Осторожный убийца

Глава 6

«Я рассказал ей, что вы убежали из армии…»

Я ехал по автостраде, соединявшей Милан с Сесто-Календо, и перебирал в памяти события прошлых лет. Вспоминал, как я оказался в Италии.

Мне никогда не забыть день – двадцать третье апреля тысяча девятьсот сорок пятого года. Через два дня после освобождения Болоньи, когда американские и британские войска заняли плацдарм в долине По, началось настоящее мародерство.

Моя часть, около ста пятидесяти человек, была отведена за линию боев для перегруппировки. Мы заняли крошечную деревушку на берегу Рено примерно в двадцати километрах от Прадуро-Сассо.

Тогда большинство из нас считали, что через несколько дней закончится война. В боях, в которых была задействована моя часть, нас изрядно потрепали, и мы мечтали об отдыхе, и перегруппировка войск как нельзя была кстати.

В этот похожий на другие дни день я вместе с двумя сержантами купался в реке, когда лейтенант Ролинс спустился на берег и помахал нам рукой.

Мы любили Ролинса, большого, сильного весельчака. Он, хотя и держал нас в строгости, но временами проявлял прямо-таки трогательную заботу о каждом, а в тяжелых боях всегда шел впереди на три прыжка и никогда не оглядывался назад, пошли ли мы за ним, он был уверен, что мы никогда не подведем его. У нас за плечами было шесть месяцев тяжелых боев за хребты Италии, пройденных с ним вместе, и, конечно, он устал и был вымотан не меньше нашего.

Я подплыл к берегу и, нащупав ногами дно, встал, стряхивая стекающую с волос воду.

– Извините, наверное, я нарушаю ваши планы, сержант, – сказал он с иронией, – но вы мне нужны. Предстоит интересное дельце!

– Это хорошо, лейтенант, – ответил я и начал карабкаться на берег.

Он нагнулся и подал мне руку: в Ролинсе не было никакого офицерского чванства, он обладал редким талантом общаться со всеми как с равными, тонко соблюдая при этом определенную дистанцию.

– Одевайтесь, сержант, – сказал он. – Мы с вами отправляемся в штаб-квартиру.

Пока я вытирался и одевался, он прилег на траву и натянул на глаза кепи.

– Вы говорите по-итальянски, не так ли?

– Да, сэр.

– Хорошо?

– Как и по-английски. Ребенком десять лет жил во Флоренции.

– Как это случилось? – спросил он, с интересом взглянув на меня из-под кепи.

– Я родился во Флоренции. Мой отец был художником, не самым крупным, но достаточно известным. Когда мне было десять лет, умер его брат и оставил ему дом в Кармеле, штат Калифорния. Мы оставили Флоренцию и поселились в Кармеле, но итальянский я никогда не забывал!

Он кивнул:

– Хорошо знаете Флоренцию?

– Я жил там два года в тридцать четвертом. Изучал архитектуру. Да, пожалуй, я знаю ее достаточно хорошо.

– А как насчет Рима и Венеции?

– И там не потеряюсь. А в чем дело, лейтенант? Он щелчком сбросил сигарету в реку.

– Умеете водить машину?

– Да, я уже несколько лет вожу машину.

– Как вы думаете, вы смогли бы работать гидом? Вы сможете отвечать достаточно квалифицированно на самые разные вопросы, связанные с искусством и историей?

– Думаю, справился бы с этим, – ответил я, недоумевая, о каком задании он мне говорит. – Я наизусть знаю весь путеводитель по Италии и уверен, что гиду большего знать и не надо.

– Ну, пока все, – сказал, поднимаясь, Ролинс.

– Что я должен делать, лейтенант?

– Вам поручено сопровождать генерала Костэйна в его экскурсии по Флоренции, Риму и Венеции. Приступите завтра.

Я недоуменно уставился на него:

– А боями в этой стране генерал не интересуется?

Ролинс слегка улыбнулся:

– Он в отпуске по болезни. И лучше бы ему не слышать подобных разговоров. – Он покачал головой. – Сержант, это задание не покажется вам легким! Если бы это было в моей власти, я ни за что не отправил бы никого из моих людей, но приказ из штаб-квартиры, и генерал просил прислать именно вас.

– Что он за человек?

– Замечательный, я бы сказал, оригинальный чудак. Вы скоро сами в этом убедитесь! У него очень своеобразное представление о том, как солдату надлежит выглядеть и поступать. Я, конечно, выдам вам самую лучшую форму, но вы и сами должны постараться и быть безупречны; когда я говорю “безупречны”, значит – безупречны. Он видит все, проверяет, насколько тщательно отполированы голенища ваших сапог и, если…, спаси вас Бог!

– Скажите, лейтенант, я не сошел с ума? Вы ведь не предлагаете мне чашечку кофе? Ролинс усмехнулся:

– Нет, это не чашка кофе, а может быть, даже кое-что покрепче! Это тот случай в вашей жизни, – когда есть реальная возможность сделать карьеру военного. Посмотрите еще раз путеводитель, потому что если вы дадите генералу не правильный ответ, то получите представление об атомной бомбе, сброшенной на вашу голову.

– Вы говорите так, словно отправляете меня на каникулы!

– Когда вы вернетесь, я предоставлю вам небольшой отпуск: наверняка вы будете в нем нуждаться. Пойдемте, надо подготовить ваши бумаги. Вы обязаны доложиться в Болонье в десять ноль-ноль завтра утром. У вас не так уж много времени.

Штаб генерала Костэйна в Болонье находился на Виа Рома, рядом с железнодорожной станцией.

На следующее утро в десять ноль-ноль я представился майору с серым лицом. За время моей службы мне довелось побывать во многих штаб-квартирах, но такой чистоты и такой шикарной я никогда не видел.

В отполированных полах можно было увидеть свое отражение. Медные дверные ручки блестели, словно алмазные. Огромный, плечистый сержант открыл передо мной дверь, взявшись за отшлифованную дверную ручку листом белой бумаги, на мгновение прикрывшим ее блеск. Офицеры, сидевшие за письменными столами, выглядели так, будто с них только что сдернули целлофановую обертку. Никто не сидел развалясь: все держались прямо, как всадники на конях во время парада.

Серолицый майор изучал мои документы так тщательно, словно его жизнь зависела от того, найдет ли он в них ошибку. Потом он поднял на меня утомленные глаза и оглядел всего дюйм за дюймом, словно под микроскопом отыскивал невидимых микробов.

– Повернитесь, – приказал он.

Я сделал поворот, прямо-таки чувствуя, как его пристальный взгляд ощупывает дюйм за дюймом мою спину.

– Хорошо. Спокойнее, сержант. Я повернулся, в соответствии с уставом шаркнул подошвой и застыл, глядя поверх его головы.

– Вы знаете ваши обязанности?

– Да, сэр.

– Что?

– В одиннадцать ноль-ноль я должен сопровождать генерала Костэйна во Флоренцию в “Гранд-отель”. Мы пробудем во Флоренции четыре дня, потом отправимся в Рим, остановимся на двое суток в Сиене в отеле “Континенталь”, потом на трое – в Риме в отеле “Флора”. Из Рима я сопровождаю генерала в Венецию по маршруту: Терни – Фано – Равенна – Феррара – Падуя. В Венеции мы остановимся на четверо суток в отеле “Лондра”, а потом вернемся в Болонью. Прибытие восьмого мая.

Майор почесал свой длинный нос и кивнул.

– Все правильно, сержант. Генерал скажет вам, что он хочет увидеть во Флоренции.

– Да, сэр.

– За штабом во дворе вы найдете машину генерала. Шофер Хеннеси как раз ею занимается, поэтому сейчас пойдите и осмотрите автомобиль и поговорите с Хеннеси. Он введет вас в курс дела и расскажет вам все, что надлежит знать. Вернетесь сюда и доложите в десять пятьдесят пять.

– Да, сэр.

Я отдал честь, развернулся и вышел строевым шагом. По дороге к выходу я поймал взгляды офицеров, сидевших за столами, они смотрели на меня с таким, трагическим видом, будто я умирал от оспы.

Я нашел машину Хеннеси во дворе штаба, где он укладывал вещи в багажник громадного “кадиллака”. Хеннеси был высоким, поджарым мужчиной с абсолютно невозмутимым лицом и глазами жесткими, как кремень.

– Вы водитель? – спросил он, тоже подвергнув меня тщательному осмотру сверху донизу.

– Да.

– Вы полюбите ее, – сказал он. – Взгляните теперь на это. – Он приподнял темную кожаную сумку, и на ее полированной поверхности отчетливо, как в зеркале, я разглядел свое лицо. – Ручная полировка. – Хеннеси подошел и с ненавистью, которая заставила меня содрогнуться, произнес:

– Пять таких штуковин. Два часа в день требуется, чтобы содержать их в таком виде. Я знаю, сам полировал. Но генерал хочет, чтобы все было именно так, и для того, чтобы они сохраняли такой вид, их нужно полировать каждый день до потери пульса.

– Вы хотите сказать, что в мои обязанности входит полировка сумки и чемоданов? – Подобная перспектива вызвала во мне злость.

– Будете полировать, если хотите жить! – Хеннеси повернулся и положил сумку в багажник так осторожно, точно это была яичная скорлупа. – Следить за машиной – вторая ваша обязанность, которую вы должны выполнять с особой тщательностью, пользуясь для полировки только полиролью. Каждый раз, когда вы будете останавливаться, чтобы генерал поел или облегчился, вы должны полировать машину. Понятно? Он не выносит грязных машин и все время следит за этим! Сколько раз мне приходилось одной рукой есть, а второй полировать этого сукина сына. Не забывайте о пепельницах. Если генерал, влезая в машину, почует хотя бы запах в пепельницах, то сделает запись в своей маленькой книжечке.

– Какой книжечке?

Хеннеси аккуратно сплюнул на бетон, потом тщательно растер плевок.

– Вам следует знать об этой книжке: обо всем, что происходит, генерал записывает в свою книжку. Все, что вы упустили, – грязные пятна, любая небрежность, любая ошибка – заносится в эту маленькую книжечку. Потом он с соответствующими указаниями передает ее майору Кею, и вы получаете наказание. Я схватил три дня ареста за эти пепельницы.

Я обозревал огромное блистающее поле моей будущей деятельности, и мое сердце замерло.

– Вы бываете в увольнении? – спросил я.

– Я? – Холодное, гранитное лицо Хеннеси на какое-то мгновение расплылось в подобии улыбки. – Это мой первый отпуск за четыре месяца службы у генерала, и я собираюсь насладиться им в полную силу. Теперь это все ваше, сержант, и надеюсь, что вы будете наслаждаться так же, как собираюсь наслаждаться я. Не знаю, как и что у вас получится, но у меня наслаждение будет.

Я открыл дверцу машины и проверил все внутри салона. Это был самый прекрасный автомобиль, какие я когда-либо видел. В нем было все: от зеркал в дверцах с электроприводом до коктейль-бара.

– Генерал действительно так жесток, как о нем говорят? – безнадежно спросил я.

– Нет, еще хуже! – сказал Хеннеси. – Знаете, что ставит меня в тупик?

– Что?

Прежде чем сказать, Хеннеси украдкой огляделся:

– Как он еще прожил так долго? Не понимаю, почему его до сих пор не пристрелили! – Он с надеждой смотрел на меня. – Вы пробудете с ним пятнадцать дней. Только он и вы. И никого больше, удобный случай, чтобы пристрелить его. Может быть, вы тот, у кого хватит мужества сделать это? Может быть, на четырнадцатый день вам станет невмоготу, и вы всадите нож в этого ублюдка. Сделайте это, сержант, и каждый, от полковника, до меня, рядового, будет молиться Богу, чтобы он возвел вас в ранг святого!

– Я не боюсь того, что легко, – усмехнулся я. – Мне уже выпало служить в части, которой командовал Паттон. Никто не сравнится с ним по жестокости.

Хеннеси уставился на меня:

– Паттон? Вы считаете его жестоким? Я не ослышался?

– Он жесткий генерал: не встречал никого жестче.

– Ну, тогда у вас впереди прекрасное развлечение! – мечтательно произнес Хеннеси. – Вы так наивны! Паттон! Ха! Это самое смешное, что я услышал. Извините меня, сержант, что я смеюсь!

– Майор сказал, что вы введете меня в курс дела и расскажете все о моих обязанностях, – сказал я холодно. – Это все или есть еще что-нибудь?

Хеннеси достал из кармана сложенный лист бумаги:

– Я отдаю вам вот это. Ошибетесь хотя бы в одном из этих пунктов, сержант, и вы потеряете ваши нашивки. Теперь слушайте. Вы должны будить генерала в семь, ни секундой раньше, ни секундой позже, он обязательно сверяет по часам. Все его вещи должны быть готовы. Следите за обувью. Он любит до блеска отполированные голенища, вы должны выдергивать шнурки каждый раз, когда чистите обувь. Если он обнаружит ваксу на шнурках, то разозлится. Генерал любит, чтобы вода в его ванне была точно шестьдесят пять градусов по Фаренгейту, то есть восемнадцать градусов по Цельсию, а если вам еще не приходилось наспех готовить воду очень точной температуры, то у вас впереди очень приятные минуты. – Хеннеси заглянул в свои записи и хитро мне подмигнул. – Перед сном генерал укладывает свою вставную челюсть в коробочку. Вы должны ее чистить. Это еще одна из его причуд. Ни пятнышка, ни крапинки, иначе запись в маленькую книжку. Кофе, в чашке ровно на два пальца, и один ломтик тоста должны быть готовы как раз к тому моменту, когда он выйдет из ванной. Кофе должен быть восемьдесят градусов по Фаренгейту, или швырнет его через всю комнату в стену, которую вам потом придется чистить. Вы должны выходить, когда он одевается, и, стоять за дверью. Когда он оденется, он позовет вас, но позовет только один раз, так что лучше стоять прижав ухо к двери и слушать, потому что зовет он негромко. Генерал скажет свои планы на день, и скажет это только один раз. Записывать не разрешается, вы должны выслушать и запомнить. Или запись в книжке. Когда он не ходит по комнате, стойте и смотрите ему в лицо, якобы весь внимание. Он любит, чтобы парни стояли по стойке “смирно”: руки по швам, голова задрана, взгляд прямо перед собой и абсолютная неподвижность. Он любит парней, которые стоят именно так, не забудьте этого, сержант. Говорите только тогда, когда он разрешит; даже если этот Богом проклятый автомобиль охватит пламя, продолжайте движение, пока он не велит вам остановиться! – Хеннеси посмотрел на меня. – Вы все поняли, сержант?

– Понял, – ответил я мрачно.

– По вечерам он любит выпить, и хорошо выпить. – Хеннеси подошел ближе. – Иногда он так набирается, что не понимает, где он. Вот когда он полностью в вашей власти! Вы должны доставить его домой и уложить в постель. Будьте осторожны, когда будете его трогать. Когда он пьян, это настоящий динамит! Я видел, как он ломал парням руки, примерно так же, как вы ломаете спичку, только потому, что парни не успевали достаточно быстро убраться с его дороги. Если он захочет сам вести машину, помолитесь, поскольку это самый сумасшедший водитель в мире, и он никогда не выдает столько проклятий, как в то время, когда держится за руль! Я не могу сказать, что он плохой водитель, но когда он как бешеный несется по узким улицам здешних городков, то это еще та нервная нагрузка! Я взглянул на свои наручные часы. Через две минуты мне следовало доложиться майору Кею.

– Спасибо, вы рассказали мне обо всем, что я должен знать. Даже если половина из рассказанного – ваши фантазии, то мне страшно. Кстати, я надеюсь, что вы хорошо отдохнете и развлечетесь, судя по всему, вы в этом нуждаетесь.

Хеннеси подмигнул мне:

– С этим все о'кей. Моя малышка темненькая, страстная и без комплексов. И я не надеюсь, что выберусь посмотреть на белый свет в ближайшие пятнадцать великолепных дней. В тот же миг, как только вы выкатитесь из Болоньи, я направлюсь прямехонько к моей девочке.

Я влез в машину, объехал здание штаба, подогнал ее к входу, вошел внутрь и доложился майору Кею.

– Стойте возле машины, сержант, – сказал он, поднимаясь. – Генерал будет через две минуты.

Я вышел на улицу. Там стояли четверо полицейских в белых касках, похожие на статуи. Хеннеси стоял возле дверцы машины, вздернув подбородок и застыв намертво. Я встал рядом по стойке “смирно”.

Мы ожидали ровно две минуты. Вышли три офицера: два полковника и майор Кей. Они тоже встали по стойке “смирно” рядом с нами.

Потом вышел генерал.

На нем был серый в клеточку костюм, в руках шляпа с опущенными полями. Я ожидал увидеть его в форме, и его наряд меня удивил.

Это был среднего роста, очень крепкого телосложения, с широкими глыбообразными плечами человек. Лицо цвета красного дерева, большое и мясистое. Рот – одна узкая линия, прямая и невыразительная, как тесьма на рукавах одежды. Глубоко посаженные, водянистые голубые глаза. Абсолютно бездушные глаза, такие же холодные и безразличные, как снег на Эвересте. Он шел по тротуару небрежной походкой, но его глаза ничего не упускали. Они прошлись по мне подобно пламени паяльной лампы. Затем он взглянул на автомобиль. Оглядывал его минуты две, потом медленно обошел вокруг, рассматривая под различными углами. Вернувшись на тротуар, он остановился около меня.

– Сержант Чизхольм? – Голос был мягкий и низкий.

– Да, сэр.

– Давайте взглянем на мотор.

Я поднял крышку капота и отступил на два шага назад.

Он разглядывал мотор так, будто никогда раньше не видел внутренностей машины.

– Это масло, сержант?

Я вынужден был взглянуть дважды, прежде чем различил радужную пленочку масла.

– Может быть, сэр.

Он достал из кармана белый носовой платок и провел им по головке распределителя, а потом показал мне черное пятно на хрустящей белой поверхности.

– Это масло, сержант?

– Да, сэр.

– Кто готовил автомобиль?

– Я, сэр, – отозвался Хеннеси придушенным голосом.

– О да, Хеннеси, опять вы. Удивляюсь, сколько раз я должен вам говорить, что не люблю масла на своем носовом платке. – Он скомкал платок и бросил на тротуар. – Майор Кей! Майор Кей выступил вперед:

– Сэр!

– Пятнадцать суток кухонных работ Хеннеси и отменить отпуск!

– Да, сэр.

Генерал взглянул на меня.

Я открыл дверцу машины прежде, чем он успел что-либо сказать. Он еще раз с любопытством, испытующе взглянул на меня. Я выдержал этот взгляд и не поддался панике. Он понял это. Наклонившись, он залез в машину. Я захлопнул дверцу, скользнул за руль и включил зажигание.

Сзади вполне мягко прожурчало:

– Вперед.

Я выжал сцепление и тронулся от тротуара, краем глаза зацепив двух вытянувшихся по стойке “смирно” полковников и майора Кея.

Последнее, что я увидел, – уже не гранитное, а мраморное, белое, безжизненное лицо Хеннеси.

Мне казалось, что весь путь от Болоньи до Флоренции я проехал в пустом автомобиле: за всю дорогу генерал не сказал ни слова. Однако его присутствие я ощущал все время. Он кашлял, прочищая горло, я нюхал дым его сигареты, слышал шорох, когда он менял позу. Малейший звук с заднего сиденья повергал меня в панику, как игрока на дальнем конце поля, когда подающий запускает крученый мяч. Я не мог представить, в какое состояние придут мои нервы к концу пятнадцати дней, если будет сохраняться такое положение дел.

Мы прибыли в “Гранд-отель”, стоявший на берегу Арно, точно в тринадцать часов. Я выскочил из автомобиля и открыл дверцу прежде, чем машина полностью остановилась. Выходя из машины, он опять бросил на меня испытующий и любопытствующий взгляд.

– Багажом займется носильщик отеля. А вы поставьте машину в гараж, она мне сегодня не понадобится. Комната для вас зарезервирована. После ленча ждите меня возле стойки портье в четырнадцать ноль-ноль.

– Да, сэр.

Я проследил, как он прошел по широкому тротуару и исчез в дверях отеля. Генерал держался прямо, но шел медленно, словно у него что-то болело. Я вспомнил, что лейтенант Ролинс сказал, что у генерала был отпуск по болезни, и удивился, что такое могло с ним произойти.

Я вынул из багажника чемодан и передал носильщику. Потом завел машину в гараж и, прежде чем запереть дверь, придирчиво осмотрел “кадиллак”. Он был весь в пыли, а пол усыпан пеплом бесчисленных сигарет. Пришлось вывести его на улицу. Хотя генерал и сказал, что автомобиль ему не понадобится, он может изменить свои намерения! Я решил потратить половину времени, отведенного для ленча, на уборку в салоне и чистку автомобиля.

Работая с бешеной скоростью, я привел машину в прежний вид, но это заняло у меня не тридцать, а почти сорок минут. Весь в поту, я наконец загнал машину в гараж и запер. Бегом вернувшись в отель, я взял ключ от номера, добрался на лифте до третьего этажа и пробежал по коридору в свой номер.

Это была прекрасная комната с видом на Арно. Моментально сбросив с себя пыльную одежду, я позвонил вниз в бар и заказал в номер несколько сандвичей с колбасой и полбутылки красного вина. К тому времени, когда я заглотил сандвичи, вымылся, почистил форму и оделся, на часах было уже почти два часа. Я подлетел к стойке портье на несколько секунд раньше генерала.

– Пойдемте в бар, – сказал он, – и там решим, что делать дальше.

Мы вошли в бар первого класса.

Там находились несколько штабных офицеров, сидевших над своим кофе и бренди, группка пожилых дам аристократического вида, несколько итальянских бизнесменов и пара генерал-лейтенантов, которые уставились на меня, не веря глазам своим: сержант в баре первого класса “Гранд-отеля”! Неслыханная вещь! Но, увидев генерала, тут же вспомнили о своих неотложных делах.

Генерал сел за стол, а я встал за его креслом, и все это время престарелые дамы и бизнесмены разинув рты разглядывали меня.

– Сядьте, сержант, – сказал генерал. Я сел на краешек кресла.

– У нас четыре дня, – начал он. – Я хочу увидеть как можно больше. Что вы можете предложить?

– Кафедральный собор, Баптистерий и капелла Медичи, безусловно, заслуживают вашего внимания, сэр, – начал я. – Завтра рекомендую осмотреть галерею Уффици и Палаццо-Веккио, а во второй половине дня – дворец Питти и Пьяццале Микеланджело. На следующий день – Санта-Кроче и Баргелло. Во второй половине дня – Сан-Марко, посмотреть фрески Фра Анжелико и поездка по окрестностям города, чтобы осмотреть дворцы. На третий день предлагаю посетить Фьезоле и осмотреть окрестности.

Он кивнул:

– Это, так сказать, культурная программа. А как насчет вечера?

– Все зависит от ваших пожеланий, сэр. Во Флоренции не так уж много мест для ночной жизни: музыкальное кафе, несколько злачных мест и опера. Я знаю пару мест, где показывают голые ноги.

Он неторопливо поднял на меня удивленный взгляд:

– Женщины?

Его вопрос покоробил меня, но я не подал виду.

– Существует только одно место, где есть хоть какой-то шарм. Я сам не бывал, но слышал, что там очень прилично. Остальные – обычные публичные дома, некоторые из них даже опасны.

– В каком смысле опасны?

– В них случаются драки и процветает воровство, сэр!

Он раздвинул губы в ленивой улыбке:

– Я люблю рискованные развлечения, сержант. После дня культурной программы неплохо и расслабиться! Мы посетим парочку этих публичных домов и посмотрим, решится ли кто-нибудь на то, чтобы попытаться разбить мне голову.

– Да, сэр.

Из внутреннего кармана он достал толстенный бумажник и открыл его: он был набит десятитысячными банкнотами.

– Это, по-моему, достаточно убедительно, чтобы затеять что-нибудь, не правда ли, сержант? – Он помахал передо мной бумажником. – Это может вызвать зуд в некоторых пальцах, а?

– Да, сэр.

Он кивнул, выдернул из пачки две купюры и протянул мне:

– Пойдите и купите себе костюм. С сегодняшнего дня я не хочу видеть вас в форме. – Он подарил мне холодную улыбку. – Мы с вами оба на вакациях, сержант.

– Да, сэр. – Я взял деньги. Он взглянул на свои часы:

– Будьте здесь в пятнадцать ноль-ноль в новом костюме.

– Да, сэр.

Я едва не свернул себе шею, покупая костюм, рубашку и галстук и торопясь обратно в отель, чтобы переодеться и не опоздать. Я успел вовремя.

Генерал стоял возле стойки портье. Придирчиво оглядев меня с головы до ног, спросил:

– Кем вы были до армии?

– Архитектором, сэр. Он кивнул:

– Не забывайте, что сейчас вы – солдат, – сказал он, не отрывая своих водянистых голубых глаз от моего лица. – Архитекторы хороши в мирное время, но они ни к черту не годятся во время войны.

– Не забуду, сэр.

– Машину. У меня нет желания ходить пешком. Я едва не рассмеялся ему в лицо.

– Да, сэр.

Я обошел отель и, выведя из гараж машину, подогнал ее к входу.

Генерал стоял и наблюдал, как я подъезжаю. Потом медленно обошел машину кругом и придирчиво осмотрел ее.

Я уже стоял возле дверцы и, когда он подошел к ней, тут же распахнул ее.

Он оглядел салон, осмотрел пепельницы и сел в машину.

Опустившись на подушки, произнес:

– Благодарю вас за то, что вы так заботитесь об автомобиле. Я позволяю себе быть чудаковатым старым человеком, но мне нравится, когда поддерживается чистота.

Я был так удивлен этим маленьким монологом, что едва не выдал своих чувств.

– Да, сэр, – сказал я и взялся за руль. В эту минуту я был готов любить его.

Мы вернулись в отель около половины восьмого вечера.

– Оставьте ее здесь, – приказал он, выходя из машины, – она нам понадобится сегодня вечером.

– Да, сэр.

– Ждите меня у стойки портье в двадцать один ноль-ноль.

Он вошел в отель, перебирая на ходу купленную пачку открыток с видами кафедрального собора, Баптистерия и капеллы Медичи.

Я прочистил пепельницы, подмел в машине и потратил десять минут, обметая перьевой щеткой пыль с автомобиля, потом тоже направился в отель.

Прежде всего я убедился, что он не зашел в бар, затем поднялся наверх в небольшой бар для американцев, где заказал себе двойное виски. Мне было просто необходимо промочить горло!

За все время нашей экскурсии генерал впитывал в себя информацию, как сухая губка впитывает воду. Мы обошли каждый дюйм кафедрального собора, провели двадцать минут перед “Пьетой” Микеланджело, и он задавал мне бесчисленные вопросы по истории создания скульптуры и жизни великого скульптора. Мы долго стояли перед бронзовыми дверями Баптистерия работы Гиберти, где он исследовал каждую из удивительных панелей. Он был похож на человека, который старался не упустить ничего прекрасного, прежде чем оно скроется с его глаз. Он задержался в капелле Медичи после ее закрытия, дав две тысячи лир служителю, сопровождавшему нас, за то, чтобы тот позволил ему походить по капелле спокойно и в одиночестве.

Генерал сидел перед шедевром Микеланджело “Ночь и день”, а я рассказывал ему историю семьи Медичи и видел, как он с почти фанатическим интересом вслушивался в каждое мое слово.

Когда мы вышли на темную улицу, он сказал:

– Я получил огромное удовольствие, Чизхольм. Благодарю вас. Если вы такой же хороший архитектор, как и гид, то вы могли бы стать знаменитым архитектором! – Так вот высоко он меня оценил.

В баре я выпил свое виски, направился в ресторан и занял столик в углу. С большим удовольствием я съел ужин; это был самый вкусный ужин, который мне когда-либо доводилось есть.

Одним глазом я, на всякий случай, следил, не появится ли генерал, но он не появился. Вероятно, он обедал в своем первом классе.

Потом я поднялся в свою комнату, принял душ, побрился и вытянулся на кровати, чтобы отдохнуть до девяти часов.

У меня было время и удобный случай поразмыслить над моим генералом, и я пришел к заключению, что в его поведении есть что-то странное.

Все время, когда я был с ним, меня ни на минуту не покидало изнуряющее напряжение. Я был похож на слепого человека, идущего по льду озера, знающего, что на нем полно припорошенных трещин и он не в состоянии увидеть их, и сознающего, что рано или поздно он обязательно провалится. Было совершенно очевидно, что генерал много пьет. У него были водянистые, плывущие глаза алкоголика, и, подойдя к нему вплотную, можно было разглядеть, что его грубая, дубленая кожа сплошь иссечена крошечными фиолетовыми капиллярами, незаметными на первый взгляд. Но было в нем и что-то странное. Очень беспокойные глаза, взгляд которых иногда качался, подобно язычку змеи. Создавалось впечатление, что он всегда настороже, словно ему достоверно известно, что за ним кто-то охотится. Однако в его глазах не было страха, и он не выглядел испуганным человеком. Просто он всегда был настороже, всегда!

Иногда его лицо передергивалось, словно от пронзающей, острой боли, и я пугался. Его руки были так же беспокойны, как и глаза. Широкие, смуглые, сильные руки с короткими пальцами и безупречно чистыми, отполированными ногтями. Они находились в постоянном движении: то барабанили по коленям, то, медленно передвигаясь вверх и вниз, стискивали или разглаживали складки одежды. Этот человек был полон беспокойства и бессилия, и я инстинктивно чувствовал, что это была дикая и грубая натура, с трудом сдерживающая себя в рамках внешних приличий.

Я очнулся от своих размышлений без нескольких минут девять, быстро вскочил и спустился. Генерала я встретил у конторки портье.

Он переоделся в темно-синий костюм, и я сразу же заметил, что он выпил, и довольно много.

Лицо было бурое, на лбу блестели бисеринки пота, а глаза сверкали.

На ногах он держался крепко. Шествуя через бар, он даже не качнулся, но от него так и веяло дурным настроением. Я постарался как можно более деликатно привлечь к себе его внимание.

Я открыл дверцу машины.

Он влез в салон.

Я ждал, придерживая дверцу и глядя на него.

– Что вы на меня уставились? – вопросил он, сверкнув глазами. – Вы что, раздумываете, что вам делать?

– Жду ваших приказаний, сэр, – ответил я, глядя поверх его головы.

Он потер рукой лицо и бессмысленно уставился на меня:

– Черт! Я не знаю. Это ваша работа. – Он тряхнул головой, будто пытаясь прочистить мозги, и продолжил:

– Сейчас, подождите минуту. Как насчет того места с голыми ножками, о котором вы говорили? Отправляемся туда, и побыстрее.

– Да, сэр.

Я вел машину по узкой набережной с почти недозволенной скоростью, потом повернул налево на Виа де Тарнабуони, потом направо на Виа Порта-Росса, миновал Меркато-Ново со стороны Пьяцца делла Синьория и подлетел к трехэтажному зданию. Над двойными стеклянными дверями горела неоновая вывеска, бросавшая в темноту красные и зеленые отсветы букв: “Казино”.

Я открыл дверцу.

– Вот это место, сэр.

Он медленно вылез и стоял, разглядывая вывеску.

– Выглядит непрезентабельно.

– Это лучшее из того, что я здесь знаю, сэр.

– Ждите меня, я не задержусь долго.

Я остался в машине, закурил сигарету и стал ждать, изредка оглядываясь на вход.

Я ждал его пять часов, самые длинные пять часов из тех, которые я когда-либо тратил так бездарно.

Он вышел около двух часов ночи.

Я подвел машину к нему, выскочил и открыл дверцу.

От него несло спиртным, и он долго шарил руками, прежде чем нащупал сиденье. Потом рухнул на подушки так, что пружины застонали от тяжести, долго сидел не говоря ни слова и вдруг словно очнулся:

– В отель. – И, откинув назад голову, закрыл глаза.

Я повел машину в отель.

Когда я открыл дверцу, он спал. Я наклонился и осторожно коснулся его руки.

Он так вздрогнул, что я отпрянул от неожиданности и страха.

Одно мгновение он лежал на подушках, бледный, мертвее всех мертвых, а в следующую секунду уже был прям как стрела, а его левая рука замкнулась на моем запястье мертвой хваткой. Он резко дернул меня за руку, одним движением втащил в машину, и я оказался стоящим на коленях на полу. Второй рукой он схватил меня за горло, и пальцы впились в мою шею, подобно зубьям стального капкана. Во время уличных боев мне приходилось драться врукопашную в развалинах домов с противниками, которые были и крепче, и искуснее меня, но я всегда чувствовал, что у меня есть шанс справиться с ними. Теперь же, должен признаться, в этой неожиданной смертельной хватке, я понял, что у меня нет ни малейшего шанса на спасение. И я на мгновение перепугался до смерти. Он держал меня подобным образом пару секунд – мне они показались часами, – потом пришел в себя.

– Что вы себе позволяете? – зарычал он. – Как вы смели коснуться генерала?

Я задом выбрался из машины, выпрямился, перевел дыхание и кое-как встал по стойке “смирно”.

– Я мог бы сломать вашу чертову шею, – продолжал он. – Еще раз коснетесь меня, и я отправлю вас под трибунал!

– Да, сэр.

Он медленно вылез из машины.

– Вы получите семь суток ареста, сержант, – сказал он, пристально глядя на меня. – Может быть, это научит вас держать руки при себе. – Он медленно, не оглядываясь, побрел в отель.

Я потер шею и выругался.

На следующее утро, ровно в семь с боем часов, я стучал в его дверь, и если бы не напряг слух, то наверняка не услышал бы его голоса, разрешавшего мне войти.

Я открыл дверь и внес поднос.

Он стоял у окна в шелковом халате, с всклокоченными волосами и сигаретой, свисавшей с бесформенных губ, и выглядел лет на десять старше, чем накануне вечером, а под глазами нависли свинцовые мешки.

– Доброе утро, сержант, – сказал он мягко.

– Доброе утро, сэр.

Я поставил поднос и вытянулся.

Он подошел, оглядел содержимое подноса, опрокинул в рот виски, стоявшее на подносе, и подошел к окну.

– Приготовьте ванну, сержант.

– Да, сэр.

Я наполнил ванну, проверил температуру, добавил еще чуть-чуть холодной воды, рассудив, что к тому времени, когда он допьет виски, вода будет в самый раз, и возвратился в спальню.

– Какие планы на сегодня?

Генерал уже прикончил виски и держал в руке пустой стакан, словно не знал, что с ним делать.

– Вы хотели утром посмотреть галерею Уффици и Палаццо-Веккио, – сказал я, – а после полудня – дворец Питти и Пьяццале Микеланджело.

Он насупился:

– Мы это обсуждали?

– Да, сэр.

Он взъерошил волосы, поставил бокал и подошел к тумбочке.

– У меня есть предложение получше, – сказал он. – Вот, взгляните сюда. – Он протянул мне почтовые открытки с видами кафедрального собора, Баптистерия и капеллы Медичи, которые купил накануне вечером. – Я не знаю, откуда они здесь взялись, – сказал он. – Может быть, управляющий отелем оставил их, хотелось бы посмотреть то, что на них изображено.

Я посмотрел на него, а он внимательно и серьезно смотрел на меня.

– Собор выглядит колоссально, – продолжал он. – Думаю, мы могли бы осмотреть его первым. Посмотрите на эту башню. Кстати, как она называется?

– Колокольня, сэр.

Он сел на кровать и стал тереть ладонями глаза.

– Да. Ну что ж, давайте осмотрим собор. Вы не забыли, сержант, что в ваши обязанности входит сопровождать меня в качестве гида? Впрочем, я мог бы вам этого и не говорить. Взгляните на эту штучку Медичи. Видели ли вы что-нибудь подобное? Я не видел. Может быть, завтра мы отправимся в эту вашу галерею.

Я хотел было что-то сказать, но вовремя спохватился.

– Ровно в десять ноль-ноль возле конторки портье, сержант.

– Да, сэр.

Я повернулся кругом, решительно направился к двери, открыл ее и вышел. Спустившись в ресторан, позавтракал, и все время, пока я старательно уплетал рулеты с маслом и мармеладом, недоумение не покидало меня.

Блефовал ли он в надежде, что я стану возражать и дам ему повод загнать меня под арест, или и впрямь забыл, где был вчера вечером? Если забыл, значит, он действительно серьезно болен, и я опять вспомнил, что лейтенант Ролинс сказал: у него был отпуск по болезни. Если забыл, значит, генерал в очень плохом состоянии. С такой памятью он мог бы посещать собор, Баптистерий и капеллу Медичи до самого конца своей жизни, пока его там и не похоронят! Многие из парней, прошедших войну, теряли рассудок. Такую психическую травму, полученную в ходе сражений, называют контузией или чем-то в этом роде. Некоторые из них в прямом смысле свихнулись. Я встречал таких ребят и мог наблюдать то, что с ними творилось. Может быть, генерал тоже малость свихнулся?

Я решил понаблюдать за ним пару дней, а потом, если он будет поступать так же странно, позвонить майору Кею и спросить его, как лучше действовать.

Это была разумная мысль, но все же мне хотелось, чтобы я оказался не прав и звонить никуда не потребовалось бы! С другой стороны, мне вовсе не улыбалось снова попасть в тиски его рук, как это случилось накануне. И рисковать своей шеей мне тоже не хотелось: вовсе небезопасно для сержанта звонить майору и докладывать, что их генерал свихнулся!

Когда ровно в девять я вышел из бара, генерал уже стоял у конторки портье.

– Отправляемся в кафедральный собор, – сказал он. – Швейцар в холле сказал мне, что это место необходимо осмотреть. Вы должны были это знать, сержант.

– Да, сэр.

Генерал вышел из отеля и осмотрел автомобиль. Мазнул носовым платком по распределителю зажигания. За полчаса до этого я собственным платком прошелся по каждой трубке, по каждому проводку, по каждому соединению и знал, что при всем желании он не смог бы найти ни единого пятнышка масла. И он не нашел.

Он проверил все внутри машины и, не сумев найти никакого повода для выражения неудовольствия, занял, наконец, свое место.

Я подвез генерала к кафедральному собору.

Все было повторением вчерашнего. Он опять обследовал каждый дюйм собора. Он стоял и смотрел на микеланджеловскую “Пьету” так, будто видел ее впервые, и снова слушал ее историю. Снова с восхищением рассмотрел все детали бронзовых дверей Баптистерия, восторгаясь работой Гиберти; побывали в капелле Медичи, и я снова рассказывал историю этой семьи, пока он совершенно так же, как и накануне вечером, сидел перед работой Микеланджело “Ночь и день”.

Казалось, он пропитывался информацией с тем же фанатичным интересом, что и вчера, но я теперь не был таким увлеченным дураком. Он даже купил те же открытки с теми же видами.

Мы вернулись в отель к ленчу.

– Какие планы на сегодняшний вечер? – спросил он, когда выходил из машины.

– Если вас интересуют картины, то предлагаю галерею Уффици, там выставка шедевров крупнейших итальянских художников.

– Я интересуюсь картинами, – сказал он. – А вы много знаете об этих картинах, сержант?

– Не очень, но все же несколько интересных историй знаю, сэр. Если же вам нужны будут подробности, то можно взять гида.

– Я не хочу подробностей. Должен заметить, что вы сами должны рассказать мне обо всем. В четырнадцать ноль-ноль.

Несколько раз я испытывал искушение позвонить майору Кею, но сдержался и не сделал этого. Я решил понаблюдать, что будет дальше. Если его поведение будет таким же странным, я позвоню майору утром.

После ленча мы отправились в галерею Уффици.

Я был рад тому, что перед войной проводил в галерее по многу часов в день. Оказалось, что я помнил многое, и мои знания сослужили мне хорошую службу. Генерала интересовали и подробности жизни художников, и как они смешивают краски, и даже замыслы Боттичелли после создания им “Весны”. Он опять задавал массу вопросов.

В отель мы вернулись около шести часов. Он купил пачку открыток тех шедевров, которые ему особенно понравились, и приказал мне подняться к нему в номер и просмотреть их вместе с ним. Я еще раз рассказывал о каждом живописце, а он записывал сказанное на обороте открыток. Мы занимались рассматриванием открыток до половины восьмого.

– Закончим это завтра, – сказал он, откладывая открытки. – Сегодня я доволен вами, сержант. Вы хороший гид. Хотел бы я знать столько, сколько вы знаете о художниках. Искусство всегда меня интересовало.

Я посоветовал ему прочесть книгу Вазари “Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих”, и он сделал соответствующую отметку в своей книжке.

– Идите обедайте. Что у нас сегодня на вечер?

– Все, что прикажете, сэр.

– А, – он равнодушно посмотрел на меня, – не скажете, есть ли здесь что-нибудь с голыми ножками? Забавно было бы расслабиться.

– Есть одно место, сэр, но оно не очень респектабельно.

– Я рискну. Мне надо отвлечься, сержант. Нельзя же заниматься книжками день и ночь. Так что займемся шоу с ножками!

Сердце у меня упало.

– Да, сэр.

– Ровно в двадцать один ноль-ноль, сержант.

– Да, сэр.

Я представил себе пять часов ожидания в машине.

Когда мы встретились в девять часов, у меня в боковом кармане были полпинты шотландского виски и роман в мягкой обложке. Уж сегодня-то я не буду, как пень, сидеть пять часов в машине, изнывая от скуки, ну и, кроме того, мне есть о чем подумать.

Я отвез генерала в то же самое казино, что и вчера.

– Подождите меня, я здесь долго не задержусь. Но на этот раз я уже не был дураком, а потому немедленно и с удобствами расположился в салоне с книгой в одной руке и скотчем в другой. И забыл о нем.

Около одиннадцати я случайно оглянулся и увидел, что он стоит у дверей казино и пялится на меня. В одно мгновение я подогнал машину и остановил перед ним.

– Какого черта вы мечтаете, когда должны ждать меня?! – заорал он низким взбешенным голосом. – Я научу вас бодрствовать! Вы лишитесь ваших сержантских нашивок, и я прослежу, чтобы вы не получили следующего звания!

– Да, сэр, – ответил я, вытянувшись по стойке “смирно”.

Он влез в машину.

– Поезжайте до конца улицы и там остановитесь.

Он был пьян, но не так сильно, как накануне. Я доехал до конца улицы и остановился.

– Подождите. Мы молчали.

Молчали, может быть, минут десять, когда я услышал шаги на тротуаре.

– Откройте дверцу, – приказал генерал.

Я вышел.

По улице, по направлению к нашей машине, шла высокая светловолосая девушка в меховом пальто и туфлях на высоченных каблуках.

Ей было не более двадцати двух – двадцати трех лет, но по одежде и манерам ей можно было дать около тридцати лет. У нее были большие холодные глаза, и даже яркая, грубо наложенная помада не скрывала алчность и жесткость ее натуры.

Она остановилась возле машины. Я открыл дверцу.

Когда она садилась в машину, меня обдало запахом дешевых духов: дрянь того сорта, выбить запах которых потребуется не один глоток свежего воздуха, а вылила она на себя наверняка не меньше полуфлакона.

Она села рядом с генералом и похлопала его по руке.

– Великолепная машина, дорогой, – сказала она, показав свои мелкие белые зубы. Ее пальто распахнулось, открыв высокую грудь, – настоящая итальянка. Ее свободное вечернее платье, казалось, было специально предназначено для быстрого раздевания.

– Где вы живете? – спросил генерал, глядя на нее с вожделением уличного бандита.

– На Виа Специале, дорогой.

– Вы знаете, где это, сержант? – спросил он, взглянув на меня.

– Да, сэр.

– Поехали.

Я захлопнул дверцу, вцепился в руль и рванул по Виа деи Маджазини, мимо прекрасной церкви Орсанмичеле, на Виа Специале. Тут я притормозил.

– Это здесь, сэр.

– Дом напротив фонарного столба, – сказала девушка, наклонившись вперед.

Я подъехал к фонарному столбу, вышел и открыл дверцу.

Девушка, вылезая из машины, быстро и лукаво подмигнула мне, потом пересекла тротуар и, открыв сумочку, достала ключ.

Генерал медленно вылез из машины и, нахмурясь, разглядывал высокий, узкий и темноватый дом.

– Ждите здесь, сержант, – сказал он тихо. – И не мечтайте; если я крикну, бегите ко мне.

Он подошел к девушке, ждущей его у открытой двери.

Я слышал, как она сказала:

– Постарайтесь не шуметь, дорогой. Я не уверена, что здесь нет моих друзей.

Я проследил за тем, как они скрылись в темном холле. Входная дверь закрылась.

Закурив сигарету, я осматривал улицу и внимательно разглядывал дом. Через три-четыре минуты на верхнем этаже за желтыми жалюзи зажегся свет.

"Пять пролетов лестницы, – уныло подумал я, – надеюсь, ему не потребуется моя помощь”.

Я расхаживал по тротуару, курил и размышлял, что если бы, например, я был на его месте и пошел к проститутке, то я сделал бы все, чтобы никто не узнал об этом. Разумеется, если бы у меня был слуга!

Я расхаживал так около часа, поглядывая на окно, и вдруг заметил тень на освещенных желтых жалюзи и по силуэту узнал большие, глыбистые плечи и бычью голову генерала. Три раза он быстро промелькнул около окна, я не мог понять, что он делает. Потом генерал остановился возле окна, поднял жалюзи и открыл окно.

Высунувшись, он посмотрел вниз.

Я помахал рукой, чтобы привлечь его внимание.

– Это вы, сержант?

Его голос бы тихим, и я едва расслышал, как он сказал:

– Поднимитесь.

Я не был уверен, что правильно все расслышал.

– Мне подняться, сэр? – переспросил я.

– Да, черт возьми, поднимайтесь! – повысил голос генерал.

Ничего не понимая, я пересек улицу, открыл входную дверь и ощупью начал пробираться по темному холлу. Впереди была плохо освещенная лестница. Я взбежал по ней, прошел коридор, увидел еще одну лестницу и поднялся по ней, и так, на ощупь, в потемках, я пробирался наверх; мне казалось, что я буду подниматься по ней всю ночь.

Но вот на площадке я увидел свет, падающий из приоткрытой двери квартиры, и ускорил шаги.

– Поднимайтесь быстрее, сержант, – позвал генерал нетерпеливо. Он стоял на площадке, свесившись через перила. – Вы же не собираетесь оставаться здесь на всю ночь.

Я, задыхаясь, взбежал по ступеням и остановился на площадке рядом с ним.

– Да, сэр?

– Мне нужна ваша помощь, сержант, – сказал он, стоя спиной к свету, из-за этого я не мог отчетливо видеть его лица, но мне не понравилось его короткое, отрывистое дыхание, такое же сиплое, как и его голос.

– Да, сэр, – сказал я, пристально глядя на него.

– Войдите, сержант, и посмотрите, можно ли что-то сделать для нее. Я думаю, что она мертва. Я заколебался:

– Мертва, сэр?

– Входите, черт вас возьми!

Злоба, звучавшая в его голосе, бросила меня в озноб. Я уже знал, что в комнате увижу что-то плохое. Обойдя генерала, я подошел к двери и заглянул в освещенную комнату.

Большая комната, обставленная широкими удобными креслами, диваном, цветные коврики ручной работы, буфет, заполненный спиртными напитками. В противоположной стороне – вход в спальню. От дверей был виден угол кровати.

– Она в спальне, – сказал стоявший за моей спиной генерала. – Идите взгляните на нее.

Я стоял в дверях и чувствовал странный, но до боли знакомый запах.

– Может быть, это не так, сэр. – У меня пересохло во рту.

– Она без сознания, – сказал генерал, и его толстые пальцы накрыли мою руку. Он подтолкнул меня вперед. – Войдите и посмотрите, что можно сделать.

Я прошел через комнату и, когда дошел до двери, уже знал, что это за запах. Мой желудок сжался в тяжелом приступе рвоты, но я должен был удостовериться. Стоя в дверях, я взглянул на кровать. Холодный пот прошиб меня насквозь, а рот наполнился тягучей слюной.

Я видывал, как минометный снаряд разрывает грудь человека, я видел, как одним снарядом, попавшим в ящик с оружием, уничтожило пять человек, сидевших вокруг него и игравших в “Джин Рамми”, я видел, как горел выбросившийся с парашютом пилот и, приземлившись в пяти футах от меня, разбился вдребезги, превратившись в месиво, но я никогда не видел ничего более ужасного и отвратительного, чем то, что лежало на кровати. На полу валялся нож – большой разделочный нож, красный от ее крови. Он разрезал ее на куски. Он разделал ее так, как мясник разделывает свинью. Целым осталось только лицо. Ее открытые глаза смотрели на меня, и в них застыло выражение ужаса. Ее большие холодные глаза почти вылезли из орбит, белые зубы блестели в свете лампы. Светлые волосы разметались по подушке.

Я зажмурился и отвернулся, почувствовав неудержимый приступ рвоты. Опершись руками о стену, я стоял, пытаясь сдержать порывы рвоты. Меня трясло, как в ознобе.

– Сядьте, сержант, – сказал генерал, – вы побледнели.

Наконец я справился с приступом рвоты, кое-как выпрямился и взглянул на генерала.

Он стоял возле двери. В правой руке он держал “беретту”, и она была направлена на меня.

Небольшие швейцарские часы на украшенном резьбой камине пробили полчаса: этот неожиданный звук, словно колокол, прогремел в безмолвии комнаты.

– Сядьте, сержант, – сказал генерал. – Я кое-что хочу рассказать вам.

Я присел на ручку дивана, это было очень кстати, ноги почти не держали меня.

Генерал медленно расхаживал по комнате, держа меня на мушке “беретты”, потом остановился возле буфета, не опуская оружия, налил два больших стакана виски, взял один из них, отошел на шаг и опрокинул виски в глотку.

– Выпейте, сержант.

Я подошел к буфету, взял стакан и вернулся к дивану. Руки мои тряслись так, что я пролил немного на пол.

Генерал допил виски одним длинным глотком. Я свое виски пил с трудом.

– Так-то лучше, – сказал он и поставил стакан на стол. – Вот что. – Он потер лоб пальцами и, нахмурясь, покачал головой. – Видите, что я с ней сделал?

– Да.

– Полагаю, это называется приступом безумия, – сказал он и снова покачал головой. – Я ожидал приступа уже несколько месяцев. Чертовски странная штука, сержант, как мысль, подобная этой, овладевает вами. Может быть, если бы генералов отправляли на передовую и они выплескивали это безумие на врагов, такого не происходило бы, тем более что я люблю борьбу и просто не гожусь для работы за письменным столом. Время от времени меня охватывает тяга к насилию, я начинаю жаждать кровавой бойни. Это накапливается, нарастает в моей голове так, что я не могу ни о чем больше думать. И не могу работать, мне нужно выпустить пар.

Я молчал. Я не мог произнести ни слова.

– Ну, дело сделано. – Он подошел и сел на ручку кресла. – Я сразу почувствовал себя лучше. А завтра я буду в норме. – Он вынул портсигар, закурил сигарету и кинул портсигар мне. – Закурите, сержант, у нас серьезный разговор. – Портсигар упал на пол, и я оставил его лежать у моих ног.

– Теперь из-за этой шлюхи поднимется шум, – продолжал он, – хотя она и не стоит того, но ведь все равно будет расследование, будут искать убийцу. Я задам вам один вопрос и хочу получить ответ. Как вы думаете, кто из нас важнее для армии, вы или я?

Я ничего не понимал.

– Ну же, сержант. Можете вы ответить? – мягко спросил он.

– Наверное, вы…, были, – прохрипел я. Он улыбнулся:

– Пока я, сержант. И теперь я собираюсь выкинуть из головы это маленькое происшествие, потому что чувствую себя так же хорошо, как всегда. Прежде чем приступ повторится снова, пройдет года два. Я знаю. Такое не первый раз случается со мной.

Пуская из широких ноздрей сигаретный дым, он внимательно изучал мое лицо.

– Я хочу, чтобы вы взяли на себя это происшествие, сержант, – сказал он. – Кто-то же должен ответить за убийство человека. Армия не может обойтись без меня, но она вполне обойдется без вас.

Что– то подобное я предчувствовал.

– Это убийство, генерал, – ответил я, стараясь говорить спокойно. – Я не возьму на себя ответственность за него.

Генерал поднялся, подошел к бутылке с виски, налил еще стакан, вернулся к креслу.

– Армия всегда идет первой, сержант, – сказал он, усаживаясь. – Теперь послушайте. Вы мне понравились. Я не стал бы ничего вам рассказывать, если бы вы мне не понравились. Вы хороший, честный парень. Вы, черт возьми, лучший сержант, какого я когда-либо встречал. Вот поэтому я даю вам шанс выжить. Если бы вы мне не нравились, я пристрелил бы вас сразу же, как только вы вошли в комнату. А затем вызвал бы полицию и рассказал, что нашел вас здесь. Я сказал бы, что вы угнали машину. Я последовал за вами сюда, но вошел, когда вы уже убили женщину, вы напали на меня, поэтому я вас застрелил. И только потому, что я есть я, они бы мне поверили.

Я сидел и смотрел на него, а по моей спине ползали мурашки.

– Итак, или вы берете это дело на себя, или я застрелю вас, сержант. Если вы возьмете убийство на себя и будете молчать, я все организую так, чтобы вам удалось скрыться. Я дам вам денег и час форы и только через час позвоню в полицию. Ну так как? Вас устраивает мое предложение?

– Вы…, не можете так…, поступить, – слабо произнес я. – И потом, вы не сможете сухим выбраться из этой истории.

– Не будьте дураком, черт подери! – крикнул он, в его глазах сверкнула ярость. – Не сомневайтесь, я смогу выбраться из этого дерьма. Сержантов в армии – десяток на дюйм. От вас армии никакой пользы, а я нужен. Подумайте!

– Но ведь когда-нибудь все равно узнают, что это вы! – заговорил я лихорадочно. – Вы разговаривали с девушкой в ночном клубе. Вас там видели.

Он покачал головой:

– С ней я не разговаривал. Я только поднял большой палец и поманил ее: никто, кроме нее, не заметил этого. Он схватила пальто и выбежала за мной. – Он что-то вынул из своего кармана и теперь держал между большим и указательным пальцами. – Я взял ваше удостоверение личности, когда вы чистили машину, сержант. Вы бы не бросали его где попало, теперь его найдут на кровати. Удостоверение личности плюс мои показания. – Он резко встал и направил на меня “беретту”. – Мне стрелять или вы рискнете?

Я вспомнил о его огромной силе: даже если бы я сумел выбить из его руки оружие, я все равно не взял бы верх в рукопашной. И теперь, глядя в его застывшее, бледное лицо, я понимал, что сейчас он выстрелит.

– Я согласен, – выдавил я. Он опустил “беретту”, кивнул и улыбнулся:

– Я рад, сержант. Мне не хотелось бы застрелить вас. Вы сможете избежать смерти, если сделаете все по-умному. Теперь слушайте меня. Возьмите машину, отгоните ее как можно быстрее в Перуджу и там бросьте. Потом направляйтесь в Рим. Идите пешком, избегайте оживленных магистралей. Если доберетесь до Рима, считайте, что вы в безопасности. Я скажу, что вы были в форме. Никто не будет искать вас в штатском. Скрывайтесь до тех пор, пока не уляжется шум. А это продлится недолго. Через несколько дней суматоха кончится. Итальянцы будут заняты восстановлением разрухи, и им будет не до поисков убийцы какой-то шлюхи.

Генерал вынул бумажник, достал из него десять купюр по десять тысяч лир, скатал в рулончик и бросил мне.

– Это вам. Теперь уходите.

– В моей части решат, что я дезертировал, – заговорил было я.

– Не болтайте чепухи, в вашей, части будут знать, что вы убили женщину, так что они не будут ждать вас обратно. Вам пора. Пошел ваш час форы. Каждая растраченная в бесполезных разговорах секунда затягивает петлю на вашей шее.

Я встал и пошел к дверям.

"Беретта” была направлена мне в спину.

– Не думайте, что вам удастся выйти сухим из воды, – не удержавшись, сказал я.

– Я выйду сухим из воды, – сказал генерал и улыбнулся. – Ну, вперед!

Я открыл дверь и опять ощупью начал длинный путь вниз по темной лестнице.