Отто фон Бисмарк. Путь к вершинам власти

Дипломат

На берега Майна Бисмарк переселился вместе со всей семьей, которая росла буквально на глазах. В 1848 году родилась его дочь Мария, в следующем году — сын Герберт, в 1852 году — последний из его детей, Вильгельм. Впоследствии Бисмарк вспоминал годы во Франкфурте с ностальгией: «Это было приятное время. Молодой супруг, здоровые дети, три месяца отпуска в году». Гости, приезжавшие к свежеиспеченному дипломату, отмечали простоту быта и радушие хозяев. Но за видимой непринужденностью и беззаботностью скрывалась упорная работа. Бисмарк, не имевший ранее ровным счетом никакого дипломатического опыта, должен был быстро учиться. И, надо признать, у него это получалось весьма успешно.

С самого начала новый прусский посланник поставил своей задачей жестко отстаивать интересы своего государства. Вопреки желаниям своих покровителей, он вовсе не собирался добиваться гармонии с Австрией любой ценой. Бисмарк жестко отстаивал равноправие Пруссии и Австрии в Германском союзе, по сути дела бросая вызов прежнему лидеру. Широко известны анекдотичные истории о том, как он первым из представителей германских государств закурил в присутствии австрийского посланника и первым позволил себе снять сюртук после того, как это сделал австриец. Эти символические жесты на деле имели большое значение, наглядно подчеркивая, что прусский дипломат не намерен играть роль «младшего» по отношению к Австрии. Еще более жестко он сопротивлялся любым попыткам развивать интеграцию германских государств в ущерб прусским интересам. Он способствовал продлению прусского Таможенного союза без участия Австрии и сохранению строгого нейтралитета Пруссии в Крымской войне.

Эта политика не вполне соответствовала концепции Герлахов, ставивших во главу угла монархическую солидарность против революционной угрозы. Однако Бисмарка это не смущало — он желал «играть ту музыку, которую сам считал хорошей». В Берлин он отправлял одно послание за другим, убеждая, что главным конкурентом Пруссии является Австрия, а действия на внешнеполитической арене должны диктоваться исключительно и только государственными интересами. «Венская политика делает Германию слишком маленькой для нас двоих, — писал он в апреле 1856 года. — Пока не достигнуто честное соглашение по поводу сферы влияния каждого из нас, мы обрабатываем один и тот же спорный участок. <...> В не слишком отдаленной перспективе мы вынуждены будем воевать с Австрией за свое существование, и не в нашей власти избежать этого, поскольку развитие событий в Германии не оставляет иного выхода». Бисмарк выступал также за сотрудничество с Францией Наполеона III, которую в Берлине считали едва ли не главным противником.

Разногласия Бисмарка с покровителями касались не только конкретных вопросов международной политики; налицо были два разных взгляда на развитие консервативной идеи в принципе. Для Герлахов, как и для многих консерваторов старого поколения, ключевое значение имело сохранение старого, освященного высшими силами порядка. Ко всему новому они относились с подозрением и враждебностью. Бисмарк же считал, что с силами прогресса спорить бесполезно — их нужно использовать в своих интересах. Еще в 1848 году в одной из своих статей, оставшейся неопубликованной, он написал: «Дворяне-помещики, как и любой разумный человек, полагают, что было бы бессмысленно и невозможно остановить поток времени и заставить его повернуть вспять». Бисмарк все больше разочаровывался как в короле, так и в его окружении. Он жестко критиковал прусскую политику в своих письмах в Берлин: «Можете ли Вы назвать мне цель, которую ставит перед собой наша политика, или хотя бы план на несколько месяцев вперед? Знает ли кто-нибудь, чего он хочет? <...> Мы — самые добродушные, безопасные политики, и все же в нас никто не верит, нас считают ненадежными товарищами и неопасными противниками». Единственным позитивным для Бисмарка следствием такого положения дел была значительная степень самостоятельности, с которой он мог действовать. Однако постепенно его поведение вызывало в Берлине все более серьезные нарекания. «Мнение о моей пригодности изменилось в худшую сторону», — с тревогой писал в конце 1857 года сам Бисмарк.

Неизвестно, как развивалась бы ситуация дальше, однако случайность вновь ускорила ход событий. Фридрих Вильгельм IV постепенно погружался во мрак безумия, и его брат Вильгельм стал в 1858 году регентом. «Придворная камарилья» Герлахов в значительной степени утратила свое влияние, к власти пришло окружение принца Вильгельма — так называемая «партия еженедельника». Ее отличительной чертой было стремление к ограниченным реформам. Идейно Бисмарк был ближе к этой партии, но его репутация «человека Герлахов», ярого реакционера, играла в данном случае против него.

Бисмарк попытался вступить в диалог с новым правителем и убедить его в правильности своих идей. В 1858 году он отправил в Берлин обширный меморандум, озаглавленный «Некоторые замечания о положении Пруссии в Германском союзе». В нем Бисмарк не только выступал за активную внешнюю политику, направленную на защиту прусских национальных интересов. Он высказал поистине революционную идею — чтобы встать во главе германских государств, Берлин должен не бороться за симпатии их правителей, а опереться на широкую общественность, на национальное движение. «Королевская власть, — писал он, — покоится в Пруссии на столь надежных основах, что правительство может, не подвергая себя опасности, активизировать работу парламента и тем самым получить очень действенный инструмент влияния на ситуацию в Германии». Кроме того, популярная внешняя политика облегчит решение внутриполитических проблем. Многое из предложенного Бисмарк несколько лет спустя реализовал самостоятельно.

Однако пока что его попытка успеха не принесла. В придворных кругах меморандум насмешливо называли «Маленькой книжкой господина Бисмарка», видя в нем только желание карьериста выслужиться перед новым властителем. На деле этот упрек был безосновательным. Бисмарка можно было упрекнуть в чем угодно, но только не в бесхребетности и желании угождать власть имущим. В противном случае его отношения с Герлахами не вступили бы в полосу кризиса. Другой вопрос, что Бисмарк действительно стремился занять как можно более влиятельную позицию в прусском политическом руководстве и активно убеждал власть имущих в правоте своих взглядов.

Но в текущей ситуации эти взгляды пришлись не ко двору. В 1859 году «франкфуртская эпоха» в жизни Бисмарка завершилась. Ее значение в его биографии сложно переоценить. Фактически годы на посту прусского посланника в бундестаге стали его «дипломатической школой». Приехав в город на Майне в качестве дилетанта, которого вынесла наверх волна революционных событий, Бисмарк покинул его опытным дипломатом со зрелой, сложившейся политической концепцией. В прусской политике он стал заметной самостоятельной фигурой, и в Берлине периодически возникали слухи о его грядущем назначении главой министерства иностранных дел или даже всего правительства в целом.

Но пока его путь лежал на восток, в далекий Петербург. Назначение Бисмарка прусским посланником в Российской империи состоялось в марте 1859 года. Историки по сегодняшний день спорят о том, как нужно трактовать это решение регента — как продвижение по службе (отношения с Россией имели для Пруссии особое значение) или как «мягкую опалу». Однако реакция самого Бисмарка не оставляла никаких сомнений — по словам жены, он «заболел от злости», узнав о своем назначении. Его удалили и от центра принятия решений в Берлине, и из той сферы, которую он считал решающей для будущего Пруссии, — германской политики.

На посту прусского посланника в России Бисмарк оставался до 1862 года. Отечественные публицисты по сегодняшний день приписывают ему на этом основании некое особое знание и понимание России. «Железного канцлера» использовали и продолжают использовать в качестве символа российско-германской дружбы, сотрудничества и взаимопонимания. На деле представления Бисмарка о России не слишком отличались от взглядов большинства образованных немцев того времени. В дальнейшем он не раз говорил о том, что русские ничего не могут без немцев, а у всех более или менее талантливых российских государственных деятелей есть примесь немецкой крови. Бисмарк исправно играл роль прусского представителя, вращался в светских кругах Петербурга, общался с канцлером князем Горчаковым, ездил на охоту — но сердцем и душой он был в Берлине.

К тому же российская столица едва не свела его в могилу. В июне 1859 года он сильно простыл в сыром петербургском климате и страдал от ревматических болей. Воспалилась не до конца зажившая рана на ноге, полученная за пару лет до этого на охоте в Швеции. Лечение, прописанное врачом-шарлатаном, привело к резкому ухудшению состояния больного. Другие медики настаивали на ампутации ноги. В июле Бисмарк отправился на корабле в Берлин, где долго лечился. Ногу удалось спасти. Однако поздней осенью, возвращаясь в Петербург, он снова серьезно заболел и в течение нескольких недель находился на волосок от смерти. В российскую столицу он в итоге попал только летом 1860 года.

Из Петербурга он писал послания в Берлин, продолжая отстаивать правильность своего курса. Для этого он использовал все рычаги, не гнушаясь даже тем, чтобы вкладывать свои собственные мысли в уста российских государственных деятелей. Бисмарк выступал за сотрудничество с немецким национальным движением против Австрии, за более активную политику в германском вопросе. Он надеялся на министерский пост, однако его надежды раз за разом оказывались разбитыми вдребезги. «Не хватало еще взять в министерство человека, который поставит все с ног на голову», — высказался по этому поводу регент. Бисмарк оказался в изоляции — ему не доверяли ни консерваторы, ни их противники. Первые считали его циничным бонапартистом, готовым поступиться священными принципами, вторые — ярым реакционером.

В этой ситуации «петербургский эпизод» в биографии Бисмарка мог затянуться на многие годы и стать завершающей ступенью его карьеры. Ситуация, когда послы оставались на своих постах десятилетиями, не представляла собой ничего из ряда вон выходящего, а в столице самой консервативной из великих держав Европы ему, казалось, было самое место. В конечном счете сам Бисмарк начал постепенно утрачивать надежду на изменения в своей судьбе. «Для меня уже все слишком поздно, и я просто продолжаю выполнять свой долг, — писал он младшей сестре в январе 1862 года. — Моя болезнь сделала меня внутренне столь изможденным, что у меня нет больше необходимой энергии для того, чтобы действовать в меняющейся обстановке. Три года назад я еще был годен на то, чтобы стать министром, теперь я думаю об этом как больная скаковая лошадь, которая должна перепрыгивать через препятствия. Еще несколько лет я должен буду оставаться на службе, если проживу этот срок».

Но события, которые приведут Бисмарка к вершинам власти, уже разворачивались полным ходом. Как и в прошлый раз, речь шла о глубоком внутриполитическом кризисе. «Большие кризисы создают условия, благоприятные для усиления Пруссии, если мы будем бесстрашно, возможно, даже безоглядно их использовать», — писал Бисмарк в свое время из Франкфурта. То же самое он мог бы сказать о самом себе.