Оперативник с ИИ. Том 2

Глава 16

Эбель спешно собирал чемодан. Метался по квартире, открывал ящики, запихивал какие-то бумаги в боковой карман.

После того, как генерал Кольев забрал подопытную и все разработки, не сказав ни слова, он понял: к проекту «Селена» его, вероятнее всего, больше не допустят.

А ему так хотелось оставить след в науке. Пусть даже этот след был бы чёрным, злым, пусть бы его даже потом клеймили и корили, как изобретателей атомной бомбы. Главное — имя. Главное — чтобы о нём говорили.

Он теперь догадывался, для чего на самом деле Кольеву понадобилась «Селена». Прямо генерал не говорил, но Артур Альфредович был далеко не глуп. И он готов был участвовать дальше, если бы ему гарантировали безопасность и убежище в одной из западных стран, недружественных России. В конце концов, у него были немецкие корни.

Но генерал держал его на дистанции, и теперь она резко увеличилась.

А вместе с ней вырос страх. Он боялся не только Кольева, но и того оперативника, Фомина. Даже не так — особенно его. Он явно не простой сотрудник районного ОВД, если владеет таким препаратом и антидотом. Значит, за ним стоят серьёзные структуры.

И получается, что за самим Эбелем уже тянется хвост из спецслужб. А значит, самое время уехать, затеряться.

— Чёртова страна, — бормотал он, складывая рубашки. — Неумытая Россия. Ты всегда была против меня. Никогда не признавала.

Он вспомнил слова матери.

— Уезжай, сынок. Уезжай в Гейдельберг. Там университет, там тебя оценят.

В девяностые и начале нулевых уезжали многие. Тогда принимали охотно. Утечка мозгов шла в Германию и прочие «глупые» страны. Но он тогда побоялся, не решился — и здесь-то было ничего не ясно, а что уж там! И вот итог.

Теперь ему нужно уходить без подготовки, просто бросить всё.

Кривая ухмылка легла на его губы. Хотя что тут бросать?

Все, что он нажил за это время: старая квартирка, хоть и в центре, но в ветхой многоэтажке без лифта, несколько научных публикаций, естественно, не приносящих никаких денег, диабет второго типа с некоторыми противными осложнениями и одиночество.

Пока он на несколько минут потерялся в своих мыслях реальность вокруг явно не спала. Раздался звонок в дверь.

Эбель вздрогнул от неожиданности.

— Кто там? — спросил он через дверь. — Кто это?

Он попытался разглядеть посетителя в глазок, но дверь была старая, глазок мутный от царапин. Видно было лишь размытый силуэт. Даже когда глазок был новый, лет тридцать назад, он показывал лишь неопределённый кусок — то ли плечо, то ли грудь. Сразу поставлен криво, да кто ради него будет менять эту старую дверь?

Хотя Эбель был человек практичный, за все годы он этим так и не занялся. Даже не разузнал, можно ли поменять отдельно этот несчастный глазок. Постоянно вспоминал, ругал себя. Надо исправить. Надо поменять. Надо начать с малого, и тогда, может быть, жизнь тоже изменится. Но этого «потом» так и не случилось.

В детстве его учили: не трогай, оставь на потом. Это на новый год. И эта привычка, переросшая в синдром, глубоко в нём засела. Не трогай сейчас, в следующий раз. С чистого листа.

Но чистого листа так и не было.

— Кто там? — громче повторил он.

— Это я, — тихо прозвучал голос.

Несмотря на то, что голос был приглушённый, Эбель узнал его сразу. Филенчатая дверь почти не спасала от звуков подъезда. Сюда просачивалось всё: крики детей, бегущих по лестнице, маты соседки, бесконечно орущей на мужа и сына, гавканье собак снизу.

Голос Разумовского теперь он узнал безошибочно.

Эбель облегчённо выдохнул. Слава богу, это не Фомин и не его люди. Не из спецслужб, это всего лишь Стёпа, человек Кольева.

В голове даже мелькнуло: «Наверное, одумались. Предложат дальнейшее сотрудничество. Вернут в проект». Уголок губ Эбеля пополз вверх в полуулыбке.

«Я соглашусь только на своих условиях. И оплату попрошу в два раза больше. Нет, в три», — так он размышлял, отмыкая дверь.

Щёлк-щёлк. Замок отперт, скрип двери, и в прихожую просочился Разумовский. Вошёл мягко, почти бесшумно. Те же легкомысленные очки, зауженные штанишки, приталенная рубашка. Весь какой-то зализанный, аккуратный, подумал Эбель.

Разумовский вдруг снял очки и положил их в карман. Потом снова надел, посмотрел, хмыкнул и снова убрал в нагрудный карман рубашки. Будто зрение у него улучшилось, и очки были больше не нужны. И он это только сейчас понял. При этом на его лице промелькнуло что-то странное, похожее на удивление.

— Добрый вечер, — первым поздоровался хозяин квартиры. — Чем обязан?

Он говорил с растяжкой, не торопясь. Как человек, имеющий вес. Человек, которого пришли уговаривать.

— Вы сейчас один? — спросил Разумовский, внимательно вглядываясь вглубь квартиры.

— Разумеется, — пожал плечами Эбель. — А кого вы ожидали здесь увидеть? Дворовую девку? Или собутыльника-алкаша?

— Это хорошо, что вы один, — хмыкнул Разумовский.

Снова мельком пробежал оценивающим взглядом по квартире.

— Ну, раз вы один… — повторил он с лёгкой усмешкой. — Я пришёл передать вам послание от нашего многоуважаемого работодателя.

— Хм, от Кольева? — торжествующе хмыкнул Эбель.

— Не называйте его фамилию вслух, — тихо сказал Разумовский.

— Это почему? — удивлённо поднял бровь Эбель. — Я же сказал, я один. Нас никто не может подслушать. И вообще…

Он прищурился.

— Я ещё не знаю, готов ли дальше с вами сотрудничать. Всё зависит от условий, которые вы мне предложите, Степан.

— Условия? — бровь Разумовского едва заметно поднялась.

— Ну да. Разве вы не за этим пришли? Не для того, чтобы продлить со мной сотрудничество? Договориться?

— А, вы об этом, — еле заметно улыбнулся Разумовский.

Он чуть поразмыслил и тут же покивал.

— Ну да, конечно же, для этого. Пройдёмте в комнату, обо всём поговорим. Не стоять же в коридоре.

Говорил он тихо, будто опасался, что через тонкую, почти игрушечную дверь с лестничной площадки его могут услышать.

— Ну пройдёмте, — радостно закивал Эбель. — Только я вот собирался уезжать. Я уже говорил Александру Андреевичу, что приходил Фомин. Я опасаюсь. Теперь он должен пообещать мне, что обезопасит от таких вот контактов. Вы забрали проект «Селена», но, наверное, уже поняли, что не можете сладить без меня. Вы думали, Артура Альфредовича можно просто так выбросить за борт?

Он хмыкнул.

— Но я добрый. Я даже готов принять извинения и выслушать предложение.

Они тем временем прошли в зал.

Обычная комнатка. Старомодная стенка-горка с плоским пыльным телевизором, который, судя по всему, не включался уже несколько месяцев. Старый диван. Два кресла с массивными, изогнутыми, подбитыми поролоном подлокотниками. Всё будто из начала двухтысячных.

— Вы правы, — сказал Разумовский. — Александр Андреевич передаёт вам свои извинения.

В глазах Разумовского мелькнул едва уловимый огонёк.

И в следующую секунду его пальцы сомкнулись на горле учёного. Сдавили так, что хрустнул кадык.

Только сейчас Эбель заметил: руки Разумовского были в чёрных перчатках. Тонкая чёрная кожа настолько плотно облегала пальцы, что казалось, будто это и не перчатки вовсе. Будто сами руки были чёрными.

Как у дьявола или какого-то мифического существа, забирающего жизни.

Эбель хотел вскрикнуть, но хрип застрял в горле. Воздух не проходил. Удушье накрыло мгновенно.

Он лишь выпучил глаза, наливавшиеся кровью. На посиневших губах читался немой вопрос: «За что?»

Ответа на него не последовало.

Разумовский невозмутимо душил учёного. Он даже не заметил, как его руки оторвали Эбеля от пола, словно кошку. Тот повис в воздухе, болтая ногами.

Разумовский не был богатырского сложения. Любой, кто увидел бы эту сцену со стороны, теперь искренне поразился бы его силе.

Но сам Разумовский ничему не удивлялся. Лицо его было пустым, совершенно без эмоций. Он сжимал пальцы всё сильнее.

Эбеля, у которого уже и в глазах потемнело, вдруг захлестнули обида и злость.

Вот так они от него избавляются. Он предал институт, МВД — да что там, страну, весь народ. Ради них пошёл на преступление. А они вот так! Нет! Нет! Как же не хочется умирать! Ведь он даже не прославился!

В отчаянном порыве он попытался вырваться, освободиться. Ничего не вышло. Тогда он вцепился обеими руками, попытался дотянуться до глаз убийцы, выцарапать их, выдавить.

Но получилось лишь царапнуть щёку левой рукой — Эбель был левша. Пальцы оставили красную борозду на коже Разумовского.

Тот не дрогнул, продолжал душить.

Всего через несколько секунд тело Эбеля обмякло, руки повисли безвольными плетьми, губы посинели до черноты.

Наконец, сердце перестало биться.

Разумовский ещё какое-то время держал Эбеля над полом, а затем сделал шаг и швырнул тело на диван. Несомненно, учёный умер: лицо налилось нездоровым багрянцем, губы почернели.

Тем не менее Разумовский наклонился и проверил сонную артерию. Снял перчатку, двумя пальцами коснулся боковой поверхности шеи под челюстью, убедился, что пульса нет.

Без всяких эмоций он снова надел перчатку. Подошёл к зеркалу, посмотрел на царапину на своей щеке. Кровь стекала по щеке. Он достал носовой платок, аккуратно вытер кровь, тщательно свернул платок, чтобы пятно осталось внутри, и убрал в карман.

На его лице не было никаких эмоций, хотя он только что убил человека.

Да, Разумовский был хищником. Но даже хищники после охоты испытывают что-то. А этот сейчас выглядел, как бездушный манекен.

Он прошёл на кухню, порылся в выдвижных ящиках, нашёл нож, повертел в руках. Потом взгляд его упал на кухонный топорик для рубки мяса. С широким плоским клинком и слегка изогнутой рукоятью. Он висел на крючке на стене.

— То, что надо, — тихо произнёс Разумовский.

Он взял топорик и пошёл в комнату, где на диване лежал труп Эбеля.

На следующий день я пришёл на работу и в коридоре столкнулся нос к носу с Пантелеевым. Он при этом попытался задеть меня плечом, будто невзначай.

Реакция сработала мгновенно. Я убрал плечо. Его корпус прошёл мимо, лишь скользнул по ткани моей рубашки. Я подсек ногой, но и у него рефлекс сработал. Он приподнял стопу и не запнулся.

Мы разошлись в коридоре, как в море корабли. Ни слова. Только короткий обмен колючими взглядами.

Каждый понимал: противостояние вышло на новый уровень, но устраивать разборки в ОВД себе дороже.

Игнат ломал голову, как избавиться от меня. Я думал, как вывести его на чистую воду и доказать всем, что проект «Селена» направлен вовсе не на оптимизацию работы, а на разрушение правоохранительной системы. Как сказал бы Антоха, не фича, а баг.

Презентация, которую инициировал Кольев, была уже совсем скоро, а это вам уже не сюжет по телеку, это мероприятие серьёзное, официальное. Нужно было что-то придумать.

Я только вошёл в свой кабинет, как следом завалился Степаныч. Раздувая щеки, он мял пустую пачку сигарет в пальцах.

— Фомин, собирайся. У нас убийство.

— Так я ж не дежурю, Владимир Степаныч, — отмахнулся я.

— Ну и что? Там резонансное дело. Сотрудника НИИ МВД убили. Мало нам Скворцова было. Чёрт бы их побрал, этих НИИшников. Мрут как мухи.

— Сотрудника НИИ? — переспросил я.

— Ну да. Этого… фамилия ещё у него диковинная. Язык сломаешь.

— Эбель Артур Альфредович, — сказал я.

— О, владеешь обстановкой?

— Владею, — мрачно пожал я плечами.

Лучше Румянцеву было и не знать, как я смог это угадать.

— Ну вот и отлично. Поможешь дежурному оперу. Он без году неделя, напортачит, мало не покажется — а тут сам понимаешь, какой масштаб. Сотрудник ведомственного учреждения убит. Да ещё и жестоко. Пальцы отрубили.

— Пальцы? Зачем? — спросил я.

— Да откуда я знаю. Говорят, отрубили. Езжай — узнаешь.

— Кто у нас дежурит? Кому помогать-то?

— Ильин.

— Ха, где же без году неделя? Ильин уже капитан. Восемь лет в уголовном розыске.

— Да ну и что, что восемь лет. Охламон еще тот. Езжай, не спорь.

— Да я и не спорю.

Про себя подумал: честно говоря, мне самому любопытно побывать на месте убийства Эбеля. Не думал, что Кольев так быстро от него избавится. Хотя чего тут удивляться.

Значит, Эбель больше для проекта не нужен. Алгоритм внедрения Селены отработан и, скорее всего, её цифровая копия хранится не у учёного, а у генерала.

— Да, Егор, — сказала Иби. — Я думаю, она на каком-то носителе. Возможно, на отдельном сервере или внешнем накопителе.

— Нужно найти этот носитель и уничтожить, — сказал я. — Если только они её в какое-нибудь «облако» не залили.

— Согласна. Но где его искать?

— Если найдём Ингу, найдём и носитель.

Я уже собирался идти в дежурную часть, чтобы узнать адрес убийства, как Степаныч окликнул:

— Фомин, питомца своего не забудь. С собой возьми.

— Какого питомца? — остановился я.

— Очевидно, меня, — проговорил Петя Коровин, появившись в коридоре.

Петя, казалось, вовсе не обиделся на Степаныча, который шутливо назвал его питомцем, даже улыбался.

Чёрт, я совсем про Петю-то и забыл. Вот он сейчас вообще не к месту.

— Егор, — сказала Иби, — Пётр ведь помог тебе избежать наезда авто. Когда «Жигули» тебя чуть не сбили.

— Это было случайно, — сказал я. — Он выронил бутылку и кокнул водиле стекло. И что теперь, я ему по гроб жизни обязан?

— А вдруг ещё какая случайность произойдёт? — хихикнула Иби. — А он снова тебе поможет.

— Рассчитай вероятность такой случайности, — буркнул я.

— Я не могу это рассчитать. Это не поддаётся моделированию, — озадаченно ответила она.

— Да ладно, я же шучу, — мысленно улыбнулся я.

Конечно, возьму его с собой, не оставлять же одного. Пусть рядом выгуливается. Глядишь, толк с него когда-нибудь будет. Через годик-два. Или через пять.

Я смотрел на Петра. Нелепое сложение, короткие гномьи ножки, румяные щёки, улыбка светится добротой, да ещё этот по-детски открытый взгляд. Ну какой из него опер? Из него даже Деда Мороза не вышло бы. Он бы все подарки первому встречному раздал.

— Собирайся, Пётр, — сказал я. — У нас убийство.

Мы вошли в квартиру, где произошло преступление.

На диване лежал труп, а над ним, склонившись, уже колдовал судмедэксперт. Ощупывал тело Эбеля, проверял на наличие переломов, повреждений и прочих внешних воздействий, которые могли повлечь смерть.

Криминалист Аркаша Катастрофа мазал дактилоскопической кисточкой, обмакивая её в тёмный порошок, проводил по журнальному столику возле дивана, где стояли кружки. Судя по виду входной двери, её он уже обработал.

После нанесения порошка любой объект становился непрезентабельным, будто его вымазали в саже или закоптили. Особую неряшливость и бомжеватость придавали крупные мазки, ведь порошок наносился кистью, а не каким-нибудь напылением. И «текстура работы» сохранялась. Но для Аркаши это было высшее художество. Он смотрел на свои мазки, как авангардист на картину.

На диване было довольно много крови, а у трупа отсутствовали четыре пальца, все на левой руке. Просто отрублены.

Рядом, на полу, валялся окровавленный кухонный топорик. Старый, советский. На лезвии ещё виднелась штамповка: «Цена 1 ₽ 50 коп.»

Такими давно никто не пользуется, да и мясо теперь часто продают уже разделанным. Я поморщился — тут надо подумать.

Тем временем следователь из комитета, молоденькая девочка-феечка, боялась близко подходить к дивану и обратилась ко мне.

— Посмотрите, пожалуйста… — спросила она, вытягивая шею из коридора. — Пальцев его нигде нет?

В одной руке у неё была планшетка с протоколом осмотра, в другой шариковая ручка. Когда она заглядывала в комнату, то прикрывала рот и нос планшеткой, оставляя открытыми только глаза.

— Пальцев нигде нет, — сообщил Аркаша.

— Очень странно… — проговорила девочка и снова спряталась в прихожей. Нырнула туда, опустила глаза на планшетку и стала писать.

К ней вопросов ни у кого и не было, ведь её задача — зафиксировать фактическую обстановку на момент осмотра.

Протокол писать несложно. Главное — указать всё, что кажется важным. В идеале — вообще всё, даже то, что кажется несущественным. Потому что сегодня это мелочь, а завтра — ключ к делу.

Но на практике так не делал почти никто.

Протокол осмотра места происшествия занимает обычно две-три странички, и это самый большой, если дело рядовое. А если расписывать всё до мелочей: какая люстра висит, где дохлый таракан лежит, из какого крана и с какой скоростью капает вода, то можно и десять томов накатать.

Поэтому фиксировали обычно основное: ночь, улица, фонарь, аптека. А вернее, в данном случае так писали: квартира, комната, труп, кровь.

Конечно, по инструкции нужно указать, на какую сторону света повернута голова, в какой позе лежит тело, положение рук, ног и так далее.

— Я поняла, — женский голосок вновь раздался из прихожей.

Следовательница-феечка вытянула шею.

— Ему отрубили пальцы, чтобы его не смогли опознать по отпечаткам.

— Гениально, — сказал я. — Все четыре из двадцати. А почему отрубили на левой руке? А правую не тронули. И потом, опознать личность не составит труда. Убит в собственной квартире. Соседи знают. Документы при нём.

— Ну да… — вздохнула девушка, явно расстроившись, что дело оказалось не на «одну трубку», и снова погрузилась в протокол.

Я подумал, что ничего, научится ещё выстраивать версии. Уже то, что она оторвалась от писанины и высказала предположение — плюс ей в карму. Обычно её коллеги этим вообще не заморачиваются, строчат бумажки по-быстрому, дистанцируясь от всего «лишнего», в том числе от выстраивания следственных версий.

Да, по всем приказам и методичкам следователь в оперативной группе — всему голова. Он главный, он раздаёт указания, он двигатель раскрытия. На деле уж очень часто бывает всё иначе. Кто опытнее и соображает быстрее, тот и берёт управление на себя. Остальные особо не сопротивляются.

Петя Коровин, к моему удивлению, даже не забоялся кровищи и мертвого тела. Шагнул вперёд и давай рассматривать, головой вертеть. Будто ребёнок увидел новую игрушку. А я-то думал, его сейчас вывернет наизнанку. Но нет. Сделав ещё один аккуратный шаг, чтобы ничего не сдвинуть, Коровин уже присел на корточки возле дивана внимательно рассматривал пострадавшую кисть.

— Егор, я, кажется, понял, почему ему отрубили пальцы на левой руке.

— Почему? — спросил я.

— Я навёл справки. Этот Эбель был левша.

— Ну, наверное, был, — согласился я.

— Так вот. Его же задушили, верно? И когда он защищался, то мог поцарапать нападавшего.

— Теоретически могло быть, — сказал я. — И что?

— А то, что если он поцарапал убийцу, то в подногтевом содержимом могли остаться частицы эпителия, кожа, кровь преступника. Биологический материал с ДНК, по которому можно идентифицировать убийцу или доказать его причастность.

Я кивнул.

— Логично. Продолжай.

— Убийца взял топорик, отрубил пальцы и забрал их с собой. Потому что вычистить подногтевое содержимое — ну, это сколько возиться. Да и не факт, что всё получилось бы, как надо. То есть, убийце надо. А так — пальцы исчезли, и всё.

Я посмотрел пока что в сторону, на старый шкаф.

— Иби, как тебе версия?

— Провожу анализ, — отозвалась она. — Анализ завершён. Версия признана состоятельной. Вероятность такого исхода событий составляет девяносто восемь процентов.

— Это получается, что Петя угадал?

— Получается, что он выдвинул корректную и рабочую версию.

Я отвлёкся от шкафа и хлопнул ученика по плечу.

— Молодец, Пётр. Согласен с тобой. Слушай, а ты как это вычислил? Ты же, вроде, обычным участковым был.

Петя застенчиво улыбнулся.

— Да я в одном сериале видел. Там такая же ситуация была.

— Что за сериал?

— Да не помню уже название. Давно смотрел.

— Понятно.

В этот момент в прихожей раздались шаги. Я обернулся.

В квартиру вошёл Пантелеев. За ним семенил ещё один ППСник в сержантских фальш-погонах.

— Не понял, — сказал я. — А что здесь ППС делает? Идите, ребятки, периметр охраняйте. Хотя какой периметр — у нас квартира.

Те отмалчивались. Я встретился взглядом с Игнатом.

— Что хотели? — грозно переспросил я.