Оставаясь в меньшинстве

Глава 15. Что такое PEOPLEHOOD?

До окончательного переезда я не был глубоко погружен в израильскую жизнь со всеми ее особенностями. В начале моего знакомства с Израилем он, с точки зрения москвича, который много времени проводил в Европе и Штатах, выглядел очень восточной страной, достаточно чуждой — и по климату, и по атмосфере, и по манере поведения людей.

Израильское общество в его многообразии, со своими конфликтами и противоречиями, было мне практически незнакомо. Теоретически я бы мог построить в Израиле башню из слоновой кости и заниматься своими делами, отгородившись от внешнего мира. Но я принципиально решил стать частью израильского социума и начать свой собственный процесс абсорбции.

Еще в России я слышал выражение «плавильный котел» (melting pot). Принадлежит оно еврейскому писателю и журналисту Израэлю Зангвиллу из Великобритании (1864–1926), который применил его впервые к процессу ассимиляции евреев в США. Но затем его стали использовать отцы-основатели Израиля, верившие, что в новом еврейском государстве из прибывающих сюда иммигрантов со всего мира будет происходить выплавка нового еврея, лишенного комплексов евреев, проживающих в «изгнании».

Процесс ассимиляции, привыкания и вхождения в израильское общество они называли химическим термином «абсорбция» (ивр. клита). Каждый раз, когда я слышал изложение этой теории, невольно вспоминал знакомые мне с детства рассуждения о том, что в Советском Союзе возникла новая сущность — советский человек

Но когда я ближе познакомился с израильским обществом, то открывшаяся мне реальная картина оказалась намного сложней и интересней. Выяснилось, что израильтяне делятся на светских и религиозных, евреев и арабов, ашкеназов[97] и сефардов[98], выходцев из Союза, Марокко, Ирака и многих других стран. При этом зачастую даже тот, кто родился в Израиле, помнит о своем происхождении, пусть и не говорит на языке страны исхода своих предков. Естественно, многие репатрианты все равно стремятся держаться друг друга, жить рядом, искать пару из своего крута. Всех объединяют государство и религиозные праздники, но даже они проходят неодинаково, а синагоги для ашкеназов и сефардов — разные. У религиозных евреев имеются два главных раввина: один для ашкеназов, другой для сефардов. Конечно, армия в значительной степени цементирует и унифицирует прежде всего светскую часть израильского общества, но культурные и ментальные различия остаются.

Сначала наиболее комфортным способом влиться в новую среду мне показалось сближение со «своими». Это были русскоязычные евреи, которые либо приехали давно, в 70-е годы, либо прибыли в Израиль с Большой алией в 90-х. Но общего у нас оказалось немного. С тех пор, как они покинули Советский Союз или Россию, прошло как минимум десять, а то и тридцать лет. Их мировоззрение осталось на том уровне, на котором оно находилось к моменту эмиграции. У меня возникло ощущение, что старожилы (то есть прибывшие в 70-80-х) неплохо понимают израильские реалии, но не разбираются в современной России, а новоприбывшие застряли между СССР и Израилем.

В какой-то момент я подумал, что «русская улица» меня поглотит, что все социальные, политические, деловые отношения в новой стране будут строиться через фильтр русского языка и соответствующей ментальности. И я осознанно стал выстраивать свой собственный круг общения. Вернулся к связям, наработанным еще в Российском еврейском конгрессе, восстановил достаточно быстро контакты с лидерами американских и израильских еврейских организаций — Еврейского агентства «Сохнут», Керен-ха-Йесод, Иерусалимского и Тель-Авивского университетов. Так я вошел в среду израильских интеллектуалов и профессионалов, представляющих второе и третье поколение тех самых сионистов, которые строили государство.

Стало намного комфортнее. Проблем не возникало, потому что эти люди были связаны с евреями диаспоры. Общались мы на английском: иврит я начал учить через пару лет после переезда в Израиль. Убеждения у нас очень схожие: желание укреплять и развивать страну, ощущение своей причастности к еврейскому народу и осознание долга перед ним. Мне такая позиция более близка, чем постоянная критика государства со стороны «русских»: «это плохо, то ужасно», или еще наше любимое: «Какие все вокруг дураки!» Подобное отношение касается всего, что непостижимо и недостижимо — в силу особенного советского культурного кода, лени или заносчивости. (Безусловно, это обобщение, предполагающее многочисленные исключения; среди моих друзей в Израиле по-прежнему много «русских».)

Меня поразил интеллектуальный уровень израильской элиты. Эти люди знают историю своей страны и народа в таких мельчайших деталях, конкретных судьбах и точных цифрах, что далеко не всегда я мог поддерживать разговор (к счастью, я умею слушать и учиться). Когда я открыл для себя это общество, Израиль стал моим. Он подарил мне мой народ и цель на вторую половину жизни. Я понял, чем должен заниматься.

Хочу отметить еще одно принципиально важное для меня обстоятельство. Мои первые годы погружения в израильское общество совпали с моим преследованием в России: в 2004 году меня объявили в международный розыск, вскоре в России провели абсолютно фальшивый суд в мое отсутствие и приговорили к пожизненному заключению. Путинская пропаганда объявила меня преступником, а путинский режим добивался самыми разными способами моей экстрадиции. Это было очень тяжелое время для меня и моих близких. Очень многим моим друзьям в России пришлось прервать со мной отношения. Но ни один из моих старых знакомых — ни в Израиле, ни в США — не отказал мне в дружбе. Более того, они мне сами звонили со словами поддержки и говорили, что верят мне, а не Путину.

Мне было важно начать свою жизнь в новой стране со значимого и нужного проекта.

Я задумал учредить новый благотворительный фонд в Израиле вскоре после приезда в эту страну. Моральная поддержка моих друзей и демонстрация еврейской солидарности только укрепляли мою уверенность в том, что решение я принял верное.

Филантропия — неотделимая часть еврейской жизни, традиции, мировосприятия. В мире существует огромное количество еврейских благотворительных фондов и организаций. По данным старейшей американской еврейской газеты Forward, только в США активы еврейских организаций превышают двадцать шесть миллиардов долларов, а на еврейскую благотворительную деятельность расходуется как минимум четырнадцать миллиардов долларов в год. По сути, это целая отрасль, в которой задействовано столько же работников, сколько на предприятиях Форда.

А ведь еще существуют многочисленные благотворительные организации в Великобритании, Франции, Австралии, Аргентине и многих других странах, не говоря уже о самом Израиле, где филантропия — очень важная часть социальной активности граждан.

Перед нами стояла очень непростая задача: найти для будущего фонда свою нишу, точно определить его сферу деятельности, которая бы отвечала моим убеждениям и представлениям о том, что и как я могу сделать для своего народа и своего государства.

Я уже писал о том особом ощущении, которое испытывал, общаясь с евреями в Нью-Йорке или Тель-Авиве. Я чувствовал, что между нами возникают особая связь и единение. Впрочем, это осознание принадлежности к чему-то большему, надличностному появилось у меня достаточно рано. Я часто задумывался, почему же так получалось, что евреев вокруг меня было больше, чем неевреев? Это были друзья, знакомые, коллеги… В Советском Союзе, не зная ничего, не отмечая еврейских праздников и не соблюдая традиций, мы тянулись друг к другу. Если компания, то еврейская, если близкий товарищ, то еврей. Что же нас объединяло?

Кстати, «еврей» для меня очень широкое понятие. Более того, не важно, есть ли в человеке еврейская кровь. Вне зависимости от религиозных определений, если человек считает себя частью еврейского народа, я приветствую его выбор.

Наше коллективное еврейское сознание (и подсознание), наша коллективная еврейская идентификация уже много лет изучаются социологами, историками, психологами и политиками. Я верю, что именно коллективная идентификация обладает той внутренней силой, которая способна сохранять наш народ как единое целое. Не в географических границах, а в мировоззренческих. Я долго шел к пониманию этой парадигмы.

Термин Jewish Peoplehood придумал выходец из Российской империи раввин Мордехай Каплан. Он принадлежит к числу тех еврейских учителей и мыслителей, которые постоянно искали пути обновления еврейской традиции в новое время. Так, он считается одним из основателей консервативного иудаизма в США, который создавался как своего рода компромисс между ортодоксальным и реформистским иудаизмом для евреев — выходцев из России. Уже в достаточно зрелом возрасте, а всего прожил он сто один год, Каплан создал еще одно течение — реконструкционизм. Каплан написал знаменитую работу «Иудаизм как цивилизация», где доказывает, что еврейский народ, подобно другим народам, создал свою уникальную цивилизацию.

Несмотря на то что Каплан сам был раввином и за многие годы преподавания в Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке возвел в духовный сан тысячи раввинов, он понимал, что в наши дни традиционная религия не может оставаться главным фактором, объединяющим еврейский народ. При этом он всегда подчеркивал, что еврейская цивилизация и ее духовные ценности (политические, общественные, этические и эстетические) тесно связаны с традиционным, в том числе религиозным, восприятием. Но эти ценности неизбежно развиваются, обновляются сами и обновляют евреев, их отношения между собой и с окружающим миром. Так вот, Каплан считал, что, помимо священных текстов, ритуалов и традиций, одной из основных ценностей, объединяющих еврейский народ, является чувство сопричастности индивида к коллективному сознанию народа, его истории, культуре, традициям. Именно это мироощущение он и называл Jewish Peoplehood.

При этом Мордехай Каплан отрицал понятие «избранный народ», возможно, в пику любым расовым теориям. Одним из изменений, внесенных им в свой молитвенник и вызвавших споры среди религиозных евреев, стала переработка молитвы-благословения «Кидуш». В традиционном тексте молитвы евреи благодарят Б-га, «который избрал нас из всех народов», в молитвеннике же Каплана вместо этого сказано: «Кто возвел нас к служению Тебе». Возмущенная изменениями, внесенными Капланом в этот текст, группа ортодоксальных раввинов отлучила его от общины и публично сожгла его молитвенник.

Должен признаться, что меня всегда привлекали люди, находившие мужество и силы отстаивать свои взгляды вопреки многовековой традиции и мнению большинства.

Именно понятие Jewish Peoplehood стало стратегией и идеологией фонда «НАДАВ», про который я расскажу ниже.

Увы, если на иврит Jewish Peoplehood еще смогли перевести как «амиют», то в русском языке точного и емкого аналога найти не смогли. Английский суффикс «-hood» похож на русский суффикс «-СТВ-»: материнство, отцовство, братство, — но все-таки означает скорее состояние, чем восприятие и действие. Существует еще такое традиционное выражение «быть евреем». Оно предполагает не только соблюдение заповедей, но и признание себя частью еврейского народа и готовность жить и действовать ради него. Это очень емко сказано в Талмуде: «коль Исраэль арэвим зэ бэзэ», что можно перевести как «все евреи отвечают друг за друга», или, иначе говоря, «один за всех — и все за одного».

Впрочем, в наши дни приходится защищать само понятие «еврейский народ». Противников этого термина мы можем найти как в правом, так и в левом лагере. Например, многие ультра-ортодоксальные евреи считают, что еврей — это прежде всего человек, ревностно соблюдающий библейские заповеди. И именно себя, в отличие от светских евреев, они считают «избранным народом».

С другой стороны, есть и те, кто отрицает само понятие «еврейский народ». Так, в 2008 году вышла в свет и быстро стала международным бестселлером книга бывшего израильского коммуниста профессора Шломо Занда «Кто и как изобрел еврейский народ», в которой он страстно пытается доказать, что еврейская история — это миф, а понятие «еврейский народ» не более чем идеологический и пропагандистский штамп. Увы, в этом он перекликается с товарищем Сталиным, который еще в 1913 году в статье «Марксизм и национальный вопрос» отказывал евреям в праве называться нацией и смеялся над понятием «общность еврейской судьбы».

Я категорически не согласен с подобным подходом. Да, на протяжении веков, если не тысячелетий, мы были разбросаны по всему миру и у нас не было своего государства. Мы были вынуждены приспосабливаться к окружающей нас культуре других народов, мы говорили на разных языках, по-разному одевались, по-разному выглядели. Наше многообразие, которое я считаю благословением, а не проклятием, особенно наглядно проявляется в Израиле — от привычек вести себя в обществе до кулинарных предпочтений.

При всем при этом я верю, что мы были и остаемся единым народом.

Нас объединяла не только Тора и традиции, но и иврит, который сохранялся практически во всех общинах как священный и литературный язык, а также система ценностей, или ментальность, к которой можно отнести предприимчивость, любопытство, трудолюбие. В этой системе огромная роль отводилась образованности и начитанности. Можно вспомнить и заповедь пидион швуим (выкуп пленных), которая обязывала евреев выкупать своего единоверца, захваченного в плен во время войны, попавшего в руки работорговцев или разбойников либо несправедливо удерживаемого властями в заключении. Наши мудрецы считали эту заповедь одной из священнейших. Можно приводить много примеров исполнения этой заповеди в древности и в Средневековье, но я хочу подчеркнуть, что и в наши дни именно она стоит за кажущимися кому-то «нерациональными» решениями израильского правительства, которое, например, согласилось обменять сержанта Гилада Шалита, в течение пяти лет находившегося в плену у боевиков ХАМАСа, на 1027 палестинских террористов.

И еще нас объединяла мечта: каждый год на протяжении веков евреи во всех общинах — от Китая и Индии до Дикого Запада — завершали пасхальную трапезу словами «В будущем году в Иерусалиме». Мои предки в белорусских местечках тоже повторяли эту фразу из года в год. И вот их мечта сбылась: в XX веке было построено Государство Израиль, и населяют его среди прочих потомки тех самых белорусских евреев.

Впрочем, как это часто бывает, осуществление самых возвышенных мечтаний и целей не влечет за собой автоматического разрешения всех остальных проблем.

Так, выяснилось, что в современном Израиле религия не столько объединяет, сколько разъединяет еврейский народ, а политическая деятельность религиозных партий только усиливает отчужденность светского населения от религиозного. В любом демократическом обществе есть напряженность в восприятии друг друга между богатыми и бедными, но в Израиле к этому добавляется еще и напряженность между выходцами из разных стран.

Нас, несомненно, объединяет коллективная память о жертвах среди еврейского народа. В Израиле во время всех религиозных праздников (за исключением Судного дня[99]) вы найдете открытые магазины, работающие кинотеатры, кафе и рестораны; но два вечера в году — накануне Дня памяти павших в войнах Израиля и жертв террора и Дня катастрофы и героизма восточноевропейского еврейства — абсолютно все будет закрыто.

Существует также непростая проблема взаимоотношений между израильтянами и евреями, живущими в других странах. Пожив немного на Земле обетованной, я стал замечать определенный эгоцентризм коренных израильтян. По отношению к евреям галута (ивр. диаспора) они — немного высокомерны и зачастую ожидают от них безусловной поддержки Израиля. Мне показалось, что внутри израильского общества иногда недооценивают смысл и силу понятия «еврейский народ», половина которого живет за пределами страны.

Впрочем, и в диаспоре для многих евреев Израиль — это зачастую малознакомое, а иногда и чуждое государство.

Парадоксально, что с внешней, нееврейской точки зрения мы представляемся единым и сплоченным народом. Антисемиты при этом говорят о международном сионистском заговоре, а филосемиты — об особо талантливом «избранном народе». Но когда начинаешь погружаться в эту тему, изнутри видишь сплошные конфликты. Впрочем, будучи оптимистом, я считаю, что эти противоречия — признак того, что организм жив и постоянно развивается.

Чем больше я понимал глубину противоречий, разрывов внутри еврейского народа, тем больше значения придавал идее его сплочения.

Я оказался в Нью-Йорке в сентябре 2010 года, когда бывший тогда президентом Ирана Махмуд Ахмадинежад, неоднократно заявлявший, что сионистский режим надо стереть с лица земли и что Холокоста не было, впервые приехал на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. И я видел, как все подступы к штаб-квартире Организации Объединенных Наций заняли евреи с лозунгами «Долой Ахмадинежада из ООН!». Тысячи, десятки тысяч — пережившие Холокост старики и ни разу не бывавшие в Израиле подростки. Одни в кипах, другие в галстуках, третьи с татуировками. И хотя я лично не участвовал в демонстрации, до сих пор помню это ощущение: нас не шесть — нас тринадцать миллионов[100]! Нас много!

Именно это понимание важности еврейской солидарности, чувство принадлежности к единой судьбе определило выбор первых проектов, которые начал поддерживать новый фонд.