Оставаясь в меньшинстве

Глава 8. Марш энтузиастов

В своих мечтах мы были не одиноки. В те годы в СМИ начали выходить в большом количестве статьи экономистов и социологов, которые объясняли, что для построения нового общества, где не будет никакого дефицита, надо сломать «командно-административную систему», которая была основой экономики в СССР, и разрешить частную предпринимательскую деятельность. Статьи эти были популярны не менее исторических материалов о преступлениях сталинизма или печатавшихся на страницах журналов еще недавно запрещенные произведения Солженицына[35], Шаламова[36], Аксенова[37]…

Конец 80-х годов в СССР был эпохой информационного потопа, обвала, водопада. Практически во всех журналах, газетах, на телевидении, радиостанциях (в том числе и иностранных, которые перестали глушить) каждый день появлялась новая и сенсационная для советских граждан информация из области истории, социологии, экономики, искусства, литературы. Удивительно, но в последние годы коммунистического режима средства массовой информации стали просветителями советского народа, замордованного многолетней пропагандой. Не то что сейчас в России, когда телевидение и газеты превратились в пропагандистскую машину путинского режима, доходящую в своей промывке мозгов до настоящего мракобесия.

Жить было очень интересно, и хотя я работал с утра до вечера, но всегда старался прочитывать хотя бы самые интересные статьи и следил за переводами деловой литературы. Тогда же я открыл для себя новую профессию — паблик рилейшнз, которую теперь мы также знаем как «связи с общественностью», а тогда таких понятий вообще не существовало.

Но между массовым читателем этих разоблачительных и просветительских статей и нами была большая разница. Они читали, изумлялись, негодовали и… оставались в своих организациях и институтах, но мы-то работали! И, в отличие от популярных авторов, считали себя не теоретиками, а практиками, на деле ломающими ту самую командно-административную систему и строящими новое общество изобилия. То, что в процессе этого слома мы богатели, лишь подтверждало выводы экономистов об эффективности частного предпринимательства.

Увы, частный бизнес не стал уделом многих. Дела в стране ухудшались.

Все началось с благих намерений. В январе 1986 года Горбачев объявил о начале антиалкогольной кампании. Алкоголизм действительно был страшной проблемой Советского Союза, и с этим надо было что-то делать. Но, как говорил российский премьер-министр Виктор Степанович Черномырдин в 1990-е, «хотели как лучше, а получилось как всегда». Чем труднее становилось купить водку и вино, тем больше самогона начал производить находчивый советский человек. И с полок магазинов стали исчезать продукты, из которых его можно было «гнать». Сначала исчез сахар, потом сахаросодержащие продукты, а затем — самые неожиданные товары, из которых уж точно нельзя было производить спиртное, например мыло и сигареты. С 1989 года в СССР впервые за много лет стали вновь вводить талоны — на водку, сахар, сигареты и многое другое.

Но дефицит продуктов был не единственной проблемой. В «братских» советских республиках, как тогда именовались все входящие в состав СССР республики, начали стихийно зарождаться национальные движения. В Прибалтике народные фронты выступали за отделение этих республик от СССР, а на Кавказе и в Средней Азии мирные демонстрации стали перерастать в погромы, резню и локальные войны.

«Дружба народов» и «пролетарский интернационализм» превращались в фикцию.

Появилось свое русское националистическое движение и в России — общество «Память». Формально оно возникло в 1980 году и сначала декларировало приверженность защите памятников русской культуры, но в 1986–1987 годах лозунги за возрождение русской культуры быстро сменились откровенной антисемитской пропагандой. Популярность «Памяти» росла, и в 1988 году по Москве и Ленинграду поползли слухи о готовящихся еврейских погромах.

Лично я относился и к этим слухам, и к самой «Памяти» достаточно спокойно. Считал ее активистов маргиналами, а происходящее — закономерными издержками гласности и перестройки. Так и должно быть при свободе слова. Но многие мои соплеменники были явно напуганы, благо перед глазами стояли кадры армянской резни в азербайджанских Баку и Сумгаите, и они начали собираться в дорогу: кто в Израиль, кто в США… Впрочем, для большинства советских евреев было не так важно куда, главное — чтобы поскорее отсюда.

К осени-зиме 1989 года еврейская эмиграция стала массовой, ее волной уже были захвачены мои друзья по институту, просто знакомые и дальние родственники. Но я даже не рассматривал такой вариант. Искренне верил, что мое место здесь, а наше дело, которому я служу, будет только расти и развиваться.

В конце 1988 года Ходорковский выступил с новой, совершенно революционной по тем временам инициативой: он предложил нам создать банк! Идея всем понравилась, но, когда уже в 1989 году мы начали ее вплотную обдумывать, оказалось, что денег, которые принадлежали свежеобразованному объединению МЕНАТЕП, не хватало для этого. Тогда Ходорковский собрал топ-менеджеров компании и предложил тем, кто готов был рискнуть, вложить свои собственные средства, а тем, кто не готов, — забрать свою долю из МЕНАТЕПа и покинуть его с миром. Половина нашей команды, включая меня, решила рискнуть, и мы вложили в будущий банк все свои сбережения. Другие забрали свои доли и отправились в одиночное плавание.

Так появился один из первых фактически частный «Коммерческий инновационный банк научно-технического прогресса (КИБ НТП)». И начал зарабатывать: мы размещали у себя счета предприятий, выдавали кредиты, получили разрешения на валютные операции, финансировали торговлю компьютерами.

Через полтора года с момента возникновения у Михаила идеи о банке, 14 мая 1990-го, в Исполкоме Моссовета было зарегистрировано Межбанковское объединение «МЕНАТЕП». Генеральным директором объединения стал двадцатисемилетний Михаил Ходорковский. К концу 1990 года капитал банка превысил миллиард рублей.

По мере того как наше объединение росло, расширялось и приобретало репутацию солидного предприятия, менялся и наш личный статус. Полагаю, что партийной номенклатуре, выступавшей за кардинальные изменения страны, мы казались олицетворением нового поколения строителей будущей жизни. Вскоре, в том же 1990 году, Ходорковский и я стали советниками Ивана Силаева, занимавшего тогда пост премьер-министра РСФСР.

Несомненно, это была история подлинного успеха — и экономического, и политического. Мы начали встречаться с элитой СССР, я лично познакомился с Борисом Николаевичем Ельциным, который произвел на меня огромное впечатление и своей харизмой, и нетипичным для номенклатуры умением выслушивать собеседника. Ходорковский один раз ходил с идеей экономической реформы к Горбачеву, понравился ему. Михаил Сергеевич сказал: «Умный парень». Мы бывали в Верховном Совете СССР, в 1989 году присутствовали на Первом Съезде народных депутатов СССР, который стал одним из главных политических событий того времени и своего рода кузницей кадров новой России. Именно там сложилась Межрегиональная группа депутатов, представлявшая фактически оппозицию старому режиму. Мы познакомились с лидерами перестройки — Юрием Афанасьевым[38], Гавриилом Поповым[39], Андреем Дмитриевичем Сахаровым[40], Анатолием Собчаком[41] и многими другими, чьи имена были на слуху у каждого. Позже со многими из них мы стали друзьями и коллегами, как с Поповым и Афанасьевым. А вот к академику Сахарову я так и не рискнул подойти. Я понимал масштаб этого человека, испытывал к нему чувство глубочайшего уважения, и мне до сих пор стыдно вспоминать, как Горбачев фактически поддерживал травлю Сахарова со стороны разных номенклатурщиков.

Естественно, политически мы считали своими союзниками «прорабов перестройки». Когда 19 августа 1991 года по телевидению объявили о введении в СССР чрезвычайного положения, а по существу — об отстранении президента РСФСР Ельцина и его правительства от власти и возвращении в коммунистическое прошлое, мы с Ходорковским без колебаний поехали в штаб Ельцина, который возглавил борьбу с ГКЧП[42] в Белом доме[43], и провели там все три дня — до завершения фарсового путча. Мы были уверены, что должны находиться именно там.

Кстати, мы очень хорошо представляли, что могли сделать с нами гекачеписты[44], если бы путч удался. Не стоило забывать, что хотя в СССР уже несколько лет де-факто существовал «бизнес», до 5 декабря 1991 года в Уголовном кодексе сохранялась статья 153, по которой «частнопредпринимательская деятельность» могла быть наказана ссылкой или лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества. Мы это знали с первых дней существования МЕНАТЕПа, но продолжали работать. Когда было объявлено чрезвычайное положение, мы трезво рассудили, что нас могут использовать как пешек в будущем суде над демократами: дескать, вот они, союзники и советники «демократов» — банкиры и нувориши, а по существу, обычные уголовники! Нам было известно, что на нас уже собрали целое досье. Кого тогда волновало бы, что за свою работу в правительстве мы не получили ни копейки и не просили от него никакой финансовой поддержки?

Так что победа Ельцина в борьбе с консерваторами, без сомнения, стала и нашей победой. Мне кажется, что первые дни после путча были лучшими в истории России.

Мы чувствовали себя триумфаторами, мы гордились собой за то, что не испугались танков, и гордились танкистами, которые не стали в нас стрелять. Ведь из всей многомиллионной армии коммунистов никто, ни один человек не вышел защищать коммунистический режим! Значит, сама история была на нашей стороне.

Но впереди была постоянно меняющаяся и приносящая все новые сюрпризы жизнь. В начале декабря 1991 года мы узнали о соглашении, подписанном в Беловежской пуще тремя лидерами — РСФСР, Украины и Белоруссии, — о роспуске СССР и создании Содружества Независимых Государств. Конечно, это не было полной неожиданностью, к тому все шло довольно давно: прибалтийские республики официально говорили об отделении еще с 1989 года, а Грузия не могла простить разгон демонстрации в Тбилиси в 1988-м, когда против митингующих применили саперные лопатки… И все же известие об этом вызвало у меня какую-то горечь и досаду. Опять, подумалось мне, начальство все решило междусобойчиком, запершись от народа в какой-то партийной здравнице-резиденции. Хотя на мартовском референдуме 1991 года более семидесяти пяти процентов принимавших в нем участие проголосовали за сохранение Советского Союза!

25 декабря 1991 года Горбачев выступил по телевизору и заявил о прекращении своей деятельности на посту президента. На следующий день страна, в которой я родился и вырос, за которую сражались мои деды и на которую честно трудились мои родители, перестала существовать. Надо признаться, что ни я, ни большинство населения теперь уже бывшего СССР не восприняли это как «крупнейшую геополитическую катастрофу XX века»[45]. Просто не до того было. Дело надо было делать.

В 1992 году в РСФСР началась приватизация, и мы решили попробовать свои силы в новой для нас области. Мы начали приобретать заводы и фабрики. Мы становились настоящими капиталистами. Такую возможность мы получили потому, что имели деньги для приобретения приватизационных ваучеров[46] и желание реформировать социалистические предприятия в рыночные.

В том же году в июне вышла в свет небольшая книжка «Человек с рублем». Появилась она потому, что я к тому времени решил изложить наше видение тогдашнего положения страны, представление о перспективах и путях ее развития. Я пригласил журналиста газеты «Правда» Геннадия Вохмянина, который провел серию интервью с Ходорковским и со мной на самые животрепещущие темы той революционной эпохи и подготовил эту публикацию. Читатель того времени однозначно воспринимал название книги как аллюзию на старый советский фильм «Человек с ружьем» — о революционном солдате, олицетворявшем новый класс, пришедший к власти под руководством большевиков в 1917 году. Теперь, в 1992 году, после распада СССР, мы себя ощущали новым классом, призванным строить новую Россию. Вот как отозвалась бизнес-газета «Коммерсантъ», появившаяся в стране только в 1989 году, на эту книгу: «Неортодоксальная идеология авторов, будоражащая невиданной доселе апологетикой капитализма, бросает вызов инертному общественному мнению».

Книга эта представляла собой настоящий гимн капитализму, своего рода либеральный манифест. И в то же время это был рассказ о том, как менялись наше мировоззрение и наша идентичность. Позволю себе привести две цитаты:

«Мы оба прозревали трудно. Оба технари, привыкшие к доказанности и красоте формул. А коммунистические убеждения из логики не выводились, зачастую противоречили и ей, и опытным фактам. Тем более — тезис о преимуществе социализма перед капитализмом. Это была гипотеза, без доказательств, переведенная приказным порядком в ранг аксиом. И гипотеза не выдержала проверки практикой».

«Богатство дает свободу выбора, богатство раскрепощает. Богатство позволяет выбраться из плена обезличенности, иметь то, что отвечает твоим индивидуальным склонностям».

Я прекрасно понимаю, какую злобу и раздражение могла вызвать эта книга в том же 1992 году. В России никогда не любили богатых. При царе не любили купцов, банкиров, зажиточных крестьян, предприимчивых сограждан. В глазах обывателей они были мироедами, жуликами, разбогатевшими на обмане доверчивых обывателей.

Старая русская пословица «от трудов праведных не наживешь палат каменных» точно отражала отношение русского народа и к чужому богатству.

Пословица эта родилась до революции, а в Советском Союзе гражданам десятилетиями внушалось, что богатые люди — идеологические враги, что быть богатым — стыдно. Более того, практически все формы предпринимательства считались уголовными преступлениями. За перепродажу джинсов можно было угодить в тюрьму на несколько лет.

Капиталистическое общество, каким его представляли коммунисты, было миром зла и эксплуатации человека человеком, источником всех войн и бедствий на планете. Это был уходящий реакционный мир, на смену которому шло прогрессивное социалистическое общество. В будущем капитализму не было места!

Еще совсем недавно, в 1987 году, вообще никто не говорил об отмене социализма — провозглашалась необходимость возрождения «ленинских норм», в крайнем случае проведение реформ, подобных послереволюционному НЭПу[47], и расширение кооперативного движения. И вдруг, буквально спустя пару лет, все поменялось! Привычная картина мира перевернулась: раньше мы строили коммунизм и соревновались с капиталистическим обществом — и вдруг теперь строим капитализм! Только стройка эта выходит боком миллионам бывших советских граждан, которые искренне верили, что как только уйдут коммунисты, то со свободой придет и изобилие. И вот свобода настала, но вместо изобилия пришли гиперинфляция, безработица, бандиты и «новые русские»[48].

Экономические реформы правительства Гайдара[49] тяжело ударили по большей части населения России.

Сейчас, по прошествии тридцати лет, легко называть 90-е годы «лихими», ругать правительство Гайдара за черствость и невнимание к нуждам простых людей, за ошибки в проведении приватизации и многое-многое другое. Но при этом нельзя забывать, что перед новым поколением реформаторов, а я отношу и себя к таковым, стояла колоссальная задача слома старого, ржавого, неэффективного экономического механизма и построения нового. Буквально на ходу. И этот процесс перехода от социализма к капитализму в 1990-х оказался гораздо менее кровавым, чем революция и Гражданская война в период 1917–1922 годов.

После проведения первых реформ законы капитализма заработали достаточно быстро. В магазинах и киосках появилась еда, за которой совсем недавно граждане стояли в диких очередях, сжимая в руках талоны-карточки. Впервые за много десятилетий открылись границы и можно было ехать куда хочешь, не спрашивая разрешения в райкоме партии. Была проведена приватизация государственного жилья, и миллионы граждан стали обладателями недвижимости. Для меня это было временем свободы, когда (в отличие от нынешней России) каждый день что-то разрешалось, а не запрещалось.

Недавно я перечитывал «Человека с рублем». Конечно, во многом тот манифест был эмоциональным, наивным, а порой и эгоистичным, но ведь это был своего рода опыт откровенного самоанализа нашего нового «я». И, если на то пошло, за прошедшие с того времени почти тридцать лет мои убеждения не сильно изменились. Мой последующий жизненный опыт только укрепил меня в вере в приоритет свободы личности. Несомненно, сегодня я гораздо лучше понимаю многогранность жизни и вряд ли был бы столь же категоричен в некоторых высказываниях. Но я по-прежнему считаю, что смысл жизни — в том, чтобы жить свободно.