меня была вся колода. Несчастный случай на мосту — это «легенда». Оперативное прикрытие. Тела не было. Тормозного пути не было. И водителя, как выяснилось, там тоже не было. Значит, отец жив. Его не убили — его изъяли. Вопрос стоял ребром: кто исполнитель? Если это Лэнгли — то это классическая эвакуация, вывод ценного агента из-под удара. Если это наши, Лубянка — то это «операция прикрытия», чтобы спрятать Громова так глубоко, где его не достанет ни одна разведка мира. Одно я знал точно: сам отец такое провернуть не мог. Гениальный физик может рассчитать распад ядра, но рассчитать собственный уход в небытие без единой помарки — это не наука. Это ремесло. И работали здесь не любители, а профессионалы.

К середине недели я снова мимикрировал. Стал тем, кем меня хотели видеть: тихим, аккуратным, полезным — строго в пределах картонной папки. С утра — приобщение, опись, прошивка суровой ниткой. После обеда — справки «по форме», исходящие, отметки о получении. Бумага шуршала, как сухая листва. Пишущая машинка «Ятрань» за тонкой перегородкой тарахтела, будто ПКМ на холостых оборотах — ритмично, отсекая очереди приказов. Зеленая лампа держала свет ровным кругом: здесь не согревают души — здесь подсвечивают ошибки.

Серов иногда проходил мимо, бросал на стол пачку материалов и кивал. В этом кивке читалось не «работай», а «живи этим». А я работал руками, но жил другим. Я — человек из будущего. Знаю, что будет после. Знаю, кто кого сменит, какие речи будут литься с трибун, и как начнут трещать швы Империи. Знаю, чем закончится эта партия, в которую эти стены играют всерьёз, считая её вечной. Реактора отца в моем времени не было. Значит, его либо не дали запустить, либо его уничтожили так, что исчезла сама память, а вместе с ним исчез шанс. Технология «Атома» могла стать энергетическим щитом. Или ключом к новому укладу. Логическая цепочка выстраивалась жесткая, как теорема: спасти отца — значит спасти технологию. Спасти технологию — значит дать стране шанс выжить в девяностые. Глобальная миссия, а на деле я сидел и нумеровал страницы карандашом «Конструктор».

И именно в этот момент дверь распахнулась. Он вошел без стука. Так входят люди, которые знают: двери перед ними открываются сами, от сквозняка их авторитета. Мужчина лет пятидесяти, с благородной проседью, энергичный, с улыбкой человека, который привык побеждать обстоятельства. Костюм на нем был гражданский, но сидел как влитой мундир: плечи развернуты, спина прямая. Ткань дорогая, пуговицы не из «Мосторга». Глаза — веселые. И очень, очень жесткие. Глаза человека, который может помиловать, а может стереть в порошок, не меняя выражения лица.

— О-о! — протянул он, оглядев кабинет хозяйским взглядом, будто проверял не мебель, а боеготовность гарнизона. — Вот вы где прячетесь, чекисты!

Серов подскочил мгновенно. Не по уставу, а как-то иначе — с искренним уважением старого соратника.

— Сергей Владимирович! — воскликнул он и даже позволил себе улыбку, от которой его лицо сразу помолодело.

— Какими судьбами? Ветром занесло?

— Ветром… — Сергей Владимирович махнул рукой, и жест был широким, волевым. — План горит, сроки горят, директора горят. А я, Юра, как пожарный, бегаю с ведром воды.

Он повернулся ко мне. И тут случилось странное. Тело Виктора… узнало его. Не головой — там сидел я, холодный и расчетливый Череп. Тело узнало его плечами, пальцами, солнечным сплетением. Внутри поднялась теплая волна щенячьего восторга и доверия. Так реагируют на родного, на «своего», на защиту.

Сергей Владимирович шагнул ко мне и сгреб в охапку — по-отечески, крепко, запахло дорогим табаком и хорошим коньяком.

— Витька! — громыхнул он так, будто я не лейтенант в кабинете КГБ, а племянник на даче. — Неделю работаешь и не зашел ко мне⁈ Совсем совесть потерял? Мать-то как?

Я успел только натянуть на лицо дежурную улыбку. Внутри же все звенело от напряжения: «Кто ты? Почему такой вход? И почему это тело тебе верит больше, чем себе?»

Серов обменялся с ним парой фраз — коротких, рубленых, о каких-то поставках, о том, что «министерство опять тянет резину».

— Ладно, — гость хлопнул Серова по плечу. — Я на минуту, Юра. Дела не ждут.

Он снова повернулся ко мне, уже у двери:

— Витька, заходи. Не забывай старика. И… — он кивнул на окно, словно там, за стеклом, стоял мой дом, — матери поклон.

И вышел. Вихрь исчез. Снова тишина, в которой слышно, как гудит в проводах ток. Я выждал паузу. Не суетился. Серов умел слышать фальшь. Потом сказал, осторожно прощупывая почву:

— Сдал Сергей Владимирович… Нервы, наверное? Нагрузка?

Серов усмехнулся. Достал папиросу, но прикуривать не стал.

— Сдашь тут, — ответил он задумчиво. — Он, Витя, половину оборонки на хребте тащит. Заводы, закрытые города, пуски. Там не спят — там живут в режиме «пятилетка за три года».

Я кивнул, изображая понимание, а сам записывал на подкорку: «Куратор ВПК (Военно-промышленного комплекса)».

Серов закрыл одну папку, открыл другую. Щелкнул замком сейфа. И только потом добавил, уже сухо, глядя мне прямо в глаза:

— И запомни, Витя: если бы не он, ты бы вряд ли сейчас сидел в этом кресле. Он сделал паузу, давая словам упасть весомо, как гири. — Комиссия тебя бы съела с потрохами.

Он прищурился.

— Он тебя вытянул. Взял под личное поручительство после… сам знаешь чего. Так что помни добро, лейтенант.

Дома было тихо той особенной, ватной тишиной. В прихожей пахло не ужином, а корвалолом — сладковатый, мятный запах, парфюм советской беды. Мама, видно, снова капала себе «сердечные». На столе в комнате лежал альбом — старый, бархатный, с металлическими уголками. Рядом — фотография в рамке. По диагонали — черная лента.

Я замер на пороге. Словно наткнулся на невидимую стену. На фото — мужчина. Не старик. Крепкий, с простым, открытым лицом и тяжелым подбородком. В глазах — то самое советское «надо», которое заменяло страх. Сергей Ланцев. Отец Виктора. Меня резануло стыдом. Я гоняюсь за своим отцом — академиком Громовым. Ищу его следы в Вене, вскрываю сейфы, строю версии. И совсем забыл про человека, чьей фамилией я прикрываюсь. Про настоящего отца этого парня.

Мама сидела у стола, сгорбившись. Плечи под байковым халатом мелко дрожали, но спину она держала ровно. Привычка жен офицеров и рабочих — не раскисать на людях. Увидела меня. Быстро, стыдливо промокнула глаза уголком платка.

— Ты поздно… — голос тихий, ломкий. — Ничего… Я понимаю. Служба.

Я сел напротив. Слова застряли в горле.

— Сегодня… — начал я аккуратно.

Мама кивнула. Медленно, глядя сквозь меня.

— Шесть лет, Витя. Ровно шесть лет.

Я молчал. В такие моменты слова — лишний шум. Она провела ладонью по бархату альбома, словно погладила кого-то по голове.

— Мы тогда на «Почтовом» работали, в цеху сборки. Аврал, гонка, конец квартала… — она говорила отрывисто, глядя в прошлое. — Что-то пошло не так. Давление скакнуло. Автоматика не сработала. Она горько усмехнулась. — Сказали потом: если бы рвануло… И цех, и люди… Твой отец, как старший мастер, понял это первым.

Она набрала воздуха в грудь, удерживая всхлип.

— Все побежали оттуда, а он пошел туда. Один. Сказал: «Я успею перекрыть». И успел.

Тишина в комнате стала плотной, как вода.

— Спас всех, а сам… — она не договорила. Махнула рукой.

Я посмотрел на фото снова. Простой мужик. Работяга. Герой, который не думал о героизме, а просто делал работу. И вдруг всё встало на свои места. Сергей Владимирович. Большой человек в КГБ по линии оборонки. Его странная, почти родственная опека. Мама перехватила мой взгляд, как будто поняла, о чем я думаю.

— Потом пришел он. Сергей Владимирович. Он на похоронах мне сказал: «Семью не брошу. Сын на ноги встанет — слово даю». И не бросил. Помог, вел, в Высшую школу КГБ устроил… Она вздохнула, глядя на меня с любовью.

— Ты ведь у меня слабенький был, Витя. Болел часто, книжки все читал. Самого бы тебя… комиссия бы не пропустила, а он — помог. Сказал: «Ланцевы стране нужны».

Вот оно. Вот почему «ботаник» Витя оказался в элите спецслужб. Не за гениальный ум. И не за красивые глаза. Я здесь — по праву крови. Я — плата за подвиг отца. Сергей Владимирович, этот «дядя Сережа» с веселыми и жесткими глазами, просто отдает долг чести человеку, который совершил геройский поступок.

Утро началось не «как положено», а как бывает перед артподготовкой — когда воздух еще звенит от тишины, но земля уже дрожит. Я пришел раньше обычного. Молодым так и надо: быть на месте до начальства, демонстрируя рвение и чистую совесть.

Я открыл дверь нашего кабинета — и замер на пороге. Обычно у Серова царил армейский порядок: папка к папке, карандаш к карандашу. Сейчас кабинет выглядел так, словно по нему прошел смерч. Стул отодвинут в сторону, будто его отшвырнули ногой. Папки на столе лежат веером, внахлест. Сейф приоткрыт — нарушение всех инструкций. На краю стола лежал смятый лист — сводка происшествий. Его сначала сжали в кулак от бессильной ярости, а потом попытались разгладить, но бумага запомнила злость.

Успел только вдохнуть спертый воздух и дверь распахнулась. Серов. Вошел быстро, порывисто. В пиджаке, застегнутом на все пуговицы. Это был плохой знак. В кабинете он всегда работал «в рукавах». Пиджак означал одно: он только что был «на ковре», у руководства. Лицо — серое, как асфальт. Не усталое — убитое. Он даже не кивнул мне.

— Ланцев. Ноги в руки. Едем.

— Куда? — вырвалось у меня.

— По пути, — буркнул он, хватая со стола смятую сводку.

Серов вел сам. Не вызвал служебную «Волгу» с водителем из гаража. Сел за руль оперативной машины. Мы вылетели с площади Дзержинского резко, с визгом резины. Для степенной Москвы 1981 года — почти хулиганство. Майор не плыл в потоке, он резал его скальпелем. Поджимал, играл фарами, игнорировал возмущенные гудки. На светофорах он не ждал зеленого — он смотрел по сторонам и давил на газ, как только видел «окно». Я смотрел на его руки. Костяшки пальцев на руле побелели. Он вцепился в «баранку» так, словно хотел ее задушить. Мозг работал, накладывая маршрут на карту. Садовое. Поворот. Еще один. Я узнал район.

— Мы… к Синицыну?

Серов не ответил. Только желваки на скулах дернулись. Вот и всё. У майора кончились слова. Остались только факты.

Двор «хрущевки» напоминал разворошенный муравейник. Прожектора, вращающиеся синие маячки милиции, красные бока пожарных ЗИЛов. И запах. Тяжелый, жирный запах мокрой гари, который невозможно спутать ни с чем. Так пахнет беда: мокрая штукатурка, горелая синтетика, жженые тряпки и сладковатый, тошнотворный дух газа. Зеваки стояли полукругом — в халатах, накинутых поверх курток, в стоптанных тапках. Женщина у подъезда истово крестилась. Мужик с «беломориной» в зубах, размахивая руками, объяснял соседу:

— Как бахнет! Стекла аж на детскую площадку вынесло!

Милицейское оцепление было редким, но смотрели пристально. Серов прошел сквозь кордон, как ледокол. Местный участковый — капитан с красным, распаренным лицом — подскочил, козырнул.

— Товарищ… — он глянул в «корочку» Серова, — товарищ майор! По предварительным — взрыв бытового газа. Гражданин, вероятно, употреблял. Заснул. Искра от холодильника или выключателя — и привет. Стену к соседям повело. Пострадавших… — он сглотнул, — кроме жильца, нет.

В этот момент из черного провала подъезда вынесли носилки, накрытые брезентом. Серов смотрел прямо. Не отвернулся. Тонкая жилка на виске билась в ритме пулемета. Он слушал «официальную версию» и кивал. Но я видел: он не верит.

Я подошел ближе. Не как стажер Витя, а как опер, который видел последствия зачисток. Оконный проем на третьем этаже вынесло целиком, вместе с рамой. Характерно для объемного взрыва.

Мы поднялись на этаж. Я посмотрел на то, что осталось от двери в квартиру Синицына. Она лежала на лестничной площадке. Не искореженная, не вырванная «с мясом» из бетона. Она просто слетела с петель. Череп мгновенно просчитал физику. Я вспомнил вчерашнего Синицына. Как он трясся над старой плитой. Как прикрывал ладонью пламя. Как проверял ручку по миллиметру. Человек с паранойей на тему газа. Такой скорее перекроет вентиль на трубе, чем «забудет» конфорку. И уж точно не будет пить в одиночку перед тем, как лечь спать.

Я подошел к Серову вплотную. Нарушая субординацию, взял его за локоть. Жестко.

— Товарищ майор… Смотрите на дверь.

Серов резко повернул голову. Взгляд мутный, тяжелый.

— Ну?

— Ригели, — сказал я тихо, чтобы не слышал участковый. — Замок.

Майор прищурился.

— Смотрите на язычок замка. Он чистый. И косяк не вырван. Если бы дверь была заперта, при таком давлении ее бы вынесло вместе с куском стены, а ригели бы погнуло. Или замок бы остался в косяке. А здесь… Я кивнул на лежащее полотно. — Она была открыта, товарищ майор. В момент взрыва дверь была не на замке.

Серов молчал. Секунду. Две. Он смотрел на дверь так, будто читал на ней приговор. Потом сказал — глухо, одними губами:

— Он сам открыл. Или у него были гости.

— Это не утечка газа, — добил я. — Это зачистка. Классика. Открыли газ, подождали концентрации, кинули «замедлитель» или просто позвонили в дверь, чтобы искра проскочила. Синицына убрали.

Серов медленно повернулся ко мне. В его глазах исчезла муть. Появился лед. Он произнес очень тихо, одними губами:

— «Фантомас».

Череп удивился про себя: «Псевдоним? Позывной? Или кличка из кино?» Наставник резко развернулся, бросил местным, уже не скрывая командного тона:

— Здесь всё оцепляйте. Доклад — по спецсвязи.

Мне рявкнул так, что толпа вздрогнула:

— Ланцев! В машину!

И мы побежали. Не на осмотр. На перехват. Пока цепочка не привела к ключевой цели. Серов влетел в «Волгу» так, будто дверца была не железом, а люком танка. Я — следом. Мотор взревел глухо, утробно. ГАЗ-24 — машина не про спорт. Она про вес. Про инерцию. Про то, что если эта баржа пошла на таран — то держись.

Москва за стеклом летела навстречу: мокрый асфальт, паутина проводов, пузатый автобус с гармошкой, тетки с авоськами, переходящие дорогу так, будто они бессмертные. Серов не «проскакивал». Он проламывал. Взгляд влево-вправо, короткая перегазовка, и машина уходит в паузу встречного потока, пока водители «Жигулей» еще не успели понять, что произошло.

Я смотрел на его руки. Пальцы на руле жили отдельно — жестче, чем обычно. И еще одна деталь: на ходу он расстегнул пиджак. Я увидел, как он поправил что-то под мышкой. Кобура. Не демонстративно. По привычке. Как десантник проверяет кольцо парашюта перед рампой. Это было ясно без слов: мы едем не разговаривать. Мы едем брать. Или убивать.

Вдохнул, заставляя себя говорить ровно:

— Думаете, водителя… сперва раскрутили? Он кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— И если раскрутили — они узнали про «Фантомаса». Мы опаздываем, Витя.

— Куда мы едем?

— В логово каскадёра.

На секунду в салоне повисла тишина, тяжелее шума мотора. Серов резко срезал угол, машина качнулась, подвеска лязгнула, и за окном мелькнула вывеска: «ГСК „Мосфильм-2“». Гаражный кооператив встретил нас лабиринтом: красный кирпич, ржавое железо ворот, тени и редкие фонари, которые светили так тускло, будто боялись привлечь внимание.

Серов тормознул юзом. Машина еще катилась, а он уже был снаружи. Я выпрыгнул следом. В груди Вити не хватало воздуха — хилое тело интеллигента не поспевало за темпом Черепа. В своем теле я бы уже прыгал через крыши. В этом — приходилось догонять головой. Гаражи были типовые, но одна створка была приоткрыта. Из черной щели тянуло теплым металлом, трансмиссионным маслом и дорогим табаком.

Мы вошли. Это был не гараж. Это было логово каскадера. Мастерская, спортзал и храм, где молятся не Богу, а скорости. Под потолком висели канаты и лонжи. В углу — гора поролоновых матов. На стене — плакаты с Бельмондо: улыбка человека, который падает красиво. На верстаке — инструменты, разложенные не «по порядку», а «по руке». И в центре — «Волга». Сбитая, матовая, лишенная хрома. Уже не машина — снаряд. Каркас безопасности внутри, усиленные стойки, наваренные трубы — скелет монстра.

Тогда я всё понял. Синицын не был за рулем. Аварию на мосту исполнил профи. Трюк. Постановка. Значит, отец жив. Его спрятали. КГБ инсценировал его смерть, чтобы обрубить концы.

Серов пошел первым. Пистолет уже в руке — ствол опущен вниз. Я — на полшага сзади, страхуя спину. В центре, под потолком, висел силуэт. Тело «Фантомаса». Шея в петле страховочного троса, неестественно вывернута. Будто репетировал трюк с повешением… и трюк удался слишком хорошо. А рядом, в полумраке, стоял человек. В неприметной куртке с капюшоном. Он не метался. Не паниковал. Он спокойно, методично приводил сцену в порядок. Серов рявкнул так, что эхо ударило по ушам:

— Стоять! Руки!

Человек в капюшоне не обернулся «по-человечески». Он исчез. Не убежал — стек. Падение в сторону, перекат, тень ушла под «Волгу». И сразу — хлопки. Два. Сухих. Четких. Не «бахи» из кино, а плевки профессионала. Лампочка под потолком дзинькнула и погасла. Стекло посыпалось дождем. Темнота стала абсолютной. Серов сработал грамотно — не полез на рожон. Ушел в перекат за верстак. Ответный выстрел — коротко, на вспышку. Я вжался в стену. Мое тело сейчас — мишень. Мое дело — не мешать.

Человек в капюшоне двигался в темноте как кошка. Он стрелял не чтобы убить нас, а чтобы прижать к полу. Шорох слева. Звон упавшего ключа справа — отвлекающий маневр. И скрип задней двери. Секунда — и поток холодного воздуха.

— Уходит! — крикнул Серов, срываясь с места.

Мы выскочили на задний двор. Пустырь. Бетонный забор. Никого. Только качающаяся ветка дерева у забора. Ушел. Растворился. Серов выругался — грязно, зло, с ненавистью человека, у которого добычу вырвали из зубов.

— Сука… — он сплюнул на снег. — Профессионал.

Я вернулся в гараж. Подошел к висящему телу. «Фантомас» был уже не свидетелем. Он был уликой. Очередным звеном, которое срезали. Я не стал его трогать. Опустился на корточки там, где стоял убийца. Посветил зажигалкой. На полу, среди масляных пятен, что-то блеснуло. Стекло. Ампула. Раздавленная подошвой, но донышко уцелело. Я поднял осколок через носовой платок. На стекле — маркировка. Латиница. Цифры. И запах… Тонкий, сладковато-приторный запах эфира, от которого холодеет затылок. Это была не просто зачистка. Это была работа с применением спецсредств. Пентотал? Скополамин? Что-то новее? Сначала он вколол ему «язык», узнал всё, что нужно, а потом подвесил.

Я слышал, как вернулся Серов. Тяжело дыша, он убрал «Макаров» в кобуру.

— Ушел, — бросил он. — Через пути, к товарнякам. Там ищи ветра в поле.

Я протянул ему платок с осколком.

— Товарищ майор. Посмотрите.

Серов глянул. И его лицо изменилось. Исчезла злость погони. Появился страх. Страх человека, который понял масштаб игры.

— СП-117… — прошептал он. — Или аналог. Сыворотка правды.

Он поднял на меня глаза.

— Значит, «Фантомас» успел рассказать. Перед смертью он всё выложил.

— Что «всё»? — спросил я. — Что с Громовым?

Серов молчал пару секунд, переваривая.

— Это не уголовники, Витя. И даже не бандиты. То, как он работал — стрельба на звук, уход, химия… Это спецслужба. Иностранец.

В гараже стало очень холодно. Игра перестала быть детективной. Она стала тайной операцией. Кто-то очень мощный — ЦРУ? Ми-6? — работал в Москве так нагло, не боясь ни милиции, ни КГБ. И теперь этот «кто-то» знал то же, что и мы: Громов жив. И они идут за ним.