Опер КГБ СССР. Объект "Атом"

Глава 14 «Тридцать сребреников»

В штабе стояла гробовая тишина. Мы только что, своими руками, позволили врагу выиграть. Я чувствовал, как внутри закипает бешенство. Зачем тогда все это? Зачем я лез в форточку? Зачем мы мерзли в лесу? Чтобы Андропов просто отпустил их?

Юрий Владимирович снял очки, достал белоснежный платок и начал медленно протирать линзы.

— Вы горячитесь, — сказал он спокойно. — Вы мыслите категориями уголовного розыска. Поймать вора, найти украденное. Это похвально. Но КГБ — это не милиция. Мы не ловим воров. Мы играем в долгую.

Он надел очки и посмотрел на Серова.

— Майор, что было бы, если бы мы взяли Толмачева сейчас?

— Скандал, — буркнул Серов. — Высылка дипломата. Суд над предателем. Расстрел.

— Верно. А что дальше?

— Дальше… ЦРУ поняло бы, что канал перекрыт.

— Именно, — Андропов поднял палец.

— Они бы поняли, что проиграли битву за Громова. И начали бы новую. Они бы искали другие подходы. Шантаж, похищение, ликвидация ключевых фигур. Мы бы снова ушли в глухую оборону, не зная, откуда ждать удара.

Андропов встал и подошел к карте Москвы.

— А теперь, Юрий Петрович, подумайте. Чего мы хотим на самом деле? Наказать «Серую мышь»? Или защитить проект «Атом»?

— Защитить проект.

— Так вот. Мы его защитим.

Я, Череп во мне, не выдержал, пусть и нарушил субординацию:

— Простите, товарищ Председатель, но мы только что отдали им чертежи!

— Мы отдали им наживку, лейтенант, — Андропов едва заметно улыбнулся. Только уголками губ. — То, что унес Стивенс — это «сырые» данные. Теория. Расчеты, которые еще никто не проверял на практике.

Он вернулся к столу и открыл свою папку.

— ЦРУ — прагматики. Им не нужны красивые формулы, им нужен результат. Работает реактор или нет? Эффективен он или это очередной «прожект»? Настоящую ценность представляет отчет после первых испытаний. Именно его они ждут, затаив дыхание. И пока они ждут — они у нас в руках.

Андропов сделал паузу и продолжил.

— Американцы верят Толмачеву. Он для них — «Агент номер один». Они молятся на него. Они вложили в него миллионы. И они проглотят всё, что он им передаст, не пережевывая.

Председатель КГБ положил ладонь на папку.

— Мы превратим Толмачева в наш канал. Мы будем кормить их дезинформацией. Громов подготовит отчет по результатам тестовых испытаний. В этом отчете будет сказано, что реактор нового типа — это фикция. Что испытания провалились. Что нестабильность плазмы неустранима, а эффективность стремится к нулю. Они решат, что советская наука — это блеф. Что Громов — неудачник. Они успокоятся. Они перестанут охотиться за ним. Он станет им неинтересен.

— А Толмачев? — спросил Серов.

— Толмачев будет жить. Пока. Он будет получать свои доллары и думать, что он самый умный. Он будет нашим почтальоном. И он понесет в Вашингтон бомбу, которая взорвет их ядерную программу изнутри. Без единого выстрела.

Я смотрел на Андропова и чувствовал, как меняется мое восприятие мира. Серов был волкодавом. Он умел рвать глотки. Я был солдатом. Я умел прыгать на амбразуру. А этот человек в очках… Он был гроссмейстером. Он не бил фигуры. Он менял правила игры.

— Они сами похоронят свой интерес к проекту— выдохнул я.

— Это и есть контрразведка, лейтенант, — Андропов закрыл папку. — Не погони и перестрелки, а умение заставить врага сделать то, что нужно тебе, думая, что это его собственная идея.

Он встал.

— Возвращайтесь в ЗАТО. Готовьте «дезу». И берегите Толмачева как зеницу ока. Теперь он — наш самый ценный актив.

Андропов привстал, давая понять, что разговор закончен:

— И да, Серов. С «куклой» вы прокололись. Учитесь. Американцы сильны. Недооценивать их — значит проиграть.

Оперативная игра — это не шахматы. В шахматах фигуры стоят там, куда ты их поставил. В оперативной игре фигуры живые: они потеют, боятся, пьют валидол и могут в любой момент сделать глупость, которая обрушит всю комбинацию.

Мы сидели в «аквариуме» — техническом помещении за фальшстеной конференц-зала. Здесь было душно, пахло разогретой изоляцией и кофе. На столе перед нами мерцал черно-белый монитор «Электроника». Изображение было зернистым, чуть искаженным («рыбий глаз» скрытой камеры в датчике пожарной сигнализации), но вполне разборчивым.

Мы видели кабинет Толмачева.

— Нервничает, — констатировал Серов. — Третью сигарету за полчаса ломает.

На экране «Серая мышь» ходил из угла в угол. Он то и дело хватался за левый бок, морщился, лез в ящик стола за таблетками. Я знал его досье наизусть. Гастрит, давление, вечный страх за сына. Его сын, Дима, учился в МАРХИ. Талантливый парень, но капризный, как принцесса. Письма Толмачева, которые мы перлюстрировали, были полны не отцовской строгости, а какого-то заискивания: «Димочка, я достал тебе рапидографы», «Димочка, я ищу эти пластинки».

Он предавал Родину не за идею. Он предавал её за импортные ластики для сына и за собственные амбиции, ущемленные когда-то в молодости.

— Пора, — сказал я, глянув на часы. — Громов готов?

— Громов на взводе, — ответил Серов. — Но деваться ему некуда.

Мы переключили тумблер звука. Из динамика донесся шум открываемой двери. В кабинет Толмачева вошел Громов. Я видел, как ему тяжело. Он был великим физиком, но никудышным лжецом. Его плечи были опущены, папка в руках казалась пудовой гирей.

— Анатолий Вадимович… — голос Громова дрогнул, но тут же выровнялся. — У тебя минутка есть?

Толмачев встрепенулся, изобразил на лице служебное рвение.

— Конечно, Александр Николаевич! Что-то случилось?

— Да нет… — Громов прошел к столу и небрежно, с усталым стуком, бросил папку на столешницу. — Вот. Итоговый отчет. Андропов требует к понедельнику, а я уже ничего не вижу.

Толмачев покосился на папку. На обложке стоял гриф «Сов. секретно» и «Экз. единственный».

— Итоговый? — переспросил он.

Голос его стал вкрадчивым.

— Это по испытаниям реактора?

— По ним, родимым, — Громов снял очки и потер переносицу. — Тут итоговые графики. Я глаз замылил. Сверь цифры с черновиками из приложения. Если где ошибка — мы голову сломаем. Проверь каждую запятую перед тем, как я отдам в Машбюро. Справишься? Ты же у нас педант, Толя. Лучше тебя никто не сделает.

Это была лесть. Грубая, но действенная. Толмачев расцвел.

— Ну что вы, Александр Николаевич… Конечно. Я сегодня же займусь.

— Только аккуратно, — Громов уже шел к двери.

Дверь закрылась.

Мы с Серовым прильнули к монитору. Наступил момент истины. Толмачев сидел неподвижно секунд десять. Он слушал шаги Громова в коридоре. Потом он медленно, двумя пальцами, потянул папку к себе. Открыл первую страницу.

Камера давала вид сверху-сбоку, но я готов был поклясться, что вижу, как расширились его зрачки. Он листал страницы. Быстро, жадно. Его взгляд выхватывал формулы, графики, резюмирующую часть. В этой папке, которую мы готовили две ночи вместе с лучшими спецами, был смертный приговор проекту «Атом». На бумаге. Там говорилось, что реактор нестабилен, что удержание плазмы невозможно, что мы зашли в тупик.

Для американцев это был «Святой Грааль». Доказательство того, что СССР проиграл гонку.

Толмачев вскочил. Он метнулся к двери, щелкнул замком. Вернулся к столу. Его руки тряслись. Вытер пот со лба рукавом пиджака.

— Клюнул, — прошептал Серов. — Жри, сволочь, жри.

Толмачев полез в свой портфель. Достал футляр для очков, но вынул оттуда не очки, а тот самый узкий металлический брусок. «Minox». Тот, что мы видели в тайнике на даче.

Он включил настольную лампу, направив свет прямо на документы. Начал снимать. Щелк. Переворот страницы. Щелк. Переворот. Он торопился. Пару раз ронял листы, чертыхался, оглядывался на запертую дверь. Вид у него был жалкий и страшный одновременно. Человек, который продает будущее своей страны, выглядел как вор, укравший булку в столовой.

— Пишем? — спросил я.

— Пишем, — кивнул Серов. — Катушка крутится. Это видео потом в учебники войдет.

Толмачев снимал минут сорок. Когда он закончил, он был мокрым, как после марафона. Спрятал камеру, аккуратно сложил папку, выровняв края стопкой. Сел в кресло. Откинул голову. Закрыл глаза. На его лице блуждала улыбка. Улыбка человека, который только что заработал себе на безбедную старость где-нибудь во Флориде. Он уже считал в уме нолики на своем счету.

Вечером он задержался на работе до упора, имитируя бурную деятельность. Вышел из корпуса в девять вечера. Мы вели его от проходной.

— Объект в машине, — доложила «наружка». — Движется к КПП города.

— Дать зеленый свет, — скомандовал Серов. — Досмотр формальный. Пусть летит.

Толмачев гнал свои «Жигули» по зимней трассе, не жалея подвески. Он спешил на дачу. Мы знали зачем. Там, в поленнице у него был тайник. Хотел сбросить «груз» — пленку с дезинформацией — как можно скорее, чтобы не жечь руки.

— Пусть прячет, — сказал я, глядя вслед удаляющимся красным огням его машины.

— Чем быстрее он передаст это в ЦРУ, тем быстрее в Лэнгли откроют шампанское. А мы… — А мы подождем похмелья, — закончил Серов.

Он достал из кармана пачку «Беломора», смял мундштук.

— Знаешь, Витя, — сказал он задумчиво. — Громов молодец. Сыграл как по нотам. Но я видел его глаза, когда он вышел.

— И что там?

— Не его это все… но он справился.

Мы стояли в тишине. Операция «Наживка» прошла успешно. Мышка съела сыр. Осталось только захлопнуть мышеловку, но не для мыши, а для тех, кто её кормил.

Через пару дней в кабинете начальника отдела КГБ произошло то, что мы и прогнозировали. Заварзин швырнул на стол листок бумаги. Тот спланировал, как подбитый истребитель, и лег перед Серовым.

— Заявление, — буркнул полковник.

Вид у него был злой, невыспавшийся.

— Толмачев просит отгулы за свой счет. Срочно. «По семейным обстоятельствам».

Серов не притронулся к бумаге. Он продолжал чистить апельсин, аккуратно поддевая кожуру перочинным ножом.

— Легенда?

— Пишет, что сын заболел. Грипп, осложнения, температура сорок. Якобы соседка из Москвы позвонила на рабочий, передала.

— Проверяли?

— Естественно, — Заварзин хмыкнул. — Мои орлы всё аккуратно уточнили. Студент Дмитрий Толмачев жив, здоров, розовощек. Сидит на лекции по сопромату. Никакого гриппа.

Я стоял у окна, глядя на плац, который заметало снегом. Мозаика сложилась мгновенно.

— Пленка жжет ему руки, — сказал я, не оборачиваясь. — Он не может держать её на даче. Боится, что огурцы замерзнут, банка лопнет или мы нагрянем с обыском. Ему нужно сбросить груз. Срочно.

— Именно, — Серов отправил дольку апельсина в рот. — Клиент созрел. Он придумал повод, чтобы легально вырваться в Центр. Сын — это святое, начальство не откажет.

Серов вытер нож платком, щелкнул лезвием, складывая его. Поднял глаза на меня. В этом взгляде не было вопроса. Там была команда.

— Ну что, Витя, — сказал он буднично, словно приглашал на перекур. — Собирай тревожный чемоданчик. «Мышеловка» переезжает.

— В Москву? — уточнил я, хотя и так знал ответ.

— В Москву, — кивнул Серов.

— Толмачев поедет спасать «больного» сына. А мы поедем спасать Родину. И смотреть, как этот дурак сам себе подпишет приговор.

Заварзин тяжело вздохнул, глядя на нас. Ему явно хотелось поехать с нами, чтобы лично защелкнуть наручники, но у каждого своя война. Его война была здесь.

Москва, район Красной Пресни. Операция по закладке тайника напоминала рулетку, в которой на кону стояла не фишка, а жизнь. Толмачев знал это. Он делал вид, что беззаботно прогуливался. В кармане пальто лежала обычная, грязная строительная рукавица. В большом пальце рукавицы был зашит контейнер — алюминиевый цилиндр из-под валидола. Внутри — три пленки. Смерть советского атомного проекта.

Инструкция ЦРУ была предельно четкой, сухой, как выстрел: «Место закладки: телефонная будка у стадиона „Метеор“. Ориентир — желтая урна. Контейнер (рукавицу) положить за будку, в снег, справа от кабельного ввода. Сигнал постановки: меловая метка на водосточной трубе дома №4».

Толмачев был на месте. Ветер ударил в лицо ледяной крошкой. «Спокойно, — приказал он себе. — Ты просто идешь позвонить. Ты гражданин». Ноги были ватными. Страх — липкий, животный — сжимал желудок в узел. Ему казалось, что из каждого темного окна за ним следит оптический прицел.

Он шел к будке. Снег скрипел под ботинками слишком громко. Хрусть. Хрусть. Вокруг — ни души. Только редкие фонари раскачиваются, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Будка. Грязное стекло, запах старого табака. Толмачев зашел внутрь, снял трубку. Гудок. Он сделал вид, что набирает номер. Огляделся. Пусто. Левой рукой он достал из кармана рукавицу.

«Давай. Сбрось её. Сбрось этот груз».

Он вышел из будки, якобы уронив перчатку. Наклонился. Одно движение. Рукавица полетела в сугроб за будкой, точно в ямку у кабеля. Всё. Он выпрямился, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Теперь — метка. Он прошел десять метров до водосточной трубы. Достал кусок мела. Чирк. Белый крестик на ржавом металле. Едва заметный.

«Я сделал это».

Оперативный автомобиль «наружки»:

— Объект произвел закладку, — голос старшего группы наблюдения в эфире звучал скучно, протокольно. — Время 19:47. Место фиксируем. «Груз» в снегу. Сигнал на трубе поставлен.

— Принял, — ответил Серов. — Объект вести до дома. К закладке не подходить. Ждать «съемщика».

Мы сидели в «Рафике», замаскированном под аварийную службу горгаза. Внутри пахло кофе и дешевыми сигаретами «Прима». Мониторы светились зеленым, показывая улицу через объектив «ночника». Я видел, как Толмачев уходит.

— Нервный он, — заметил я, протирая окуляры бинокля. — Чуть в штаны не наложил.

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — усмехнулся Серов.

— Сейчас самое интересное. Кто придет забирать?

Ждали час. Мороз крепчал. Стекла «Рафика» затягивало льдом, печка едва справлялась. В 21:15 на улице появилась фигура. Женщина. Серое пальто, хозяйственная сумка, шапка-ушанка. Типичная московская тетка, идущая из магазина. Она шла медленно, скользя по льду. Остановилась у будки. Поставила сумку. Наклонилась, якобы поправить молнию на сапоге.

— Внимание, — шепнул Серов в рацию. — Контакт.

Женщина наклонилась. Её рука мелькнула у сугроба. Секунда — и рукавица исчезла в её рукаве. Она выпрямилась, взяла сумку и пошла дальше. Тем же размеренным, усталым шагом.

— Кто такая? — спросил я.

— Сара Миллер, — мгновенно ответил оперативник с заднего сиденья, сверяясь с альбомом. — Вице-консул посольства США. Установленная сотрудница ЦРУ.

Мы смотрели, как американская шпионка уносит в своей сумке, между пакетом молока и батоном хлеба, фальшивый приговор советской науке. Мышеловка захлопнулась. Но не для мыши. Для крыс.

Лубянка. Кабинет Председателя КГБ СССР. Юрий Владимирович Андропов любил тишину. В его кабинете она была особой — плотной, тяжелой, настоянной на секретах государственной важности. Здесь не было случайных звуков. Даже маятник напольных часов работал бесшумно.

Он сидел за столом, положив узкую ладонь на папку с докладом. Очки в тонкой оправе бликовали в свете настольной лампы, скрывая выражение глаз. Напротив сидели мы — я и Серов.

— Информация к размышлению, — тихо произнес Андропов. Его голос был ровным, лишенным интонаций, как голос диктора, читающего прогноз погоды. — В 04:00 по московскому времени из посольства США ушла шифровка высшей категории срочности. Адресат — Лэнгли. Лично директору ЦРУ Кейси.

Андропов открыл папку, достал лист.

— Наши друзья из Вашингтона ликуют. Аналитики ЦРУ подтвердили подлинность материалов, переданных агентом «Сфера». Они считают, что советская программа реакторов на быстрых нейтронах зашла в технологический тупик.

Он снял очки, начал протирать их белоснежным платком.

— Вы понимаете, что это значит, товарищи офицеры?

Серов кашлянул.

— Они прекратят охоту за Громовым, Юрий Владимирович. Объект потерял для них ценность.

— Узко мыслите, майор, — Андропов посмотрел на него близоруким, но пронзительным взглядом. — Охота за Громовым — это тактика. А стратегия…

Он встал, прошелся по кабинету. Шаги его были мягкими, кошачьими.

— Стратегия заключается в том, что Рейган планировал запросить у Конгресса три миллиарда долларов на форсирование их собственной программы реакторов. Чтобы догнать и перегнать СССР. Теперь, имея на руках наш «отчет», Кейси доложит президенту, что русские провалились. Что эта ветвь физики бесперспективна.

Андропов остановился у карты мира.

— Рейган заморозит финансирование. Они остановят свои разработки. Они решат, что мы блефовали. А пока они будут почивать на лаврах, упиваясь своей мнимой победой, мы… — он сделал паузу, — мы достроим настоящий реактор. В тишине. Без гонки.

Я слушал его и чувствовал, как холодок бежит по спине. Этот человек не воевал. Масштаб его игры пугал. Мы ловили шпиона, а он тормозил американскую индустрию. Мы видели тактику, он — геополитику.

— Блестяще, — вырвалось у меня.

Андропов чуть повернул голову.

— Это не блеск, лейтенант. Это работа. Грязная, нервная работа.

Он вернулся к столу.

— Теперь о Толмачеве. Тон его изменился. Стал жестче. Суше. — Предатель получил свой гонорар?

— Так точно, — доложил Серов. — В тайнике была заложена ответная посылка. Деньги. Крупная сумма в рублях и чеках Внешпосылторга. Ампулы с лекарствами.

Андропов брезгливо поморщился.

— Продает Родину. Мещанство. Самый страшный враг социализма — не ЦРУ, а мещанство, разъедающее душу.

Он закрыл папку.

— Пора с ним заканчивать. Не успеть ему потратит свои тридцать сребреников. Готовьте задержание, только теперь без трупов, товарищ Серов! Вам ясно?

Через несколько дней Толмачев снова был дома, но он не спал. Сидел на кухне, задернув плотные шторы. На столе горела только одна свеча — электричество он не включал, боясь теней. Перед ним лежали пачки денег. Фиолетовые двадцатипятирублевки. Зеленоватые полтинники и бежевые сотки. Новенькие, хрустящие, пахнущие типографской краской и… свободой. Много. Очень много. Сто тысяч рублей.

За эти деньги можно было купить десять «Волг». Или кооперативную квартиру в центре Москвы. Или дачу в Крыму. Он перебирал купюры дрожащими пальцами, гладил их, как любовницу.

«Я богат. Я безумно богат».

Но вместе с восторгом в душу вползал ледяной ужас. Куда их деть? Он не мог пойти в сберкассу — спросят, откуда. Он не мог купить машину — ОБХСС сразу придет с проверкой. Он не мог даже купить жене дорогую шубу — соседи начнут шептаться, напишут донос.

Он был миллионером в стране, где богатство было приговором. Подпольный миллионер. Он сидел на горе золота, но был вынужден есть вареную колбасу и носить старое пальто, чтобы не выделяться.

Взгляд упал на трехлитровую банку с маринованными огурцами, стоящую в углу. Толмачев схватил банку, вылил рассол в раковину. Огурцы полетели в мусорное ведро. Банка была мокрой.

«Испортятся, — мелькнула паническая мысль. — Сгниют!»

Он метнулся к ящику стола, выхватил дефицитный полиэтиленовый пакет — тот, что берег для бутербродов. Лихорадочно начал набивать его пачками. Одна пачка. Вторая. Пятая. Пакет раздулся. Он с трудом пропихнул его в узкое горлышко банки. Деньги не влезали. Он трамбовал их ручкой ложки, сминая портреты Ленина, ломая хрустящую бумагу через полиэтилен.

В этом было что-то унизительное, гротескное. Цена предательства — банка с огурцами. Он накрыл банку жестяной крышкой. Приладил закаточную машинку. Кр-р-рах. Кр-р-рах. Звук сминаемого металла в ночной тишине казался оглушительным. Толмачев замер, прислушиваясь. Не проснулись ли соседи? Не звонят ли уже в милицию? Руки тряслись, ключ срывался, но он докрутил. Теперь это просто заготовки. На зиму.

Подошел к окну, чуть отогнул штору. Внизу, во дворе, стояла «Шестерка». Обычная, серая. В ней сидели двое. Толмачев отшатнулся.

«Следят? Или просто влюбленные греются?»

Паранойя, которую он заглушал работой и адреналином, теперь, в тишине, расцвела пышным цветом. Ему казалось, что купюры в банке фонят. Что они светятся сквозь стекло, сквозь дверь кладовки, сквозь стены.

Он вернулся на кухню, налил себе стакан водки. Выпил залпом, не закусывая. Тепло разлилось по жилам, но страх не ушел. Он просто затаился.

«Ничего, — прошептал он, глядя на пустой стакан. — Скоро всё кончится. Я уеду. Мы уедем. Туда, где деньги не надо прятать в огурцы».

Он не знал, что «скоро» наступит гораздо быстрее, чем он думал. И что билет ему выписан не во Флориду…