От гетеры до игуменьи. Женщина в Ранней Византии

Феномен гетер в Ранней Византии

Вейлу непрерывности существования Римской империи феномен гетеризма, корни которого уходят в архаический период античной Греции (VIII–VI века до н. э.), благополучно перешел в новую эпоху, пережив христианизацию общества. Почему этот гетеризм остался в обществе? Почему церковь и само христианизированное общество не смогло с ним справиться? Каково было отношение церкви к этому, в сущности, античному институту?

Под гетеризмом мы понимаем специфически античный (позднеантичный) феномен, который, будучи порождением греческого полиса, в первые века н. э. представлял собой уже явление, близкое проституции новейшего времени. Однако принимая эти два термина за синонимы, мы полагаем, что для Ранней Византии более уместен термин «гетеризм» как более аутентичный, так как «проституция» создает ненужный «современный» эффект.

Методологически данная тема может быть раскрыта тремя способами. Первый лежит в русле христианской традиции и предполагает либо вообще умолчание о гетеризме, либо его маргинальное описание как неизжитого от античного времени социального порока.

Второй подход находится в контексте современных западных концепций гендера, тела и секса и может быть назван светским и даже постхристианским.

Мы попытаемся положить в основу нашего исследования компромиссный третий вариант, сочетающий в себе оба предыдущих, и будем руководствоваться методами современной исторической науки, но обойдемся без полярных оценок и категоричных суждений.

Проституция как высшая форма разврата резко осуждалась в Писании. Символ средоточия всех пороков в Библии — «блудливая жена», которая «раскидывала ноги твои для всякого мимоходящего» (Иез. 16, 25).

Из Евангелия от Матфея (21, 31–32) мы знаем, что уже на самом раннем этапе истории христианства блудницы составляли значительный контингент среди учеников Иисуса и последователей его учения. Иисус прямо называет их (наряду с мытарями) в числе верующих.

Ужесточение отношения к блудницам начинается с апостола Павла. В его текстах присутствуют женоненавистнические тенденции; он объявляет женщину гораздо ниже мужчины, мотивируя это грехопадением в раю, при котором была соблазнена женщина (1 Тим. 2, 11–14).

Для Павла даже брак — необходимое зло. Что же до проституции, то он осуждает ее самым решительным образом: «Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела. Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак, отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: «два будут одна плоть». А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом. Бегайте блуда; всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела» (1Кор. 6, 13–18).

В IV веке Псевдо-Афанасий говорит о том, что блуд и прелюбодеяние — меньшее зло, нежели гордость, низринувшая сатану с небес (О девстве, 5). Но уже сам факт такого сравнения свидетельствует о многом.

Отношение к блуду и плотскому осквернению эволюционировало на протяжении ранневизантийского периода вполне четко и определенно в сторону углубления христианского ригоризма. Антиох Стратиг в VII веке, когда христианская мораль утвердилась уже достаточно крепко, писал: «Выслушайте, жены! Нет перед Богом ничего славнее чистоты плоти, нет ничего перед Богом злее осквернения плоти» (Антиох Стратиг, 24).

Иоанн Златоуст предостерегал христиан своего времени от праздных бесед о женщинах, ибо это «возбуждает в душе пламень» (Беседы на Евангелие от св. ап. Иоанна Богослова, XVIII, 4). При этом речь шла именно о блудницах, чьи «слова, одежда, распутные глаза, сладострастные взгляды, плетение волос, натирание лица, подкрашивание ресниц» способны даже на уровне разговоров смутить душу.

Особого осуждения заслуживали, по мнению христианских писателей, те, кто спускал деньги на блудниц, вместо того, чтобы потратить их на благое дело: «Какого гнева не заслуживаешь ты, когда даешь деньги блуднице, но проходишь мимо нищего без внимания?» (там же, XLII, 4). Если же с блудницей согрешил муж, глава семейства, то тем самым он осквернил и свою жену. «Он становится с блудницей одним телом. Как после этого честная жена соединит с собой член блудницы?» — вопрошает Иоанн Златоуст (там же, XLII, 4).

Государственный закон был к согрешившим мужьям не столь строг, как христианские проповедники. Он, например Кодекс Юстиниана, скорее регулировал отношения с проститутками, нежели осуждал их за эти отношения.

Одно из первых официальных упоминаний о государственной политике в отношении проституции дает нам Зосим, языческий историк рубежа V и VI веков, говоря об эпохе Константина Великого: «Император… наложил налог хрисаргир на всех торговцев по всей империи, не исключая и беднейших городских лавочников. Не пощадил Константин даже несчастных гетер. Результатом этого было то, что на каждый четвертый год, когда взималась эта подать, плач и причитания разносились по городам, потому что били и пытали тех, кто не мог заплатить из-за крайней нищеты. Поэтому матери продавали своих детей, а отцы заставляли дочерей заниматься проституцией, вынужденные пойти на это, чтобы заплатить вымогателям» (Зосим, И, 38, 1–3).

Хрисаргир (дословно: «златосребр») — налог на имущество и товарооборот; он налагался не только на торговцев и ремесленников, но вообще на всех, кто имел доход, и считался весьма тяжким бременем.

Впрочем, налог на проституцию был изобретен не при Константине. В Римской империи он восходит к Калигуле (Светоний. Калигула, 40), но тогда он считался постыдным. Теперь же он квалифицировался подобно доходу с любого прочего заработка.

Отменен хрисаргир был в 498 году императором Анастасием. Вот как пишет об этом христианский историк Евагрий Схоластик: «Он [Анастасий] совершил также величайшее и божественное дело — полное уничтожение так называемого хрисаргира, о чем необходимо рассказать, хотя для этого требуется язык Фукидида или какой другой, еще более величественный и искусный» (III, 39).

Законодательство о проституции прослеживается по Кодексам Феодосия и Юстиниана. Законодательство Юстиниана показывает, что византийская проституция обнаруживала такую же дифференциацию и специализацию, как греко-римская. Публичные дома, театральная и уличная проституции, трактиры с женской прислугой — все это мы находим в Византии, и притом в течение едва ли не всего Средневековья.

По данным агиографии создается впечатление необычайной распространенности гетеризма в ранневизантийских городах, особенно в Сирии и Египте. И в самом деле древняя эллинская проституция, видоизмененная сильным восточным влиянием, была существенной частью жизни больших городов империи. По словам отечественного византиниста А. П. Рудакова, «перед нами настоящая язва, которая сопровождала эту старую, утонченную и вырождающуюся культуру с ее пониженным моральным чувством». Гетеры обитали в каждом квартале и не давали проходу ночным прохожим.

Преп. Пелагия в бытность гетерой прохаживалась по улицам Гелиополя в сопровождении целой свиты прислуги. Преп. Панселена в Антиохии зарабатывала по 10 литр золота за ночь (Синаксарь Церкви Константинопольской, 743). Пусть даже здесь имеет место изрядное преувеличение (10 литр — это более трех килограммов), но очевидно, что заработок гетеры высшего ранга позволял пребывать в роскоши.

Но были и несчастные обитательницы городских трущоб, продававшиеся по самой низкой таксе — три обола, а то и за кусок хлеба. Днем они работали, например, в ткацких мастерских или, как Мария Египетская, занимались прядильным ремеслом. Императрица Феодора, сама в юности бывшая гетерой и, вероятно, поэтому уделявшая особое внимание борьбе с проституцией, построила несколько приютов и «реабилитационных центров» для таких женщин.

Гетеры из низов не гнушались никакими источниками дохода, многие из них были связаны с преступностью. В одном из житий рассказывается, как двенадцать гетер заманили святого в дом, где сняли с него хитон и продали его, поделив между собой вырученные 24 обола.

Довольно часто на улицу впервые выходили вполне обычные женщины, которых к тому принудили обстоятельства. В конце VI века, в житии александрийского патриарха Иоанна Милостивого, Леонтий из Неаполя описывает, как монах шел в Тир с поручением, и к нему подошла проститутка, которая кричала и умоляла: «Спаси меня, отец, как и Христос спас блудницу» (Лк. 7, 37).

В легенде о Феодуле Столпнике упоминается знатная женщина, которая вынуждена была торговать собой, когда ее муж оказался в тюрьме за долги. Аналогичный печальный рассказ приводит Иоанн Мосх. Женщина стала проституткой после того, как в долговую тюрьму попал ее муж, потерявший все имущество во время кораблекрушения (Луг духовный, 186).

Во многих городах имелась развитая индустрия публичных домов, которые занимали целые кварталы. Об одном из них в Антиохии сообщает Иоанн Малала (Хронография, XVII).

Знаменитая XIV новелла Кодекса Юстиниана, направленная против торговли девушками, говорит о необычайном изобилии публичных домов в столице и ее окрестностях и указывает, что раньше это зло сосредотачивалось только в «весьма немногих частях города», а ныне притоны разврата размножились повсюду, и даже в непосредственном соседстве с церквами.

Мужчины тоже промышляли проституцией, преимущественно гомосексуальной, но иногда оказывали услуги и женщинам (Евагрий Схоластик, III, 39).

Несмотря на все усилия, Юстиниану и Феодоре не удалось пресечь публичный разврат в Константинополе, где еще в IX веке существовал квартал проституток, уничтоженный императором Феофилом. Еще одним злачным местом в столице был печально знаменитый квартал Кифи, исчезнувший лишь при императоре Льве VI (886–912 годы).

Гонимые проститутки уходили в другие места и продолжали заниматься своим ремеслом.

В основной своей массе девушки работали на сутенера. В упоминавшейся новелле XIV есть указание, что обеспечение городским жильем крестьянской девушки было частью сделки, которую сутенер заключал с ее отцом. Под жильем подразумевалась крыша над головой — как правило, девушки жили по нескольку в одной хижине или комнате. В Константинополе проститутки жили и обслуживали клиентов, как и в Риме, преимущественно вблизи ипподрома.

Проститутки, помещенные в публичные дома, в VI веке уже являются устойчивым социальным институтом. Эти женщины, как правило, были рабынями сутенера (leno) или сутенерши (lena). Примечательно, что та самая проститутка из Тира Кирия Порфирия, которая звала на помощь монаха, прежде была сутенершей, но, обратившись в христианство, она принялась убеждать других блудниц отказаться от проституции и организовала монашескую общину, в которой стала игуменьей.

Почти каждый крупный город имел свой публичный дом. Так, Иоанн Мосх описал публичный дом в Иерихоне; он называл этот город «обителью похоти» (Луг духовный, 17). По указаниям современников, даже в Иерусалиме было множество блудниц, которые обслуживали пеструю многонациональную клиентуру из местных жителей, торговцев и паломников.

Как ни парадоксально, работа императорского инспектора борделей в византийской администрации считалась настолько почетной, что в 630 году в Палермо на этот пост был назначен местный епископ.

В ходе раскопок в Скифополе на севере Палестины был обнаружен публичный дом позднеантичного периода. Заведение располагалось в центре города — с запада к нему примыкали византийские бани, с юго-запада — второй ряд магазинов западного портика и оживленная, одна из центральных, улица. Двухэтажное здание борделя представляло собой две экседры размером 13 на 15 метров, объединенные полукруглым внутренним двором. Каждая экседра включала шесть небольших трапециевидных комнат, в которых были ниши с углублениями для деревянных полок. Внутренние поверхности стен были оштукатурены.

Пол большинства комнат украшался мозаикой, изображающей животных и растения. В некоторых комнатах на полу была эмблема Тихе — богини счастья, случайности и судьбы. Кое-где мозаика впоследствии была заменена кирпичами или слоем дробленой извести.

Заметим, что внутреннее убранство экседр скифопольского борделя напоминает комнаты лупанария Помпей. Комнаты, где обслуживались клиенты, содержали каменную кровать с валиком в качестве подушки. На первом этаже имелись комнаты с потайными выходами — для клиентов, которые не хотели быть узнанными.

Существовала определенная иерархия и правила в занятиях проституцией. В Ранней Византии можно выделить две основные категории блудниц: бедные проститутки — pornai и профессиональные, часто «потомственные» гетеры — scenicae. Pornai — это девушки из сельских районов, которые стекались в городские центры, в первую очередь в Константинополь, где нужда толкала их прямо к мошенникам и сутенерам. Scenicae были вовлечены в ремесло целенаправленно, они вполне официально совмещали проституцию с выступлениями на сцене, прежде всего с танцами и игрой на музыкальных инструментах. Это было своеобразное закрытое общество, где дочери перенимали опыт от своих матерей. Классическим примером может послужить опыт императрицы Феодоры, которая в возрасте не более восьми лет после смерти отца, служителя константинопольского цирка, вместе с двумя своими сестрами была отправлена матерью зарабатывать себе на жизнь — равным образом участвуя в представлениях мимов и занимаясь проституцией.

Св. Иаков Нисибийский (ум. 350) в «Беседе о танцах в театре», говоря, что танец — это «матерь всех непотребств», которая «подстрекает к распущенности жестами для совершения одиозных актов», имел в виду именно его связь с гетеризмом. Наличие такой связи подтверждает мозаика VI века в городе Мадаба в Заиорданье, изображающая танцовщицу с кастаньетами, одетую в прозрачное муслиновое платье, и рядом с ней сатира, явно сексуально возбужденного.

Одним из наиболее популярных мест промысла блудниц были порты. В Константинополе имелось несколько гаваней, где промышляли гетеры.

Местом узаконенного обычаем разврата были трактиры. В Дигестах (XXIII, 2,43) отмечается как массовое явление изобилие женщин, «бесстыдно ведущих себя в трактире или в другом заведении». Палладий Еленопольский как общее место говорит о том, что «в харчевнях было множество блудниц» (Диалог с Феодором, XX). И конечно же, процветал разврат в гостиницах (ксенодохиях) и дворах, где происходила смена лошадей и путешественники останавливались на кратковременный отдых.

«Бродячие» блудницы часто сопровождали своих клиентов в пути. Иоанн Мосх рассказывает, как близ Тарса в Киликии в ксенодохии отдыхали трое молодых людей с блудницей по имени Мария. Встретив там же двух благочестивых старцев, гетера бросила свое ремесло и ушла с ними в монастырь (Луг духовный, 31).

Мария Египетская в юности «работала» на судах, отправлявшихся с паломниками в Святую Землю, а также и самом Иерусалиме (что не красит, разумеется, паломников).

По официальному римскому дорожному кодексу, продолжавшему действовать в Ранней Византии, организация удовлетворения всех потребностей путешественников лежала на содержателях постоялых дворов. Они или нанятые ими люди должны были прислуживать путникам: подавать вино, развлекать танцами и т. д.; неотъемлемым атрибутом услуг был секс в комнатах отдыха на верхнем этаже. В соответствии с Кодексом Юстиниана сексуальный контакт с «буфетчицами» не считался за супружескую измену, так как эти женщины по роду занятий относились к проституткам.

Агиографические тексты (например, «Житие преподобных Марии, именовавшейся Марином, и ее отца Евгения») вообще исходят из того, что женская прислуга гостиниц и сами хозяйки постоялых дворов ничем не отличались от профессиональных гетер.

Жизнь в гостинице ассоциировалась у агиографов с представлениями о блуде. В «Житии Андрея Юродивого» даже встречается термин pomokapilion — питейное заведение вместе с публичным домом. Дабы не подвергать духовенство и христианских паломников соблазну, церковные власти установили запрет для них на вход в заведения, где в том или ином виде присутствовал хотя бы намек на разврат. Для христианских путешественников вдоль основных маршрутов к святым местам были созданы специальные церковные гостиницы, которые управлялись представителями духовенства.

Распространенным явлением в позднеантичном обществе была проституция свободных девушек на улицах крупных городов. Эротические эпиграммы (Агафий Схоластик, VI век) описывают встречи с такими проститутками (Греческая антология, V, 46; 101; 302; 308). Мужчин они «отлавливали» на перекрестках дорог, а в непогоду и зной стояли под сводами уличных арок. В небольших городах излюбленным местом проституток были городские площади.

Состоятельные гетеры принимали клиентов в собственных домах. Так, в сравнительно небольшом в VI веке Иерихоне, по сообщению Иоанна Мосха, произошел эпизод с грехопадением одного монаха из близлежащего монастыря. Обуреваемый похотью, он направился именно в «жилище блудницы» (Луг духовный, 14).

В своем доме правила свое стыдное ремесло блудница, пытавшаяся совратить авву Серапиона (ум. ок. 358) (Изречения св. старца Серапиона, 1).

Источники отмечают знание гетерами мужчин: «Блудницы, одержимые злыми духами, по выражению глаз узнают целомудренных мужей и отвращаются от них, как… от солнца» (Греческая антология, V).

Гетер всегда можно было встретить в общественных банях. Некоторые из бань, по сути, имели статус публичных домов (разве что проститутки здесь не жили), и респектабельные дамы никогда не посещали их.

В 1986 году археологи обнаружили в палестинском Аскалоне, расположенном на юго-западном побережье Средиземного моря, близ Газы, термы IV–VI веков. Здесь была открыта известная еще с древнегреческих времен надпись, идентичная той, что украшала публичный дом в Эфесе: «Входи и наслаждайся…».

Во время археологических работ в водостоке под баней были найдены останки почти 100 младенцев. Установлено, что канализация здесь забилась до отказа еще в VI веке. Исследование костей показало, что младенцы прожили максимум три дня после рождения. Можно, конечно, предположить, что все эти дети были мертворожденными, но их количество, возраст и состояние останков заставляют сделать вывод, что они были убиты и брошены в канализацию сразу после рождения. Вероятно, проститутки Аскалона в термах не только обслуживали клиентов, но и рожали и здесь же избавлялись от нежеланных детей.

Для полной характеристики деятельности гетеры необходимо сказать о стоимости — ее услуг и ее самой.

Крестьяне ближайшей округи Константинополя продавали своих дочерей сутенерам за несколько золотых солидов. «Зарплату» несчастным девушкам их хозяева платили одеждой, обувью и едой, то есть заработать что-то на будущую жизнь и оставить после этого свое ремесло они при всем желании не могли.

Девушек часто перепродавали. При Юстиниане молодую проститутку в Константинополе можно было купить «довольно дешево» (Новеллы, 39,2). В Южной Палестине в конце VI века — начале VII века проститутка на рынке стоила 5 солидов — это немного больше, чем верблюд (4 солида), и немного меньше, чем ослица (5 солида); мальчик-раб стоил 6 солидов. Для сравнения: выкуп пленника у варваров составлял в VI веке около 8 солидов.

Цены за услуги гетер были баснословно низкими. Самая дешевая гетера стоила три обола, и это при том, что на дневное пропитание простонародья уходило от 7 до 24 оболов. Таким образом, для того, чтобы не умереть с голоду, дешевая проститутка должна была обслужить за день от трех до восьми клиентов.

Отсутствие клиентов в течение нескольких дней означало нищету и голод. Так, блудницы Эмесы (совр. Хомс в Сирии) питались исключительно водой в течение трех дней подряд, пока преп. Симеон Юродивый не принес им пищу, хлеб и кувшин вина. С другой стороны, когда удавалось заработать, гетеры старались не отказывать себе ни в чем.

Агафий Схоластик в VI веке вторит авторам афинской комедии IV века до н. э., осуждая непристойность, похоть и тягу к золоту византийских куртизанок. Образцом ему послужил Алексид, который утверждал, что «Прежде всего они обеспокоены зарабатыванием денег» (Греческая антология, V, 302; Алексид, фр. 103).

Впрочем, нередко ювелирные украшения были единственным богатством проститутки. Когда в 539 году жители Эдессы решил выкупить своих сограждан, которых держали в заключении персы, гетеры отдали на этой благое дело свои драгоценности, поскольку денег у них не было (Прокопий. Война с персами, 11,13.4).

К проституции в моральном отношении приравнивалось актерство и вообще выступления на публичных зрелищах.

К женщинам, чья деятельность предполагала торговлю своим телом, относились мимические актрисы (поэтому среди названий публичных домов было и такое — «мимарий»), музыкантши (флейтистки и арфистки), танцовщицы, певицы на свадьбах и прочих торжествах. Авва Памво в Александрии увидел танцующую женщину и заплакал — по поводу ее душевной гибели и своего несовершенства, ибо он не мог угодить Богу так, как она угождает бесстыдным людям (Великий патерик, III, 42).

В частной жизни актрисы отличались легкостью поведения. И для Иоанна Златоуста, и для Прокопия слова «актриса» и «блудница» — синонимы. Театр считался школой разврата со «скопищем распутных женщин» (Иоанн Златоуст. Против иудеев). На связи с актрисами общество смотрело спокойно, и нередко их содержали знатные лица, благодаря чему некоторые актрисы приобретали большое богатство. Так, «первая из антиохийских танцовщиц сидела на иноходце, красуясь пышным своим нарядом, так что всюду сверкало на ней только золото, жемчуга и драгоценные каменья, а нагота ног была украшена перлами. Пышная толпа слуг и служанок в дорогих одеждах и золотых ожерельях сопровождала ее… Женщина ехала с открытым лицом столь бесстыдно, что покрывало у нее было наброшено на плечи, а не на голову» (Раскаяние св. Пелагии).

Актрисы в Ранней Византии участвовали и в чисто античных сатировско-дионисических пирах со всеми атрибутами дионисийского культа (Палладий. Диалог с Феодором, XV). Бывали на этих пирах и некоторые видные придворные (например, трибун евнух Виктор).

Наряд актрис отличался большой откровенностью, их жесты и движения откровенно провоцировали мужчин. Об этом с негодованием пишет Иоанн Златоуст: «Когда ты уходишь, в душе у тебя остаются ее слова, одежды, взгляды, походка, стройность, ловкость, обнаженное тело, и ты уходишь, получив множество ран. Не отсюда ли беспорядки в доме? Не отсюда ли погибель целомудрия? Не отсюда ли брани и ссоры? Когда ты, занятый и плененный ею, приходишь домой, то и жена тебе кажется менее приятной, и дети — более надоедливыми… Причина же этого в том, что ты возвращаешься домой не один, но приводишь с собою блудницу, входящую не явно и открыто — что было бы более сносно, потому что жена скоро выгнала бы ее, — но сидящую в твоей душе и в сознании и воспламеняющую душу вавилонским и даже более сильным огнем» (Беседа против оставивших церковь и ушедших на конские ристалища и зрелища, 3).

Заметим, что, в отличие от Рима начала империи, где блудницы по закону должны были носить мужскую тогу, дабы отличаться от «приличных» женщин (Гораций. Сатиры, I, 2, 63), и средневековой Западной Европы, где проститутки последовательно изображались в полосатых платьях (причем сходный костюм должны были носить прокаженные и еретики), гетеры в Ранней Византии не имели на этот счет никаких предписаний и одевались, кто во что горазд.

В значительной степени рынок проституции формировали брошенные дети. Юстин Мученик говорил, что все новорожденные младенцы, брошенные на произвол судьбы, «как мальчики, так и девочки, станут проститутками» (Первая Апология, 27). А Климент Александрийский (Педагог, III, 3) восклицает: «Как много отцов, забывая детей, от которых они отказались, затем имеют сексуальные отношения с сыном, который является проституткой, или с дочерью — блудницей!»

Возраст начала занятий проституцией был низким: иногда детей приобщали к этому занятию на потребу развращенной и пресыщенной публике в 5–6 лет.

В 329 году Константин I утвердил закон, по которому в случае крайней нищеты родители могут продать новорожденного. Двумя столетиями спустя Иоанн Малала подчеркивает, что только бедные продают своих дочерей сутенерам (Хронография, XVIII).

Осуждение христианством полового акта без воспроизведения потомства привело к запрету гомосексуализма на западе империи уже в III веке и одновременно к запрету мужской проституции. Христианские авторы считали такие отношения недопустимыми в принципе. В 390 году указом императора Феодосия I принуждение или продажа мужчин для занятия проституцией стало караться смертной казнью (Кодекс Феодосия, 9, 7, 6). Первыми на этот указ откликнулись римские проститутки, при активном участии которых толпа вытащила из публичных домов обитавших там мужчин и сожгла их заживо. Но если в западной части империи с легальной мужской проституцией после этого было покончено, то на Востоке она сохранилась, хотя, в отличие от женской, не облагалась налогом, о чем в своей «Церковной истории» сообщает Евагрий Схоластик (III, 39–41). Лишь в 533 году Юстиниан приравнял все гомосексуальные отношения к категории прелюбодеяний (Институции, 4, 18, 4).

В 529 году Юстиниан начал борьбу с детской проституцией путем наказания всех тех, кто занимается торговлей детьми, в частности владельцев борделей (Кодекс Феодосия, 8, 51, 3). В 535 году он аннулировал договоры, по которым константинопольские сутенеры заставляли работать привезенных в город крестьянских девочек (Новеллы, 14). Некоторым из них не было и десяти лет.

Анализируя законодательство Юстиниана, можно проследить, как изменялся спрос на детскую проституцию с римских времен до позднеантичного периода. Если в римский период предпочтения педофилов сосредотачиваются преимущественно на маленьких мальчиках — например, об этом говорит Тибулл, живший в I веке до н. э. (Элегии, I, 9, 53), — то в византийский период бблыпий интерес проявляется к девочкам. Мария Египетская стала проституткой в двенадцатилетнем возрасте.

В силу специфики профессии гетеры часто беременели и, как правило, без колебаний шли на прерывание беременности. В этом смысле Ранняя Византия ничем не отличалась от Древней Греции времен Гиппократа. Будущая императрица Феодора, будучи гетерой, «часто бывала беременной, но почти всегда ей удавалось что-то придумать и с помощью ухищрений вызвать выкидыш» (Прокопий. Тайная история, IX, 19).

Если же не удавалось избавиться от плода, то — довольно часто — избавлялись от новорожденного. До поры до времени это никак не каралось или же наказывалось относительно мягко, но в 374 году указ императора Валентиниана I запретил детоубийство под страхом смерти (Кодекс Феодосия, 9, 14, 1). Тем не менее убийства нежелательных младенцев продолжались и в позднеантичный период.

Новорожденные, брошенные в коллектор аскалонской бани, были преимущественно мальчиками. Дело в том, что одинокие матери в Ранней Византии часто продавали новорожденных, а гетерам было проще продать девочку, которая, выросши, скорее всего, пошла бы по стопам своей родительницы, хотя бы даже не знала ее.

Помимо собственно христианского греческого населения в Византийской империи проживали различные этноконфессиональные группы, что позволяет поставить вопрос о проституции у них или об их взгляде на это явление у христиан.

О проститутках-христианках достаточно много говорится в иудейской традиции ранневизантийского времени, преимущественно в Палестине. Так, равви Иуда заметил: «Как хорошо сохранились труды этого народа [римлян]! Они создали улицы, они построили мосты, они возвели бани!» На это равви Шимон Бар Иохай ответил: «…Они построили базары, чтобы пустить туда блудниц, бани, чтобы омолаживаться, мосты, чтобы взимать сборы за них» (Вавилонский Талмуд. Шаббат, 336).

Один трактат (Псахим, 1136) рассказывает, как равви Ханина и Хошайя, оба бедные сапожники в землях Израиля, жили на одной улице с блудницами и шили для них обувь. Проститутки удивлялись целомудрию раввинов, так как те даже не поднимали глаз и никогда не смотрели на них.

В глазах благочестивых евреев византийской Палестины любая общественная баня, которая не использовалась для ритуального очищения, была испорчена идолопоклонством и вожделением; тем более что у входа почти каждой бани помещали статую Венеры. В подтверждение плохой репутации общественных бань говорит тот факт, что еврейского патриарха Гамалиила II, уличенного в Птолемаиде (Акко) в посещении бани, перед которой также имелась такая статуя, обвинили в идолопоклонстве. Но патриарху удалось отбиться от обвинений, апеллировав к тому, что статуя богини — просто украшение (Талмуд. Мишна, Авода Зара, 3,4).

Согласно закону Константина от 336 года (Кодекс Феодосия, IV, 6, 3), гетера не могла выйти замуж лишь за человека сенаторского звания, но и это правило можно было обойти (Прокопий. Тайная история, IX, 51). Уже не раз говорилось, что супруга императора Юстиниана Феодора происходила «из борделя». Из этого следует, что гетера могла подняться на самый верх социальной лестницы. Правда, это касается лишь единиц. Большинство проституток, которые работали в публичных домах и тавернах, были рабынями или неграмотными крестьянками и заканчивали свою жизнь там же, где и начинали, — в самых низах.

То же самое можно сказать о детях гетер. Тем показательнее примеры тех, кому посчастливилось обрести иную судьбу. Так, сын и внук блудницы Фотий был усыновлен полководцем Велизарием и стал консулом (Прокопий. Война с персами, I, 11–12; II, 6).

Если же вернуться к Феодоре, то она, как пишет всячески обличающий ее Прокопий Кесарийский, «пользуясь в своем ремесле тремя отверстиями, упрекала природу, досадуя, что на грудях не было более широкого отверстия, позволившего бы ей придумать и иной способ сношений» (Прокопий. Тайная история, IX, 18).

О Феодоре как императрице мы еще поговорим, а здесь нас интересует ее жизнь в качестве гетеры. «Феодора, будучи пока незрелой, не могла еще сходиться с мужчинами и иметь с ними сношение как женщина, но она предавалась любострастию на мужской лад с негодяями, одержимыми дьявольскими страстями, хотя бы и с рабами, которые, сопровождая своих господ в театр, улучив минутку, между делом предавались этому гнусному занятию. В таком блуде она жила довольно долго, отдавая тело противоестественному пороку» (Прокопий. Тайная история, IX, 11). По-видимому, Прокопий имеет в виду оральный секс: вряд ли маленькая девочка 6–8 лет, недостаточно развитая для нормального полового сношения, была способна на анальный секс.

«Как только она подросла и созрела, она пристроилась при сцене и тотчас стала гетерой из тех, что в древности называли «пехотой» (Прокопий. Тайная история, IX, 11). Как видим, проводится аналогия с самым «низшим» видом войск.

Весьма характерна для эпохи поздней Античности / Ранней Византии судьба Марии Египетской — блудницы, которая, осознав свое падение, стала одной из важнейших христианских святых. Основной источник сведений о ней — «Житие Марии Египетской», ярчайший образец византийской агиографии, — датируется VI веком.

Тематически агиография очень разнообразна: при ее трансцендентной установке в ней находят отражение политические события, детали хозяйственной жизни, быт и нравы современников. Изображение внутреннего мира человека в принципе не входило в круг внимания агиографов, однако спорадически на окраинах сюжета, не затрагивая основных действий персонажа, возникают эпизоды, отражающие его повседневную жизнь.

На примере «Жития Марии Египетской» мы можем проследить, как происходит трансформация языческого общества в монотеистическое, как уживаются традиции старой религии и христианства, насколько тесна взаимосвязь языческой и христианской письменной традиции, как происходит ментальный переворот в картине мира и ценностях одного человека на фоне аналогичных процессов в обществе.

Из жития мы узнаем, что Мария происходила из Александрии, по всей видимости, из средних (или низших) городских слоев. Подростком, будучи в плохих отношениях с родителями, она ушла из дома и начала порочную жизнь. Как говорит — в изложении автора жития — сама Мария, она «потеряла чистоту… неудержимо и жадно влеклась к мужчинам», и не только «ради корысти», а потому что была «падка до наслажденья» и «была одержима ненасытной и неудержимой страстью пятнать себя грязью».

На первый взгляд, мы имеем картину полного отсутствия морально-этических преград у женщины, которая была, возможно, нимфоманкой, а если придерживаться терминологии христианской — была одержима дьяволом. Но если приглядеться, то можно увидеть, что все дело в характерной для агиографического сочинения манере повествования. Смысл любого вида агиографии заключается в христианском назидании, и автор намеренно показывает крайности человеческих чувств и поведения. Что же касается настоящей жизни Марии Египетской, то можно предположить, что жизнь ее была чрезвычайно трудна — занятие проституцией почти не приносило денег, из-за чего ей приходилось прясть, чтобы заработать себе на пропитание, а то и просить милостыню.

Ярким эпизодом в биографии Марии Египетской стало ее путешествие в Иерусалим. Порты были одним из наиболее подходящих мест для ее ремесла. Однажды, промышляя в порту, Мария увидела толпу паломников, которые направлялись в Святую Землю. Ей вздумалось плыть с ними, «чтобы иметь много любовников к услугам своей похоти», а так как у нее не было денег, «за проезд и питание заплатить своим телом». На корабле она продолжала заниматься своим ремеслом, и не было «такого сказуемого или несказуемого разврата», в котором она не стала бы для паломников наставницей.

Приплыв в Святую Землю, Мария продолжала заниматься своим ремеслом и в самом Иерусалиме. Но вот во время праздника Воздвижения Креста она оказалась около церкви, но войти в нее не смогла. И тогда она поняла, что это грехи не позволяют ей войти в храм, дала обет отречься от мирской жизни и уйти туда, куда ее направит Бог. Тут вдали раздался глас: «Перейди Иордан и обретешь блаженное успокоение». Мария дошла до храма Иоанна Крестителя у Иордана, затем в храме Предтечи причастилась и ушла в пустыню спасаться «от маловерия и треволнений».

Уйдя из мира, Мария продолжала мыслить и поступать категориями прежней жизни. Из жития мы узнаем, что даже в пустыне ее посещала тоска по разгульным песням, постоянно побуждавшая напевать их фривольные слова. Только через семнадцать лет скитаний, подвергая свое тело и душу истязаниям, она смогла забыть мирскую жизнь и — по мнению старца Зосима, который впоследствии поведал ее историю иерусалимскому патриарху Софронию, — приобщиться к Богу.

Итак, торговля своим телом считалась в христианстве безусловным грехом и морально осуждалась. Однако реалии повседневной жизни, прежде всего бедность, могли служить определенным оправданием для проституток. В конце концов проституция не входила в число десяти смертных грехов. Считалось, что гетерам следует сочувствовать и помогать, проявляя христианскую терпимость.

Христианство безоговорочно осуждало проституцию «по убеждению», «для наслаждения», а среди гетер таковых во все времена находился определенный процент. Женщина, по мнению богословов, вообще считалась более склонной к чувственным удовольствиям (по сравнению с мужчиной, разумеется). Отсюда проистекает феномен святости прежних гетер, которые не просто смогли преодолеть порочную женскую натуру, но и начать путь морального очищения с самой нижней отметки. Путь к спасению у этих женщин был самым длинным и сложным, а значит — и едва ли не самым почетным путем к святости.

Мефодий Патарский прямо указывает: «Сильно бороться со сладострастными пожеланиями — это заслуживает большей похвалы, нежели соблюдение девства с легкостью, без волнений… Господь отдал преимущество чувствующему похоть и воздерживающемуся перед не чувствующим похоти и соблюдающим девство… Душа, которая борется с движениями похоти, не увлекается ими, а, напротив, устраняет себя и противится им, оказывается более сильной, нежели не чувствующая похоти. Так, душа, чувствующая похоть и воздерживающаяся, превосходнее не чувствующей этого и воздерживающейся» (Пир десяти дев, VIII, 7).

Блаженный Августин предупреждал: «Если вы изгоните проституток… вы не уменьшите хаос в обществе из-за неудовлетворенной похоти… Неестественный секс, зверским образом совершенный с проституткой, будет еще более зверски совершен с женой… Если мужчина хочет использовать запрещенную часть тела женщины, такой акт будет большим позором для жены, но, если такого преступления нельзя избежать, пусть это будет сделано на другой женщине» (О порядке, 2.12). Согласно Августину, если мужчина не желает потомства, он может пойти к проститутке и излить сперму при анальном сексе. Блудницы, таким образом, исполняют роль «естественной» контрацепции.

В результате пропаганды пользы сексуального подавления в обществе сформировалось желание реализовать запретные сексуальные фантазии исключительно с проститутками. С одной стороны, христианину предлагалась асексуальная семейная жизнь, с другой — «разрешалось», если уж иначе никак не получается, распутство с блудницами.

Общество, в котором еще сильны были позднеантичные традиции, в принципе также не считало гетер какими-то подонками, что проистекало из античного многовекового убеждения в сексуальной свободе людей. Классическая Античность не знала никаких запретов в интимных отношениях. Поэтому, когда то, что ранее было социально признанным и приемлемым, почти в одночасье стало грехом, понять и принять это в масштабе всего общества требовало времени. Поэтому христианский обвинительный пафос в адрес гетер далеко не всегда находил поддержку в обществе. Да и сама христианская церковь была милосердна к падшим женщинам — даже если они занимались проституцией ради удовольствия.

Осквернение же тела в вынужденных обстоятельствах и вовсе грехом не считалось. «…Может дева предана быть на поругание, но не может себя опорочить прелюбодеянием… И не блудилище чистоту оскверняет, но чистота даже и из подобных мест изгоняет их скверну» (Мефодий. Пир десяти дев, II, 26). Само по себе осквернение тела может не быть грехом, если нет греха в голове. Суд Божий для авторов агиографических текстов гораздо важнее суда человеческого, и это служит предостережением к осуждению женщин.

Принятие крещения смывало, по сути, все грехи бывшей блудницы, если она прекращала заниматься своим ремеслом. Дальнейший путь к спасению зависел от личных усилий женщины.

В целом агиография рисует яркие образы девушек и женщин, обуреваемых собственной греховной природой, иногда они этой природе поддаются, но обязательно раскаиваются. В любом случае окончательный суд их поступков не должен быть судом человеческим. Таким образом, женщина в агиографии — существо особое, таинственное.

Путь обуздания страстей был возможен и в миру, о чем свидетельствует судьба императрицы Феодоры в изображении Прокопия в «Тайной истории». Став супругой Юстиниана, она всю свою энергию направила на государственные дела, отказавшись от постыдных занятий молодости.

Женское монашество в Египте и Палестине

Родиной и важнейшим центром монашества был Египет.

Основными центрами монашеской жизни были Нитрийская пустыня, или Скит (основатель — св. Макарий Великий), Фиваида (св. Аполлоний и др.), Тавенниси (св. Пахомий), Аравийская пустыня у Красного моря (св. Антоний, св. Павел Фивейский).

Начало женских общежительных монастырей в Египте принято связывать с сестрой Пахомия, которая осталась в миру, когда он уже стал монахом. Она прибыла в Тавенниси, желая увидеть брата и лично убедиться в тех чудесах, которые о нем рассказывали. Но Пахомий, отрекшись не только от мира, но и родственных связей и всяческих бесед с женщинами, отказался увидеться с ней. Он велел привратнику сказать, что жив, и отправить сестру с этой вестью домой. Впрочем, вскоре после этого нелюбезного приема он предложил ей «подражать его роду жизни», чтобы привлечь других женщин к святой жизни, и приказал братьям устроить для сестры монастырь в местечке Мин неподалеку от Тавеннского монастыря, но по другую сторону Нила. Вскоре вокруг сестры Пахомия стали собираться женщины, которые вверили себя ее руководству. Она стала учить их и поступками, и делами, и Божьим словом, и эти женщины постепенно «забывали все земное и прилеплялись к одному небесному». По словам Палладия, в этом женском монастыре было около четырехсот инокинь.

Пахомий ввел в женском монастыре те же правила, что и в мужских; даже одежда была та же, за тем исключением, что женщины не носили милоти — грубую одежду, сшитую из звериной шкуры, которой покрывали себя в древности пустынники в подражание Иоанну Крестителю. Волосы монахини стригли и покрывали голову клобуком, скрывающим также и плечи.

Монахи из Пахомиева монастыря и монахини контактировали между собой, для чего был выработан особый регламент. Если у кого-то в женском монастыре была сестра или мать, он мог туда войти, но только в сопровождении добродетельного испытанного старца, который и организовывал встречу. Старец вызывал настоятельницу, та приглашала инокиню в сопровождении старицы; таким образом, разговор происходил в присутствии как минимум двух свидетелей. Запрещены были подарки с обеих сторон, так как никто из монахов не имел права собственности. Мирские новости в качестве предмета разговора запрещались. Обычно речь велась об утешении «надеждой веселиться в блаженной вечности».

Если инокиням было необходимо помочь чем-либо по хозяйству или строительству, то и это было строго регламентировано и совершалось под присмотром почтенных иноков. Палладий говорит об умельцах Пахомиева монастыря: «В этом монастыре видел я пятнадцать портных, семь кузнецов, четыре плотника, двенадцать верблюжьих погонщиков, пятнадцать сукноваляльщиков. Здесь занимаются всяким ремеслом и остатки от вырученного употребляют на содержание женских монастырей и на подаяния в темницы» (Лавсаик, 35). Пребывая в женском монастыре, мужчины не имели права ни пить, ни есть и в назначенный час должны были вернуться в свой монастырь.

Что касается богослужения, то священник и диакон приходили в монастырь Мин только по воскресеньям. В остальные дни там служил престарелый инок Петр, уже победивший в себе всякие страсти. Когда он умер, это место занял старец Верхе Епоних.

Палладий рассказывает об особенностях погребального обряда инокинь: «Если скончается девственница, другие девственницы, приготовив ее к погребению, выносят и полагают ее на берегу реки. Иноки же, переплывши реку, переносят умершую на свой берег с пальмовыми и оливковыми ветвями и псалмопением и погребают в своих гробницах» (Лавсаик, 35).

Социальный состав инокинь женского монастыря Мин говорит о связях с Пахомиевым монастырем. Здесь постриглись сестры Петрония, одного из первых учеников и позже преемника Пахомия. Здесь же в иночестве подвизались мать и сестра Феодора Освященного, любимого ученика Пахомия.

Кроме монастыря в Тавенниси, в Фиваиде возникли и другие женские обители. Палладий говорит, что только в городе Антиноэ было 12 женских обителей. Он видел там Аматалиду, «восемьдесят лет пребывавшую в подвижничестве. С ней жило 60 отроковиц, все они… безвыходно удерживаемы были в монастыре безмерной к ней любовью и святыми ее наставлениями, усовершенствуясь в целомудрии» (Лавсаик, 122). Одна из учениц Аматалиды — девственница Таора. Она за тридцать лет жизни в монастыре не взяла себе никакой новой одежды и безвыходно сидела в келье, за рубищем скрывая свою красоту. Палладий говорит, что она «своей скромностью приводила в стыд и страх самое бесстыдное око» (там же, 123).

В царствование Феодосия Великого женские монастыри в Фиваиде посетила вдова богатого сенатора Антигона Евпраксия с дочерью, тоже Евпраксией. Они нашли здесь монастырь, в котором жило более ста инокинь. Жизнь в этом монастыре была настолько строгая, что инокини не ели никаких плодов, не употребляли масла и тем более вина, а питались только травами и бобами без всякой приправы. Многие по два, по три дня вообще ничего не ели. Другие принимали пищу только раз в день. Монахини не мыли не только тело, но даже и ноги.

Младшая Евпраксия в конце концов осталась жить в этой обители, а ее мать поселилась поблизости и всячески помогла монастырю. Инокиня Евпраксия посвятила себя самому строгому служению: ела сначала раз в день, а потом раз в неделю, выполняла всякие тяжелые работ. Житие говорит об открывшемся у нее даре чудотворения. Умерла она в тридцать лет от горячки.

В ряду подвижниц Египта одно из первых мест занимает Синклитикия. Ее родители происходили из знатного македонского рода; они переселились в Александрию незадолго до ее рождения. Синклитикия воспитывалась в христианском благочестии, ее не привлекали, как свидетельствует житие, «ни наряды, ни дорогие каменья… Она молилась, и в молитве находила для себя лучшие утешения. Убежденная в том, что самый опасный враг для нее — ее молодое тело, она любила поститься и смиряла плоть воздержанием и трудами». Она избегала увеселений, общений с мужчинами, ела только по вечерам. После смерти родителей она распродала свое имущество и вместе со слепой сестрой поселилась в склепе своего родственника. Важным шагом на пути ее отречения от мира стало пострижение в прямом смысле этого слова. Женщины того времени считали волосы свои лучшим украшением. Синклитикия пригласила пресвитера, и он обрезал ей волосы. Она желала быть безвестной для всех в своем уединении. Но «Господь восхотел употребить ее на освящение многих других дев и жен». Одни приходили к ней за советом, другие желали жить подле нее, чтобы учиться не только на словах, но и на ее примере. Постепенно вокруг Синклитикии стали собираться подвижницы, просившие назидания, и так образовалось сообщество девственниц, а она стала для них наставницей. Синклитикия дожила до преклонных лет. Когда ей было уже за восемьдесят, она тяжело заболела: «…От загнившего зуба начали гнить у нее десны; гниение перешло на всю щеку; через 40 дней обнажились кости, едкая материя заразила все тело. Гниение и зловоние так были сильны, что и те, которые прислуживали ей с любовью, страдали сильно. В этом мучительном положении святая не искала себе облегчения, переносила все терпеливо. Когда явился медик, приглашенный сестрами, она говорила: «Для чего вы хотите остановить полезную для меня борьбу?» — «Мы вовсе не думаем, — сказал ей медик, — ни облегчить, ни исцелить вас, хотим только умастить умершие члены тела вашего, чтобы остановить в них заразу, опасную для прислуживающих вам». — «Если это не для меня, то пусть будет по-вашему», — сказала страдалица». За три дня до кончины ей было видение о предстоящей смерти, «и в назначенный день душа ее отлетела ко Господу».

Около середины IV века два отшельника, Пжоль и Псхаи, основали недалеко от монастырей Пахомия еще две обители — Красный и Белый монастыри. Белый монастырь, расположенный на западном берегу Нила, в 250 милях к югу от Каира и в 90 милях к северу от Луксора, к 460-м годам стал одним из самых известных и многолюдных в Египте — в нем насчитывалось более 2000 насельников. Примечательно, что рядом с ним была основана женская обитель с 1800 инокинями. В результате возник так называемый двойной монастырь, который возглавил коптский монах авва Шенуте.

Традиционно египетское монашество было представлено затворничеством, отшельничеством и общежительным типом. Белый монастырь скорее можно отнести к общежительному типу, хотя неподалеку поселилось немало отшельников, которые так или иначе были с ним связаны.

Как и во многих других двойных монастырях женская и мужская его части были разделены и находились на некотором удалении друг от друга. Монахи жили в домах, где были кельи, рассчитанные как на одного, так и на двух-трех человек; в каждом доме имелся наставник (наставница). Трудовая жизнь в монастыре была сосредоточена на производстве необходимого насельникам количества продуктов питания и одежды. Каждый дом отвечал за определенную работу. Монахини шили одежду не только для себя, но и для мужской половины монастыря. В свою очередь, монахи занимались производством продуктов питания. Основной пищей были хлеб и овощи.

Отличительной чертой жизни женской половины Белого монастыря был высочайший аскетизм, который часто связывают с личностью аввы Шенуте. К нарушительницам установленных весьма строгих правил применялись телесные наказания, а наиболее злостные могли быть изгнаны. Необходимость телесных наказаний Шенуте объяснял тем, что «физические страдания» приводят к «исцелению от болезней».

Тут надо иметь в виду, что не все люди приходили в монастырь исключительно за спасением своей души. В агиографии часто упоминают другие мотивации, в том числе уход от семейных конфликтов, уклонение от ареста и просто желание присоединиться к монашествующим родственникам. Последнее послужило причиной многих конфликтов в женской части монастыря, поскольку родственницы устраивали друг другу протекции. Кроме того, Шенуте не раз приходилось урегулировать споры, возникающие из-за неравномерного распределения продовольствия, из чего можно сделать вывод, что далеко не все монахини были склонны к умерщвлению плоти. Да и по части гордыни не у всех дело обстояло благополучно — источники говорят о том, что отношения между монахинями довольно часто определяла зависть.

Монахи и монахини, у которых остались родственники в миру, могли попросить у них материальной помощи и активно пользовались этой возможностью. До нас дошло много писем с просьбами, обращенными к близким, прислать ткань для пошива одежды, немного еды и т. д. Видимо, поэтому те, кто не имел родственников, как бы само собой причислялись к более высокому духовному чину, олицетворявшему наибольшую «чистоту». К этой же категории Шенуте относил тех, у кого не было детей, и тех, кто осознанно от своих детей отказался.

По Шенуте, монастырь был единым телом, и таким образом, получалось, что каждый монашествующий брат или сестра были ответственны за спасение всех, — ведь болезнь одного члена может привести к гибели всего организма.

В то же время концепция монастыря как единого тела входила в конфликт с физическим разделением мужских и женских обителей. Шенуте пытался преодолеть эту разобщенность через своеобразную теорию. Он отождествлял монастырь с небесным царством, где он как руководитель монастыря — олицетворение Бога, а монахи (и мужчины, и женщины) — олицетворение ангелов, лишенных плоти и пола.

Из писем Шенуте мы узнаем, что имелись руководитель женской части монастыря, его заместитель и своего рода совет, образованный из пожилых монахинь, каждая из которых была во главе одного из домов, принадлежащих монастырю. В «канонах» Шенуте говорится, что руководитель женской части находится в одном ряду с «отцом из этих мест», то есть с самим Шенуте. Но очевидно, что он был полностью подчинен настоятелю. Его зависимость подтверждается текстами о разрешении конфликтов между монахинями и Шенуте. Вероятно, основной его задачей был сбор информации о происходящем в монастыре. Но как бы то ни было, структура управления женской обителью Белого монастыря Шенуте отличается, например, от «общины дев при церкви» Афанасия. Там девственницы жили под наставничеством старшей матушки, которая и была главой обители, а в Белом монастыре монахини должны были безропотно повиноваться власти Шенуте или его посланникам, монахам-мужчинам. Компетенция монахинь, наделенных управленческими функциями, была очень ограничена. Даже дело достаточно мелкое, например, о монахинях, желавших перевестись из одного дома в другой, подлежало юрисдикции Шенуте (письмо 7 «канона»).

Кроме Белого монастыря, существовали и другие двойные монастыри. Один из них был основан Авраамом из Фаршута, которого мы знаем по фрагментам двух коптских панегириков и жития. Этот монах был в течение некоторого времени настоятелем Пахомиева монастыря Пбау. Затем, принужденный императором оставить Пбау, он основал монастырь возле своего родного поселения, а позже здесь же женский монастырь. Двоюродный брат Авраама — Манассия, известный из фрагмента коптского панегирика, — также основал монастырь в Фаршуте, близ деревни Перпе, а затем монастырь, где объединились монахини из десяти Пахомиевых общин. Сделано это было после того, как во сне ему явился ангел с соответствующим поручением.

Что касается женских монастырей, которые никак не были связаны с мужскими, то прежде всего следует упомянуть монастырь Атрибис. Палладий пишет, что он был основан по инициативе аскета Илии, который был «любителем дев» (φιλοπάρϋενος), и отдал все свое состояние для помощи примерно тремстам девственницам. В этом монастыре Илия сыграл роль духовного наставника. После его смерти руководство монастырем перешло к Дорофею. Вероятно, другие женские монастыри, как и этот, также были основаны за счет пожертвований от богатых людей.

В женских монастырях жили не только монахини, но и женщины различного происхождения, которые жаждали монашеского образа жизни, но в то же время не могли по каким-то причинам порвать с миром, а также искавшие убежища и больные, о которых некому было позаботиться. Если эти женщины были бедны, их присутствие ложилось тяжелым бременем на экономику монастыря.

Те формы монашества, в том числе женского, которые появились в Египте, не были единственно возможными, и не только они определили правила монашеской жизни в христианской церкви V столетия и более поздних веков. Но нет ни одной эпохи и ни одной местности, которая была бы для истории христианского монашества важнее, чем Египет IV века. Сюда устремлялись многие женщины со всех концов империи и даже из западных провинций. Среди них была, например, знаменитая римская подвижница Марцелла, на выбор которой повлиял св. Афанасий Александрийский.

Важнейшее место в истории христианства занимает Палестина. Здесь монашество оформилось и достигло расцвета очень рано; в этом смысле Палестина уступает только Египту. При этом сложно сказать, было ли сюда монашество целиком пересажено из Египта или же оно развилось в Палестине самостоятельно. Видимо, имело место и то, и другое. Сириец Афраат рассказывает о возникавших в Палестине союзах — братских у мужчин и сестринских у женщин, — которые назывались «обособленными», ибо, по обету, входившие в них люди вели безбрачную жизнь.

В любом случае не вызывает сомнений, что из Египта, классической страны монашества IV века, в V–VI веках.

От гетеры до игуменьи 109 центр монашеской жизни переносится на Восток, в Палестину. Среди факторов этого нужно назвать разгром варварами Скита в 429 году. В значительной мере расцвету монашеской жизни в Палестине помогло и то, что с конца IV века начались паломничества к святым местам. Но движение монахов в Палестину началось задолго до этого.

Прочное становление монашества в Палестине началось с деятельности в первой половине IV века ученика Антония Илариона из Газы, который, придя из Египта, основал пустынножительство на юге страны (житие Илариона Великого оставил Иероним Стридонский). Первый монастырь был основан в 328 году в пустыне Негев, его точное местоположение сегодня неизвестно, но, видимо, он находился не очень далеко от Газы, по направлению на юго-восток. Об учениках Илариона, живших в Вефилии и Герарах, рассказывает Созомен. Несмотря на то что обитель считалась общежительной, до идеала общежительного строя ей было еще далеко. Среди братии отсутствовало понятие общей собственности, не было тесной связи с игуменом и точного руководства с его стороны. Каждый жил по-своему, и лишь иногда братия собиралась на устраиваемые Иларионом общие молитвы.

К середине IV века в Палестине уже существовали многочисленные монастыри. О них с восхищением рассказывают посетившие Святую Землю западные богословы и писатели Павел Оросий, пресвитер Руфин и Иероним Стридонский.

Рассматривая процесс становления в Палестине монашества, мы увидим, что он развивался несколько иначе, чем аналогичный процесс в пустынях Египта. Наряду с киновитами (κοινοβιον) для Палестины характерны были анахореты (αναχωρειν). Особенно известны были анахореты, обосновавшиеся в Иудейской пустыне. Единообразия в их жизни не было. Одни, как Павел Фивейский, порывали всякие связи с миром. Другие, как знаменитая Таисия, замуровывались на всю жизнь, получая пищу и питье через маленькое оставленное для этого отверстие, третьи сковывали себя цепями так, что могли ходить только в согнутом положении.

Если для мужчин отшельническая жизнь в пустыне была тяжела, то для женщин жить в одиночестве было трудно вдвойне. Тем не менее в агиографической литературе мы не раз встречаем рассказы о женщинах, живших в полном уединении десятки лет.

Да и палестинские монастыри в первые столетия своего существования представляли собой скорее отдельно стоящие кельи, обитатели которых собирались вместе только для общей молитвы. Кельями же служили утлые хижины, которые строили в отдалении одна от другой, а порой они оборудовались в пещерах на скальных откосах.

Палестинские монашеские общины, создавшиеся во множестве в IV веке, обретают большое значение в V и VI столетиях. Несмотря на влияние сирийских и египетских примеров, Палестина (естественный стык между Сирией и Египтом и место великих паломничеств), не отказываясь ни от чего из монашеского идеала как такового, смотрела на монашескую жизнь более интернационально и гармонично. Поэтому сиро-палестинское монашество было наиболее разнообразным по формам и проявлениям (если уместно здесь применить этот термин — эклектичным).

Территориально можно выделить следующие районы распространения монастырей в Палестине: вокруг Иерусалима, в долине Иордана (Иудейской пустыне), в Самарии, в Галилее и по берегам Тивериадского (Генисаретского) озера, в районе Газы и ее окрестностей вплоть до Элевтерополя по дороге на Иерусалим, в Заиорданье, в Кесарии и в целом на морском побережье. Как и в Египте, женские монастыри Святой Земли располагались рядом с мужскими, не образуя крупных отдельных изолированных зон.

В Палестине прославились свв. Клеопатра, Павла, Евстохия, Мелания, Пелагия, Мария Египетская, Мария Мастридия и др. В Сирии были известны свв. Платонида, Вриенна, Феврония, Иерия, Фомаида, Публия, Марана и Кира, Домнина, Марфа, бл. Пансемния и Пелагия и др.

Одна из наиболее известных благочестивых пар Святой Земли — перебравшиеся сюда с севера Африки Апиниан и Мелания. В течение длительного времени Мелания продолжала заниматься строительством храмов и раздачей средств на иные церковные нужды, стремясь в то же время быть обычной прихожанкой. Апиниан и Мелания взяли под свою опеку и воспитали иерусалимского мальчика Терентия. Став взрослым, Геронтий был рукоположен в пресвитеры и служил воскресные литургии в трех местах — на месте Вознесения Господа, в мужском монастыре и в женской обители.

Знатные христианки и подвижницы уделяли огромное внимание не только попечительству над монастырями, но и отысканию христианских древностей. Вот и Мелания выступает скорее как меценат, человек, способствующий становлению и развитию христианской веры, ее символов и проявлений, а не просто монахиня.

Афинаида, дочь философа Леонтия, получившая в свое время прекрасное, однако языческое образование, в 421 году стала женой императора Феодосия II. В последующие годы у нее, в крещении ставшей Евдокией, произошла эволюция взглядов и представлений. В 438 году она приехала в Иерусалим и провела здесь почти год, оделяя щедрыми дарами наиболее чтимые святыни, а затем, около 442 года, снова вернулась сюда. Несомненно, что Евдокия находилась в тесном общении с аристократическими монашескими обществами, которые группировались вокруг Мелании Младшей и блаженной Павлы.

В палестинском монашестве мы впервые встречаем такой феномен, как почитание святых мест. Ведь в отличие от Египта Палестина богата на артефакты и памятники, связанные с жизнью Иисуса Христа. Более того, культ святых мест и Святой Земли в целом был главной специфической чертой палестинского монашества, и это нашло отражение в христианском культе в целом. Путешествие в Иерусалим в культурных традициях, так или иначе связанных с христианством, символически означает путь человеческой души; таким образом, земной Иерусалим предстает как отражение и прообраз Небесного Иерусалима.

Расцвет палестинского монашества совпал по времени с началом паломничества в Иерусалим со всех концов христианского мира. Особенностью местного монашества стала забота о миссионерстве. Все источники отмечают усилия местных подвижниц по обращению язычников. Так, прославилась племянница иерусалимского епископа (дочь его сестры Сусанны) Нина, ставшая христианской просветительницей Грузии. В значительной степени миссионерский уклон связан с Харитоном Исповедником (ум. 350-е), оказавшим не меньшее, чем Иларион Великий, а может быть, и большее влияние на становление палестинского монашества, поскольку он не столько опирался на египетские образцы, сколько исходил из местных условий.

В конце 405 года в Иерусалиме появился пресвитер Евфимий (ок. 377–473), пришедший из Метилена на Верхнем Евфрате и принесший особую практику периодического уединения в пустыне. Его усилиями в 411 году в Кутиллийской пустыне в районе Кумрана стал формироваться центр нового монашеского образования. Евфимий рассматривал киновийный монастырь в качестве обители для начинающих, из которой монахи со временем должны переходить в лавру с ее жизнью, близкой к отшельничеству. В 429 году Евфимий основал недалеко от Иерусалима свою первую лавру. Будучи сам восточным сирийцем, он собрал в свою общину сирийцев, каппадокийцев, египтян и даже «римлян». Об этом нам сообщает «Житие св. Евфимия», оставленное Кириллом Скифопольским.

В следующем поколении, как составная часть лавры и неизбежная подготовительная стадия, киновия была принята одним из самых выдающихся архимандритов палестинского монашества — Саввой (439–532) (авторство его «Жития» также принадлежит Кириллу Скифопольскому). За время своего служения Савва основал семь лавр. Наиболее известна лавра Саввы Освященного (Мар Саба), основанная в 483 году и получившая название Большой лавры; она расположена в долине реки Кедрон в 15 километрах к юго-востоку от Иерусалима. В начале своего существования эта лавра была населена 150 монахами-общинниками и 70 анахоретами. Для нее Савва составил первый церковный устав (типик), позднее получивший название палестинского, или иерусалимского. Под его руководством Большая лавра стала одним из центров духовной жизни Палестины. Она продолжила развиваться и сохранила свой авторитет и после смерти своего первого настоятеля.

Рассказы Иоанна Мосха свидетельствуют о том, что Иудейская пустыня и долина Иордана в конце V века буквально изобиловали обителями. В долине особое место занимали лавры Каламон и Пиргия. Этнический состав монахов в них был разнороден. В конце IV — начале V века видную роль играли выходцы с латинского Запада.

Иерусалимские монахини и монахи были тесно связаны с литургической жизнью местной церкви. В письме паломницы Эгерии отмечается, что «каждый день, еще до пения петухов, все двери храма Воскресения открываются, и не только все монахи и парфены (девственницы)… приходят в храм, но и миряне, желающие встать рано. С этого часа и до рассвета поются гимны и псалмы, а также и антифоны; после каждого гимна произносится молитва. Ежедневно вместе с монашествующими приходят по очереди по два или по три пресвитера, а также и диакона, и после каждого гимна и антифона они произносят молитву».

В Галилее женские монастыри возникали в основном в западной ее части, а также на северо-западном побережье Генисаретского озера и севернее, в сторону Финикии. Северо-Восточная Галилея в ранневизантийский период была заселена преимущественно иудеями. С Галилеей связана деятельность крупного писателя аскетической традиции Кирилла Скифопольского.

В Самарии, расположенной к югу от Галилеи, у горы Гаризим, находился религиозный центр самаритян — этноконфессиональной группы, исповедующей своеобразную версию иудаизма. Однако и здесь возник ряд христианских монастырей, в том числе женских.

Наконец, немалый интерес представляет история монашества в Южной Палестине. Здесь, близ Газы, жили и обустраивали монастыри многие видные представители монашеской традиции. Придя с учениками из египетского Скита, в Гераре обосновался в 380 году авва Силуан (ум. 412). Его учениками и преемниками были Захария и Зенон. Основал монастырь и в 458 году стал епископом Маюмы грузинский монах Петр Ивер (ок. 411–491). Около 431 года в окрестностях Газы поселился авва Исаия Скитский, проживший остаток жизни — более пятидесяти лет — в полном отшельничестве. Возникли близ Газы и женские обители, но их история, к сожалению, почти не обеспечена источниками.

Равным образом мы имеем очень мало сведений о женском монашестве в Заиорданье и Кесарии Палестинской.

В Палестине широкое распространение получили лавры. При такой форме организации монашеской жизни монахи живут в обособленных кельях и находятся под началом одного игумена или архимандрита. Руководителей лавр избирали сами насельники, а утверждал их иерусалимский патриарх. Труды монахов в лаврах были обыденны: плетение корзин и власяниц, работа в садах и огородах, заготовка дров и воды и прочее. Одежды их были из козьей и верблюжьей шерсти или грубо выделанных кож; обуви они не имели и ходили босыми. Большую часть времени лаврские насельники предавались уединенным молитвам и чтению Священного Писания. Вместе они собирались по субботам и воскресеньям для участия в литургии.

Палестинское женское монашество в сравнении с египетским имеет свою специфику. Созданные состоятельными и знатными подвижницами женские монастыри Палестины в отличие от двойных монастырей Египта представляли собой автономные общины, которые возглавлялись женщинами и не имели официального мужчины-наставника. Палестинских настоятельниц многие источники хвалят как мудрых и эффективных руководителей. Любопытно и то, что в Палестине монахини не были столь строго изолированы от мужчин: они могли — хотя это в принципе не поощрялось — присоединяться к ним для псалмов и молитв.

Специфические женские монашеские практики

Безусловно, раннее монашество было мужским. Не случайны слова Иоанна Кассиана, что монах должен бежать от женщин. Но в связи с мужским характером тогдашнего монашества показателен пример тех женщин, которые вольно или невольно уподобились мужчинам в своем аскетическом подвиге.

Подавление своего пола, отказ от своего пола и в конечном счете преодоление своего пола стали ярким феноменом ранневизантийского женского монашества и всей эпохи. Феномен святости женщин-монахинь получил внешнее выражение в переодевании женщин в мужские одежды и послушании в мужском монастыре под видом мужчин. Подобные случаи были широко распространены в V–IX веках.

Отрекаясь от собственной природы, многие женщины-монахини свершали свой подвиг не в женских, а в мужских монастырях, приняв мужские имена и выдавая себя за евнухов (св. Евгения, Мария-Марин, Евфросиния, Феодора Александрийская, Аполлинария, Анастасия Патрикия и др.). Их отказ от своего естества был тем более полным, что умерщвлять плоть им приходилось в чуждой гендерной среде, на виду огромного количества мужчин. В агиографии нередки рассказы о том, как лишь после смерти, готовя тело к похоронам, монахи обнаруживали женскую природу некоторых подвижников.

Это, по всем церковным установлениям, не могло служить образцом. Сначала запрет на такого рода поступки наложило 13-е правило Гангрского собора (середина IV века), затем 16-м правилом VI Вселенского собора (680–681 годы) было полностью запрещено присутствие ночью женщин в мужских и мужчин в женских монастырях.

Зачастую мы не можем говорить однозначно о причине, побудившей женщину навсегда переодеться в мужскую одежду. Каждый случай нужно рассматривать индивидуально. Однако, исходя из агиографических данных, мы можем попытаться составить некую, пусть весьма условную, классификацию женщин, монашествующих под видом мужчин.

Так, агиографические тексты содержат достаточно много историй женщин, подвизавшихся под видом мужчин из-за преследований. Знатная вдова Анастасия пала жертвой вражды со стороны императрицы Феодоры, которая приревновала ее к своему супругу, и не без основания: Юстиниан и в самом деле оказывал вдове знаки внимания. Анастасия при этом вела себя безупречно, но именно ей в конце концов пришлось покинуть Константинополь. Тайно наняв корабль, она отправилась в Александрию, поблизости от которой на вывезенное с собой золото основала обитель. Когда в 548 году Феодора умерла, Юстиниан вознамерился жениться на Анастасии и попытался вернуть ее во дворец. Анастасия поведала свою историю авве Даниилу Египтянину, тот дал ей мужскую монашескую одежду и поселил под видом евнуха в отдаленной пещере, где она прожила 28 лет. Лишь похоронив ее в 576 году как «евнуха Анастасия», авва Даниил поведал о ней всю правду.

Св. Евфросиния под именем отрока Смарагда скрывалась в мужском монастыре аввы Феодосия среди 350 иноков от преследований отца, который желал выдать ее замуж. Ефросиния же выходить замуж не хотела, поскольку с младых ногтей предназначала себя для одного Господа. Красота инока Смарагда, похожая на женскую, смущала некоторых монахов, еще не победивших своих страстей, и они честно рассказали об этом настоятелю. Тот призвал Смарагда-Евфросинию и, не догадываясь, кто перед ним, предложил ему поселиться в уединенной келье, на что юный инок с радостью согласился. Вскоре о его благочестии пошла по округе молва, и к нему стали направлять для наставлений мирян. Среди них оказался и отец Ефросинии, который ее не узнал. Так Ефросиния прожила 38 лет и лишь в день смерти (около 445 года) открылась отцу, который после этого также принял постриг и оставшиеся десять лет жизни провел в ее келье.

Св. Аполлинария была дочерью префекта Флавия Антемия, фактического правителя Восточной Римской империи. Отец принуждал ее к замужеству, и, чтобы избежать этого, девушка отправилась в Скит, где, выдав себя за евнуха, приняла постриг. Став иноком Дорофеем, она поселилась в обители Макария Египетского. Здесь с ней приключилась неприятная история: ее обвинили в беременности бесноватой — и только после ее кончины в 470 году, когда тело готовили к погребению, в монастыре поняли, что имели дело с женщиной.

Подобный сюжет усматривается и в жизнеописании преп. Феодоры (V век). Раскаявшись в измене мужу, она ушла в женский монастырь, но затем, не желая, чтобы муж ее нашел, покинула его и, назвавшись евнухом Феодором, поступила в мужскую обитель. Восемь лет она добровольно несла самые тяжелые послушания. Однажды игумен отправил ее в Александрию для покупки хлеба и велел в случае задержки в пути остановиться в гостинице соседнего монастыря. Так Феодора и сделала. В гостинице в это время жила дочь игумена, пришедшая навестить отца. Она вступила в связь с одним из постояльцев, забеременела и родила ребенка. Когда дело дошло до выяснения, кто отец, дочь игумена указала на Феодору. Младенца вручили Феодоре и выгнали ее из монастыря. Феодора не стала оправдываться, усматривая в этом искупление прежнего греха. Она поселилась с ребенком недалеко от монастыря в шалаше; молоко для младенца ей из жалости давали пастухи. Спустя семь лет ей разрешили вернуться в монастырь. Пол ее выяснился, только когда она умерла.

Еще один пример женщины, подвизавшейся под видом мужчины, дает история преп. Матроны Пергской (V век). Будучи мирянкой, она тем не менее вела аскетический образ жизни, «отвергала все снисхождения для тела», занималась благотворительностью и втайне от жестокого супруга по мере своих возможностей заботилась о нищих. Решив покинуть мир, она отдала своего ребенка женщине, с которой познакомилась при аскетических бдениях, облачилась в мужские одежды, обрезала волосы и стала, таким образом, «евнухом по внешности и Вавилой по имени». В таком качестве около 455 года она поступила в мужской монастырь, где настоятелем был Вассиан. Проведя там какое-то время в почти постоянном молчании и трудах, она в конце концов все-таки призналась настоятелю, кем была на самом деле. Вассиан спросил, почему она не пошла в женский монастырь. Матрона отвечала, что там ее мог найти муж. Вассиан спрятал ее в одной из келий монастыря, а мужу, который явился к нему (до него, вероятно, дошли какие-то неясные слухи), сказал, что был у них «один евнух, монах Вавила… но затем, желая посетить святые места в Иерусалиме, давно уже ушел». Матрону же, когда все улеглось, отослали в Эмесский женский монастырь, где впоследствии она стала игуменьей.

Далеко не всегда, впрочем, скрытное появление женщины в мужском монастыре было вызвано боязнью гонений. Пример искусного перевоплощения, полного отказа от пола, изменявшего подвижницу до неузнаваемости, мы находим в истории об антиохийском серебряных дел мастере Андронике и его супруге Афанасии. После смерти детей они решили посвятить свою жизнь Богу. Супруг отправился в Скит, а Афанасия в тавеннисскую общину. Двенадцать лет спустя на пути к Святой Земле Андроник встретил отправившуюся в то же паломничество Афанасию, но не признал в ней своей жены. Да и как было ему узнать жену, если, как говорится в «Житии преподобных Андроника и Афанасии», «лицо ее от воздержания исхудало и она почернела как ефиоплян-ка»? Она же, сразу узнав в нем супруга, не раскрыла этого и, более того, выдала себя за мужчину, назвавшись монахом Афанасием. Побывав в Иерусалиме, они отправились в Александрию поклониться мощам мученика Мины, осели там и решили вместе поселиться в Октодекатском скиту, где прожили еще двенадцать лет. Лишь после смерти товарища из оставленного им письма Андроник узнал, что это была его жена.

Довольно часто женщины поступали в мужские монастыри, желая оказаться рядом с близким человеком, а иногда, по всей видимости, из-за недостатка женских монастырей. В «Житии преподобных Марии, именовавшейся Марином, и ее отца Евгения» рассказывается, как девушка Мария, сделав себе мужскую стрижку, одевшись, как мужчина, и назвавшись мужским именем Марин, проследовала в монастырь за своим отцом, где жила, следуя всем обетам послушания. Одни ученые полагают, что Мария/Марин жила в V веке, другие относят время ее жизни столетием позже, исходя из того, что ее житие было создано в промежутке между 525 и 650 годами.

Переодетые в мужские одежды подвижницы — символ двусмысленности, которая присутствовала по отношению к женщинам в раннем христианстве. Та же Мария/Марин предстает как героиня библейской стойкости, когда дело касается послушаний, и в то же время как героиня страдающая и беспомощная. Таким образом, возвышение до библейских высот через уничижение, отказ от своего пола, маргинализацию, но и вместе с тем через «приобщение» к «правильному» полу.

Высшей похвалой для женщины церкви можно считать фразу Палладия: «Не говори о ней — «женщина», говори — «человек» (Палладий. Диалог с Феодором, XVI).

Иоанн Златоуст рассуждает: «Мужественной женщине я должен отдать преимущество пред каждым мужчиною, когда она, приняв духовное оружие, облекшись в броню праведности, возложив шлем спасения, оградившись щитом веры, препоясавшись поясом истины и взявши меч духовный, выходит на сражение, блистая оружием, духом своим стоя выше небес, разгоняя полки демонов, разрушая власть диавола, умерщвляя страсти, повергая на землю мертвых тел более, нежели на войне, повергая не людей, но беззаконные помыслы. Ибо женщина от мужчины различается только по внешним обстоятельствам, но в подвигах благочестия у них общее поприще, общий подвиг. И женщины вооружаются на брань, допускаются на сражения, сражаются наряду с прочими, увенчиваются, провозглашаются победительницами, получают за свое мужество награды, отличия, венцы. И женщины поставляют знаменитые трофеи, часто и одерживают победы… Я это говорю для того, чтобы ни одна женщина не имела предлога сказать: я женщина, а потому не могу достигнуть в полной мере благочестия».