Опер КГБ СССР. Объект "Атом"

Глава 13 «Личный контакт»

Приемная полковника Заварзина напоминала растревоженный улей, который пытались накрыть звукоизолирующим колпаком. Телефонные звонки здесь глушили, едва они успевали раздаться — трубки хватались мгновенно. Двери хлопали не громко, а как-то сдавленно, с тяжелым вздохом масляных доводчиков. Люди двигались быстро, но на цыпочках, стараясь не создавать лишнего шума.

Елена Скворцова сидела за своим барьером — высокой дубовой стойкой, отполированной тысячами локтей до зеркального блеска. Она работала.

Штамп. Входящий.

Росчерк. В реестр.

Скрепка. В папку «На доклад».

Руки делали привычное, доведенное до автоматизма дело, но глаза… Глаза жили отдельно. Она наблюдала.

Виктор Ланцев вылетел из кабинета начальника, на ходу расстегивая пуговицу на пиджаке. Лицо серое, будто припудренное цементной пылью. Под глазами залегли глубокие тени — такие бывают у хирургов после суточной смены у стола.

Он прошел мимо нее в полуметре. Елена даже чуть подалась вперед, поправила выбившуюся прядь, ожидая: «Леночка, вы сегодня ослепительны» или хотя бы простого кивка.

Ничего.

Ланцев прошел сквозь неё. Как сквозь пустое место. Его взгляд был направлен куда-то внутрь себя, в ту точку пространства, где решались задачи, недоступные простым смертным.

Елена поджала губы. Обида, острая, по-девичьи жгучая, кольнула под ребрами.

«Ну и ладно. Ну и беги. Тоже мне, Штирлиц недоделанный».

Она с силой опустила тяжелую печать на очередной бланк. БАМ!

Виктор даже не вздрогнул. Он скрылся в коридоре спецсвязи, оставив после себя лишь легкий запах табака и морозной свежести — видимо, недавно был на улице.

Елена отложила ручку. Работа не шла. Она знала: в отделе что-то происходит. Что-то страшное. Заварзин второй день ходит черный, орет на подчиненных так, что стены дрожат, а потом запирается и пьет корвалол. Московский гость, этот жутковатый Серов, курит одну за одной, превращая кабинет в газовую камеру.

А Витя… Витя стал похож на натянутую струну. Ей хотелось подойти, встряхнуть его за плечи, крикнуть: «Эй! Я здесь! Я живая! Хватит играть в войнушку!»

Но она была секретарем начальника режима ЗАТО. Она знала правила. Если офицер не видит женщину — значит, он видит угрозу.

Дверь кабинета снова открылась. Вышел Ланцев. Уже медленнее. Он остановился посреди приемной, потер виски, словно у него раскалывалась голова.

Серов, стоявший в дверях, бросил ему в спину:

— Витя, исчезни. На час. Ты фонишь нервами, как тот реактор. Иди проветрись, иначе сорвешься.

Виктор замер. Медленно повернул голову. И наконец-то увидел её. Его взгляд сфокусировался. Пелена с глаз спала, уступив место узнаванию и вине.

Он подошел к стойке. Положил ладони на дерево.

— Лен… — голос у него был хриплый, севший. — Прости. Я, кажется, забыл поздороваться.

Она посмотрела на него снизу-вверх, поверх очков. Хотела съязвить, уколоть, сказать что-то вроде «Надо же, барин заметил холопов». Но увидела его глаза. В них была такая бездонная, свинцовая усталость, какой не бывает у двадцатилетних мальчишек. В них плескалась тьма, которую он носил в себе и которую боялся выплеснуть на неё.

Вся её злость мгновенно испарилась, сменившись щемящей жалостью.

— Ты бледный, Витя, — тихо сказала она. — Ты когда ел последний раз?

— В прошлой жизни, кажется, — он криво усмехнулся. — Елена Николаевна… Лена. У меня есть час. Приказ начальства — проветрить мозги. Составишь компанию? Просто пройтись. Мне нужен… кислород.

Она видела, что ему нужен не кислород. Ему нужно просто побыть рядом с кем-то, кто не говорит о шифрах.

Елена молча встала, сняла с вешалки пальто.

— Идем, товарищ лейтенант. Проветрим ваши мозги. Пока они не закипели.

Городской парк ЗАТО «Свердловск-46» был похож на иллюстрацию к новогодней открытке. Огромные ели, укутанные в тяжелые снежные шубы, стояли неподвижно, как часовые в парадной форме. В свете фонарей — теплых, желтых, уютных — медленно кружились крупные хлопья снега.

Здесь было тихо. Той самой ватной, мягкой тишиной, которая бывает только в закрытых городах, где нет случайных машин и случайных людей. Мы шли по аллее. Я держал её под руку, чувствуя через ткань пальто тепло её рук.

Снег скрипел под ботинками: хрусть-хрусть, хрусть-хрусть.

— У Заварзина давление скачет, — сказала Елена, глядя себе под ноги. — Я слышала, как он на Ковалева кричал. Что-то про валюту. Это из-за того лаборанта?

Я молчал секунду, подбирая слова.

— Это рабочие моменты, Лен. Рутина.

— Рутина… — она вздохнула. — От этой «рутины» у нас в отделе воздух наэлектризован так, что спичку поднеси — рванет. И ты… ты сам не свой.

Скосил на неё глаза. Снежинки запутались в её ресницах, щеки раскраснелись от мороза. Она была красива. Настоящей, живой красотой.

А я…

Я физически шел рядом с ней. Мои ноги переступали по расчищенной дорожке. Но головой я был не здесь. Был в промерзшей машине вместе с Серовым. Был в кабинете, высчитывая время томящего ожидания. Был в доме Толмачева, снова и снова прокручивая в голове схему его тайника.

«А если он не выйдет на связь? А если он почувствовал слежку? А если я ошибся, и он передаст данные через жену? А если…»

Мысли крутились в голове бешеной каруселью, не давая ни секунды покоя. Я отвечал Елене невпопад, кивал механически, как болванчик.

— Витя!

Она остановилась резко, заставив меня затормозить. Мы стояли у старой гипсовой статуи девушки с веслом, которую заботливый дворник очистил от снега только наполовину.

— Что? — я моргнул, возвращаясь в реальность.

Елена высвободила руку и встала передо мной.

— Ты не здесь, — сказала она утвердительно. — Ты идешь рядом, ты держишь меня за руку, но тебя здесь нет. Ты там. На работе.

— Лена, я…

— Молчи, — она покачала головой. — Я не дура, Витя. Я выросла в семье военного. Я знаю этот взгляд.

Она коснулась моей груди рукой в варежке.

— Вы, мужики, все одинаковые. Вы думаете, что спасаете мир, и это дает вам право не быть с нами. Вы носите свои тайны как ордена. «Я в опасности, кругом враги, я не могу тебе ничего сказать».

В её голосе не было упрека. Была грусть. Мудрая, взрослая грусть женщины, которая понимает: её соперница — не другая баба, а служба. И эту соперницу не переиграть.

— Я просто хотела, чтобы ты хоть на десять минут… вернулся. Ко мне.

Её слова ударили меня сильнее, чем могла бы ударить пуля. Смотрел на неё и вдруг понял, каким идиотом я был. Всю свою жизнь. И ту, прошлую, и эту. Я — Череп. Машина для выполнения задач. Профессионал. Гордился тем, что у меня нет привязанностей, нет слабых мест.

Но почему я стал таким?

Почему в сорок пять лет, в той жизни, просыпался один в пустой квартире, где из живого был только фикус? Почему лез под пули с легкостью смертника?

Да потому что меня никто не ждал. Меня не держала за руку такая вот Лена. Мне некуда было возвращаться, кроме кабинета или пустого дома. Работа поглотила меня не потому, что я такой герой. А потому что я был пуст.

А сейчас…

Я смотрел на снежинки на её ресницах и чувствовал, как ледяная корка, сковывавшая мою душу десятилетиями, дает трещину.

— Ты права, — хрипло сказал я. — Я дурак, Лена. Профдеформация.

Хотел сказать что-то еще, оправдаться, но слова застряли в горле. Елена вдруг шагнула ко мне. Стянула варежки, бросила их прямо в снег.

Её теплые ладони легли мне на щеки. Она притянула моё лицо к себе.

— Молчи, Ланцев, — прошептала она. — Просто молчи и будь здесь.

И поцеловала. Это был не киношный поцелуй под музыку. Это был отчаянный, жадный поцелуй. Её губы были мягкими и горячими, пахнущими помадой и морозом. Её пальцы зарылись в мои волосы на затылке.

Мир качнулся.

Куда-то исчезли Толмачев, ЦРУ, реакторы, Громов, Серов, Андропов. Остались только мы двое под желтым фонарем, в вихре падающего снега. Меня накрыло. Как волной.

Я вдруг почувствовал себя живым. Не функцией, не оперативной единицей, а мужчиной. Мужчиной, которого любит женщина. Обнял её, прижал к себе так крепко, словно хотел спрятать в себе от всего этого холодного, жестокого мира.

«Господи, — пронеслось в голове. — Вот оно. То, чего мне не хватило в прошлой жизни, чтобы остаться человеком. Якорь».

Мы оторвались друг от друга, когда дыхания уже не хватало.

Елена смотрела на меня блестящими глазами. Она улыбалась, и в этой улыбке было столько тепла, что можно было растопить вечную мерзлоту.

— Вернулся? — спросил она тихо.

— Вернулся, — выдохнул я. — Спасибо.

Я наклонился, поднял её варежки, отряхнул от снега. Надел на её замерзшие руки. Бережно.

— Лена, — я посмотрел ей в глаза, стараясь вложить в этот взгляд всё, что не мог сказать словами. — Сейчас будет трудно. Очень трудно. Может быть, пару дней я буду… пропадать.

Она кивнула. Она знала.

— Но я вернусь, — твердо сказал я. — Слышишь? Я обязательно вернусь. Потому что теперь мне есть куда возвращаться.

— Я буду ждать, — просто ответила она. — А теперь иди. У тебя еще двадцать минут. Иди и победи их всех.

Я развернулся и пошел к отделу. Шел быстро, размашисто. Снег скрипел под ногами уже не жалобно, а яростно. Во мне больше не было страха. Не было сомнений. Не было усталости.

Внутри Черепа снова включился боевой режим. Но теперь это была не холодная машина убийства. Теперь это был воин, который защищает свой дом. И свою женщину.

Держись, Толмачев. Держись, ЦРУ.

Теперь я буду драться не за Родину в абстрактном смысле. Я буду драться за то, чтобы эта девочка могла спокойно ходить по парку и улыбаться. А это — мотивация посильнее любого приказа из Москвы.

Серов оказался прав. До очередного тестового запуска оставалось пару дней и «серая мышь» вылезла из норки. Толмачев уезжал из ЗАТО утром. Ехал на вокзал. Поездом безопаснее, там досмотр хуже, чем в аэропорту. Анатолий крепко держал свой чемодан. Там сложены гостинцы: кедровые орехи, вяленая рыба и, я был уверен, где-то в подкладке пальто или в тайнике портфеля — те самые пленки.

Мы стояли у окна в кабинете Заварзина. Полковник скрипел зубами так, что казалось, эмаль сейчас посыплется на паркет.

— Уходит… — прошипел он. — Юрий Петрович, он же уходит! С грузом! Дайте команду! Мои ребята на КПП его сейчас разберут до винтика. Мы найдем пленку, и к обеду он будет давать показания!

Серов стоял у аппарата ВЧ-связи. Лицо у него было каменным, но я видел, как на виске бьется жилка. Он только что положил трубку после разговора с Москвой. Разговора с Андроповым.

— Отставить, — голос Серова прозвучал глухо, как удар земли о крышку гроба. — Работаем мягко. Никаких задержаний. Никакого досмотра. Пусть едет.

— Вы что творите⁈ — взвился Заварзин. — Это измена! Я буду звонить…

— Кому? — Серов резко развернулся. — Господу Богу? Приказ Андропова. Ведем объект до Москвы. Фиксируем контакт. И ждем.

— Чего ждем⁈ Пока он Родину продаст⁈

— Пока мы поймем, кому он её продает, полковник. И что нам с этим делать.

Серов подошел к вешалке, сдернул пальто.

— Ланцев, собирайся, мы летим в Москву.

Перед отъездом у меня было десять минут. Я нашел Лену в сквере у отдела. Она стояла, кутаясь в пуховый платок, и смотрела на заснеженные ели. Увидев меня, она не улыбнулась.

— Уезжаешь? — спросила она. Не «куда», не «зачем». Просто факт.

— Надо, Лен. Работа. Срочная.

— Надолго?

— Не знаю. Дня три, может, неделя. До Нового года вернусь. Обещаю.

Она подошла вплотную, поправила воротник моего пальто. В её глазах был страх. Тот самый, иррациональный страх женщины, которая живет в закрытом городе и знает: иногда люди уезжают и не возвращаются.

— Ты там… смотри, — тихо сказала она. — Москва большая. Там красивых много. Не забудь про свою провинциалку.

— Глупая, — я притянул её к себе, чувствуя запах мороза и духов. — Нет там никого. И не будет. Я вернусь, слышишь? Мы с тобой еще на лыжах пойдем. И шампанское пить будем под куранты.

Я поцеловал её — быстро, жадно, в холодную щеку.

— Жди.

— Жду, — эхом отозвалась она.

Я побежал к машине, где уже рычал мотором Серов, и ни разу не оглянулся. Если оглянешься — не уедешь. Примета такая.

Москва встретила нас колючим ветром и предновогодней истерикой. Город готовился к празднику. Очереди за мандаринами змеились из магазинов на улицу, люди тащили елки, перевязанные бечевкой, в витринах горели гирлянды. Снег был серым, перемешанным с солью и выхлопными газами — не чета уральскому.

Толмачев не поехал к сыну в общежитие. Он, как любящий отец, снял квартиру. «Чтобы мальчику было удобно, чтобы по-домашнему». Квартира была на Садовом кольце. Удобно. Престижно. И, что самое главное, окна выходили на оживленный проспект, а до посольства США было рукой подать.

Мы сидели в штабе, сформированном в Ситуационном центре, куда Андропов зашел на кульминацию операции. Здесь пахло кофе и разогретой электроникой. Рации щёлкали, магнитофоны крутились. Юрий Владимирович сидел во главе стола совещаний, просматривая бумаги, но внимательно слушая наши доклады.

— Объект в квартире, — доложил голос из динамика. — Свет горит на кухне. Сын приехал, пьют чай.

— Ждать, — тихо сказал Андропов.

На улице давил мороз. Минус двадцать, не меньше.

— Объект подошел к окну! — ожила рация. — Открывает форточку.

Я посмотрел на часы. 14:00.

— Холодно же, — пробормотал Серов. — Зачем?

— Время засекайте, — бросил я.

Прошла минута. Пять. Десять.

В квартире, должно быть, уже выстудило всё тепло. Нормальный человек закрыл бы окно через пару минут.

Ровно в 14:15 Толмачев закрыл форточку.

— Пятнадцать минут, — констатировал я. — Это не проветривание, товарищ Председатель. Это сигнал. «Я на месте. Груз готов. Чисто».

Андропов чуть кивнул. Очки блеснули в полумраке.

— «Первый» на связи. Вижу выход, — доложил пост у посольства США. — «Форд» с дипномерами, серия 004. За рулем — водитель, на пассажирском — второй секретарь Стивенс. Установленный разведчик.

— Вести, — скомандовал Серов. — Плотненько, но без наглости.

Дальше пошла классика жанра. Американец кружил по центру. Петлял переулками, проверялся. «Наружка» работала виртуозно — передавали объект от машины к машине, пешие посты подхватывали на светофорах.

— Объект на Ленинском. Движется в сторону области… Разворот! Идет обратно в центр.

Мы слушали эфир, глядя на карту.

— Он тянет время, — сказал Серов. — Проверяет хвост.

— Объект катается по городу — доложила «семерка».

В штабе повисла напряженная тишина. Казалось, что американец под колпаком. И вдруг. Рация второй группы, которая сидела в засаде у подъезда дома Толмачева:

— «База»! «Дед мороз» вышел из дома и направился в сквер.

И тут же доклад через две минуты:

— Вижу «Снеговика»!

— Какого «Снеговика»⁈ — заорал Серов рацию. — Стивенс в машине сидит!

— Никак нет! Стивенс идет по аллее! В сером плаще, в шапке! Я его в лицо знаю, это точно он! Работаю по нему через смену, уверен на сто процентов, товарищ майор!

Серов схватил микрофон.

— Первый! Доложите обстановку! Где машина?

— Машина в движении! — растерянно отозвался пост. — Водитель за рулем. Пассажир, «Снеговик» тоже на месте, вижу силуэт, голову, плечи…

— Второй! А вы кого видите?

— Да Стивенса же! Идет к арке! Толмачев входит в сквер! Идут на сближение!

У Серова началась паника. Человек не может быть в двух местах одновременно. Это мистика. Или провал.

— Как он раздвоился⁈ — Серов еле сдерживался. — Это что, двойник⁈

— Хуже, — сказал я.

В моей памяти всплыли файлы из будущего. Документальные фильмы, рассекреченные архивы ЦРУ. Я знал этот фокус.

— Это «Джек», — негромко сказал я.

Серов повернулся ко мне. Андропов поднял бровь.

— Какой Джек, лейтенант?

— «Джек из коробочки», — пояснил я. — Это манекен. Надувная кукла. Стивенс выпрыгнул из машины где-то на резком повороте в переулке, когда «наружка» отстала на корпус или в слепой зоне, за секунду. А водитель дернул рычаг — и из чемодана на сиденье выскочил манекен. В шапке, в очках. В темноте салона его не отличить от человека.

Я ткнул пальцем в карту.

— Мы пасем куклу, а настоящий шпион сейчас получит секреты.

Темная арка. Снег. Фигура в сером плаще — американец. И сутулая фигура в дубленке — Толмачев. Они шли навстречу друг другу. Еще секунда — и они поравняются. Передача занимает мгновение. Пакет переходит из рук в руки, и всё. Секреты Родины уплывают за океан.

— Разрешите дать команду на задержание! — нервно выпалил Серов сторону Андропова.

Он схватил рацию.

— Всем постам!

Я тоже дернулся. Инстинкт офицера вопил: «Не дай уйти! Это враг!». Я видел, как рушится безопасность страны. Я видел предателя.

— Отставить!

Голос Андропова был тихим. Он не кричал. Но этот голос перекрыл и ор Серова, и шум эфира.

Майор замер с микрофоном у рта. Обернулся.

— Юрий Владимирович… он же… передает…

— Я сказал: отставить, — повторил Андропов.

Он сидел неподвижно, сложив руки на столе.

— Фиксировать передачу. Снимать с трех точек. Вести обоих до дома. Никого не трогать. Волос не должен упасть с головы Толмачева.

Серов в рацию:

— Фиксируем! Объектов не трогать!

— Но это измена! — вырвалось у меня. — Там чертежи реактора! Если они уйдут…

Андропов посмотрел на меня. Его взгляд за стеклами очков был холодным, как космический вакуум.

— Сядьте, лейтенант.

Толмачев и американец поравнялись. Сели на одну лавочку. Короткое движение рук. Перекинулись парой фраз, а потом они разошлись, не оглянувшись.

— Ушел… — простонал Серов, опускаясь на стул. — Уходит, товарищ Председатель.