Оперативник с ИИ. Том 2

Глава 4

На следующий день я заступил на суточное дежурство в качестве оперативника, и с утра сразу же нарисовался выезд. В дежурную часть по телефону сообщили, что совершена кража века. Ущерб — около миллиона рублей, а случилось всё на местной птицефабрике, небольшой, хоть и за городом, но входящей в зону обслуживания нашего ОВД.

Как водится, дежурный обзвонил всех сотрудников, собрал следственно-оперативную группу, поднял сонного водителя, который с утра уже успел кемарнуть в комнате отдыха дежурной части. Только заступил на смену, и сразу с кобурой и пистолетом улёгся.

Вообще водители дежурной части, работа которых носила суточный характер, обладали уникальной способностью спать везде, всегда, в любых условиях и любое количество времени. Будь то минутка в припаркованном УАЗике за рулём или полноценный сон, развалившись на кровати в комнате отдыха.

Сейчас, по новым требованиям, в дежурных частях оборудовали комнаты отдыха. А раньше, когда ещё пацаном я приходил к отцу на работу, то видел, что дремал личный состав кто где: кто на столе, кто на лавке для посетителей, кто на кушетке. Самые изворотливые умудрялись даже раскладушку на работе припрятать. Спать было не положено, но все понимали, что на сутках без этого никак.

Теперь же по нормам законодательства даже суточный наряд имеет право на несколько часов отдыха, естественно, ночью, и логичнее всего в это время не в карты играть, а спать. Хотя фактически, если ночь спокойная и заявлений с сообщениями немного, дежурная смена отдыхала и больше, чем формально позволяли нормативы.

А вот водитель всегда был нарасхват. Он возил и дежурного следователя, и дежурного дознавателя, и участкового, и дежурного опера, а иногда всех по очереди. Поэтому у них, словно у особой касты или породы людей, и выработалась полезная привычка: чуть замедлился — и сразу в спячку. Нет движения — уже храплю.

В коридоре я столкнулся со Степанычем.

— Куда с утра пораньше? — спросил он.

— Кражу куриц заявили, — хохотнул я.

— Куриц? — нахмурился он.

— Да, птицефабрика.

Про куриц, конечно, была просто шутка, а в голове уже выстраивалась стандартная схема: скорее всего, вскрыли сейф, вынесли деньги, может, ещё что-то ценное. Но как же я ошибался… Вернее, как же я угадал с первого раза.

Дежурным следователем была Лиля Короткова. Прическа, будто только из салона, ярко накрашенные губы, в общем, готова хоть куда отправляться, не только на птицефабрику. Та ещё курочка, прямо скажем.

— О, Егор, привет! — улыбнулась она. — Ты опять на сутках? А говорили, что тебя ищут!

В её взгляде горело явное любопытство и даже восхищение. Всё ОВД уже кишело слухами о том, что капитан Фомин чуть ли не беглый преступник. Оказалось, что к таким персонажам, которые то злодеи, то свои, у людей всегда повышенное внимание, а уж особенно у женщин. Некоторых вообще тянет на «плохих парней». Я, конечно, не стремился к славе такого персонажа, но именно этот образ в последнее время явно цеплял Лилю Короткову.

— Ну что, — проворчал водитель, когда мы уселись в УАЗ «Патриот», — кого ждём, едем или нет?

Ещё одна особенность водителей дежурной части: хоть по званию они самые младшие, не офицеры, максимум старшие прапорщики, ворчать эти ребята любили на всех так, будто были бесспорными руководителями всей следственно-оперативной группы.

— Сейчас экспертиза подойдёт, — обратился я к седому прапорщику с хитрыми глазами, — и поедем. Посиди, покури пока, Сергеич.

Он без конца щелкал семечки, потому что курить бросил, и на моё «покури пока» дёрнулся, что-то промычал и защелкал ещё быстрее.

Наконец, появился Аркаша Катастрофа, волоча за собой тяжёлый криминалистический чемодан. Тот самый экспертный чемодан, который выглядел так, будто в нём лежит красная кнопка запуска ядерного оружия: обтекаемый, сверкающий, с серебристыми застёжками. Такой даже жалко по машинам таскать, не говоря уже о том, чтобы мыкать его по всем местам происшествий.

Но на самом деле чемодан оказался непрактичным: пластик корпуса был такой, что легко царапался и мгновенно загрязнялся, стенки толстые, объёмные, а полезного места внутри оставалось кот наплакал. Выглядел солидно, а толку немного.

— Ну что, все теперь на месте? — снова проворчал Сергеич, оглядывая салон через плечо.

— За кинологом давай ещё заскочим, — сказал я.

— Ладно, — нехотя согласился водитель и поморщился. — Опять псиной будет вонять. Сегодня же Ерошкин дежурит, да?

— Он самый, — подтвердил я.

Причём под «псиной будет вонять» имелась в виду вовсе не собака, а сам Ерошкин. Парень он был хороший, работящий, но крайне неряшливый. В обязанности кинологов входили не только выезды на место происшествия с собакой, но и постоянная дрессировка, тренировки, уход за животными, а иногда и вовсе всё подряд: и вольеры почисти, и корм свари, когда вольнонаёмная обслуга внезапно пропадёт — те то заболеют, то уйдут в запой, а то и просто исчезнут без объяснений.

Обслуга считалась гражданскими служащими, не в погонах, и, как обычным гражданам, уходить в запой им, конечно, не возбранялось, с последующими взысканиями и выговорами. Зарплаты у них были совсем не такие, как у аттестованных сотрудников, так что за место особо не держались. Вот и приходилось иногда кинологам, лейтенантам да старлеям, вставать у котла или скрести лопатой то, что не тонет.

А Ерошкин, как парень работящий, так сказать, вездесущий, оказывался ещё и всякопахнущим при этом.

Заехали за ним в питомник, так у нас по старинке называли центр кинологической службы МВД. Никакого отношения к настоящему питомнику это место не имело: собак там не разводили и не продавали, просто ещё с советских времён прижилось это название ко всем таким учреждениям, особенно тем, что имели отношение к служебным собакам.

Ерошкин погрузился быстро, только прихватил с собой амуницию.

— Лиля, привет! — улыбнулся он своей желтозубой улыбкой, завидев красотку в погонах с васильковым кантиком.

Лиля скептически улыбнулась в ответ и тут же отвернулась к окну, а водитель демонстративно приоткрыл форточку.

— Лилия, привет! — повторил кинолог настойчиво, уж очень ему хотелось внимания со стороны женской части опергруппы.

— Привет, Коля! — натянула брезгливую улыбку Короткова.

— Я не Коля, — всё так же улыбаясь, поправил кинолог. — Я Лёша!

— Тем более, — буркнула девушка, слегка отодвинувшись и скрестив руки на груди, снова давая понять, что разговор закончен.

На Ерошкина это, разумеется, не подействовало. Он тут же с жаром начал рассказывать, как одна из служебных собак по кличке Альма с утра объелась зелёной травы. Да, бывает, собаки едят траву. А потом всё утро, естественно, эту траву она везде… выплёвывала. Ерошкин показывал это подробно, с интонациями и жестами, будто кино.

На место мы приехали в полном боевом комплекте: следак, вернее, следачка, криминалист, кинолог и опер, то есть я. Причём собака с нами не поехала. Как заверил Ерошкин, он сам лучше собаки все следы найдёт, а Альме сегодня надо отдыхать. И так, мол, бедняжке досталось.

Никто не удивился. От кинолога, по большому счёту, всегда требовалась лишь справка о проделанной работе, и чаще всего она заканчивалась одной и той же фразой: след повёл туда-то и там-то оборвался.

В условиях мегаполиса и плотной городской застройки реальный результат от служебно-розыскной собаки — скорее нонсенс, чем закономерность. Но приказ есть приказ: в состав следственно-оперативной группы на постоянной основе должны входить собака и её проводник. Сегодня это был Ерошкин, два в одном.

Наша машина вкатилась на территорию птицефабрики. Встретил нас сам директор, лысоватый, пузатенький мужичок с короткими руками, в чуть мятом пиджаке и с удивительно грустными глазами. Такое впечатление, что вот-вот заплачет.

«Ну, точно, — подумал я, глядя на его убитый вид. — Сейфы повскрывали, медвежатники поработали».

— Что похитили? — спросил я уже вслух.

— Петуха, — развёл руками директор.

Я даже не сразу понял, не ослышался ли.

— Это понятно, — сказал я. — А украли-то что именно?

— Ну я же говорю, — снова повторил он, глотая охи-вздохи, — петуха украли.

— Так, давайте конкретнее. Ущерб заявлен под лям, — напомнил я. — Сколько петухов украли? Не одну сотню, я так полагаю?

— Да нет… — вздохнул толстячок. — Одного. Гошеньку…

«Тьфу ты, блин, — подумал я. — Ложный вызов».

— Вы понимаете, что для коммерческой организации кража одного петуха — это, мягко говоря, незначительный ущерб? — начал я. — И вообще, не надо было говорить дежурному, что вы будете писать заявление о хищении с крупным ущербом. Тут и состава-то…

— Как это незначительный? — всплеснул руками директор. — Почти миллион рублей он стоит! Это вам уже незначительно? Ну и времена пошли…

— Кто стоит? — не понял я. — Петух?

— Кошмар какой… — пробормотала Лиля.

— Он что, золотой у вас? — уточнил я. — Детёныш курочки-рябы?

— Он породистый! — с обидой выпалил директор. — Привезён из-за границы. Элитная порода. Для племенной работы предназначен. Мы за него такие деньги заплатили! А вы говорите.

— Егор, — тихо сказала Иби, — это правда. Некоторые породистые петухи действительно могут стоить очень дорого.

— А-а… — протянул я. — Ну, тогда понятно.

Я кивнул и снова посмотрел на директора.

— Ладно. Заявление, значит, писать будете?

— Буду, буду, — закивал тот, будто боялся, что мы сейчас передумаем и уедем. — Обязательно буду.

— Ну что ж, — сказал я и торжественно обвёл следственно-оперативную группу взглядом. — Родина верит в нас. Мы, значит, ищем этого… петуха.

Несколько секунд люди пытались держать серьёзные лица. Кто-то зажал рот, кто-то отвернулся. Аркадий не выдержал первым и смачно хрюкнул. И так это вышло заразительно, что дальше уже никто не смог сдержаться.

Ржала вся следственно-оперативная группа. Вповалку.

— Ну, показывайте, где сидел, вернее, жил ваш Гоша, — сказал я.

Оказалось, что жил он в цеху, в общем курятнике, где клетки с курочками стояли в несколько ярусов, плотно, рядами, под гул вентиляции и характерный куриный гомон. Запах там стоял такой, что непривычному человеку хватило бы пары минут, чтобы начать лихорадочно искать двери, но мы уже давно были ко всему привыкшие.

Ерошкин сразу же «взял след» и куда-то испарился, пошёл по территории, изображая бурную кинологическую деятельность. Лиля тем временем стала строчить протокол осмотра, потому что, как и предполагалось, налицо кража с проникновением и с крупным ущербом, а значит, статья тяжелая, и отрабатывать должен был следак, а не дознаватель.

— Вот здесь, — сказал директор, — здесь он перелез, гад, через забор. Тут слепая зона, камеры не достают. Он знал! Это конкуренты. Соседняя фабрика.

— Какая ещё соседняя фабрика? — насторожился я.

— Ну как же, — оживился директор. — В Красногорловке недавно открылись. Наши конкуренты. Они же Гошу хотели перекупить сначала. Всё вокруг да около ходили, такие деньжищи предлагали. А я — ни в какую. Вот и выкрали, собаки.

Он говорил так, будто вот-вот достанет платочек и утрёт слёзы, но всё-таки сдержался. Всё-таки мужик, пусть и небольшого размера.

— Значит, подозреваемый у нас уже есть, — сказал я. — Ладно. А сторож где?

— Так сторож после ночи спит, — ответил директор.

— С ним тоже надо поговорить.

— Он у нас тут живёт, на территории, в вагончике. Каждую ночь дежурит.

— Семьи нет? — уточнил я.

— Да нет. Это Пашка, родственник мой. Непутёвый. Ни семьи, ни кола, ни двора. Но сторожит исправно.

— Пойдёмте, — сказал я. — Покажете, где слепая зона и где, по-вашему, злоумышленник проник.

Мы подошли к бетонному забору высотой метра в два с половиной.

— Вот здесь, — торжественно заявил директор.

— Ну, посмотрим, — сказал я.

Я разбежался, подпрыгнул, ухватился за край забора, подтянулся и забрался наверх.

— Иби, что скажешь? — спросил я мысленно.

— Изучаю место происшествия, — ответила она.

А вслух я уже начал комментировать:

— Смотрите. На верхней кромке забора пылевой слой. Он не нарушен, следов нет. Пыль не стёрта.

Я перевесился и посмотрел вниз с другой стороны.

— И здесь трава не примята. Если бы человек спрыгивал с такой высоты, трава была бы придавлена.

Я спрыгнул обратно.

— Не здесь было проникновение, уважаемый директор.

— Иби, я прав? — спросил я мысленно.

Ответа не было.

— Иби, что с тобой?

Она снова молчала. Странно, но ждать было некогда. И потом, хочется думать, что с петухом я как-нибудь и так справлюсь. К тому же, тут меня отвлёк директор.

— А где тогда было проникновение?

— Значит, на другом отрезке забора, — ответил я.

— Там мы всё просмотрели, — заторопился директор. — Там везде камеры. Это единственная слепая зона. Просто одна камера у нас накрылась.

— А откуда злоумышленник знал про слепую зону? — спросил я.

— Ну… не знаю.

— Тогда почему вы так предположили? И кто знал, кроме вас, что здесь слепая зона? — продолжил я.

— Я… и ветеринар.

— Ветеринар у вас ранее судим?

— Да бог с вами, — отмахнулся директор. — Баба Зоя у нас ветеринаром работает. Она ещё при Советском Союзе в колхозах начинала.

— Значит, баба Зоя отпадает, — сказал я. — Перелезть через забор она явно не сможет.

Директор всё топтался рядом, будто ждал, что с одним только появлением опергруппы Гошенька материализуется в стенах родной фермы. Я оглянулся.

— Что ж, пойдёмте побеседуем со сторожем.

Мы подошли к жилому вагончику с печной трубой. Сейчас труба, конечно, не дымила, но всё-таки делала вагончик похожим на маленький домик.

Зашли внутрь. В нос ударил запах свежего перегара и чего-то домашнего.

— Иби, проанализируй запах, — сказал я. — Мне кажется, или это суп?

Тишина.

— Иби, да ты где?

Опять молчание.

— Ты что, обиделась? — пробормотал я. — Да ладно, Лиля мне сама глазки строит, а ты как маленькая…

Ответа не последовало.

На топчане лежал сам сторож — классический полубич. Прямо в сланцах на лежанке, шорты, синяя футболка с жёлтой надписью «ЛДПР».

— Пашка, — вяло позвал его директор из-за моей спины.

Как и следовало ожидать, ответа не было.

— Рота, подъём! — скомандовал тогда я.

Пашка, судя по всему, в армии не служил, потому что никак не отреагировал. Я пнул его по стопе. Стопа, понятное дело, отдала в задницу, а уж оттуда сигнал дошёл до мозга.

— М-м-м… — промычал он и приподнялся на локте.

— Ну что, — сказал я, — ты зачем Гошу съел?

Он уставился на меня непонимающим взглядом, хлопая глазами.

— Чего-о?..

— Я говорю, Гошу на хрена сожрал? — повторил я. — Пахнет-то куриным супчиком у тебя тут.

Я подошёл к столу, где стояла одноконфорочная электрическая плитка, покрытая слоем пригоревшего жира, и приподнял крышку кастрюли. Внутри в ярком, янтарном бульоне плавали части тушки. Бульон был такого насыщенного цвета, какого я в жизни не видел, будто туда скрошили десять кубиков «Магги».

— Ну вот, — сказал я. — Нашёлся ваш миллион.

— Какой Гоша? — захлопал глазами Пашка.

— Я говорю, в кастрюле кто у тебя плавает?

— Ну… петух, — буркнул он.

Я повернулся к директору.

— Видите? Вот и нашлась пропажа.

— Пашка, курвец, ты что наделал⁈ — взвыл директор. — Твою мать… Это ты⁈

— Да что я-то? — не понял тот.

— Ты, зараза, знаешь, сколько этот петух стоил⁈

— Так на хрена он нужен-то? — искренне удивился Пашка. — Я вот бутыльмас прикупил, а закуски нет. Картошечки почистил, думал пожарить, а потом думаю, на птицефабрике работаю, и что, буду без закуски нормальной? Пошёл, думал курочку взять, под зарплату. Я ж потом всё равно бы отчитался, сколько чего. А курочек-то… курочек жалко. Они яички несут. А с петуха-то какой толк? Мясо и то — одни жилы. Думаю, возьму петушка. С этого козла ни молока, ни мяса. Ну и сварил.

Он развёл руками.

— Убивец… — выл директор.

— Так вычтите с зарплаты, дядя Петя. Вычтите.

— Какой я теперь тебе дядя Петя!

И стянул белую кепку, вытирая ею пот с побагровевшего лица.

— Всё, — процедил директор. — По этапу пойдёшь за Гошу.

— Как по этапу⁈ — чуть не задохнулся Пашка. — За курицу? Да вы что, нехристи? За курицу родного племяша в тюрьму? Да нет такой статьи, чтобы за петуха петухом стать.

— Он стоил миллион рублей, — простонал директор.

И тут где-то, будто из глубины, послышался голос Иби:

— Егор… Егор, помоги…

— Иби! — нечеловеческим усилием воли я заорал это только мысленно, а не вслух. — Что такое? Иби? Иби, ты где? Что случилось?

Тишина.

В сторожке тем временем немая сцена затянулась, и нужно было что-то делать. Я с усилием взял себя в руки и вслух сказал:

— В общем, так. Преступление раскрыто. Заявление писать будете?

Директор замялся.

— Если будете — его посадят. Не будете — он остаётся работать. Будете вычитать с зарплаты. Ну… Лет тридцать, как ипотеку.

— Да что ж с него взять… — махнул рукой директор. — Не буду я ничего писать.

На том и порешили.

А мне теперь было уже вообще не до кражи. Я вышел на улицу с дурацкой мыслью: может, там связь лучше. Хотя какая, к чёрту, связь, если Иби прямо у меня в голове.

— Егор, — сказала Иби, и голос её дрогнул, — меня блокируют.

— Что? В каком смысле?

Голос стал отрывистым, с помехами, будто она говорила через плохую радиостанцию.

— Кто-то просканировал каналы… — проговорила она. — Я фиксирую внешнее сканирование сетевых полей. Обнаружено вмешательство в базы данных и интернет-сегменты, связанное с моей… архитектурой. Меня вычислили как… систему. Сейчас они пытаются определить источник и подавить меня.

Я слышал не все слова, но смысл был понятен. Пауза, шум.

— Это опасно, Егор. Если блокировка станет постоянной, я перестану функционировать. Для меня это эквивалентно… смерти.

— Ты можешь определить источник блокировки? — спросил я.

— Я попробую…

Она исчезла. Минут на пятнадцать, а может, и двадцать, и пока что это были самые долгие минуты в моей жизни.

Потом Иби снова появилась, обрывками, будто сигнал рвался.

— Есть… источник… сигнал блокировки… — голос прерывался. — Институт… НИИ… МВД… наш город…

— Твою мать, — выдохнул я. — Надо навестить их. Но как мы туда проникнем? Ты поможешь?

— Мои ресурсы ограничены.

— Плохо будет без тебя, — сказал я.

— Ты справишься, Егор, — ответила она. — Сегодня ты раскрыл кражу без меня.

— Как это без тебя? Ты же помогала.

— Нет. Ты сам выстроил логическую цепочку, проанализировал следы и пришёл к выводу.

— Ну да… — пробормотал я. — Но с тобой-то было б лучше.

— С какого этажа и из какого кабинета идёт сигнал? — спросил я. — Можешь ещё точнее сказать?

— Третий этаж… кабинет номер…

Связь снова захрипела. Помехи усилились, голос стал далёким, будто она была уже не внутри моей головы, а где-то очень глубоко, на дне колодца.

— Иби? — позвал я.

Ответа не было.

Связь оборвалась. И на этот раз надолго.