Патриот. Смута. Том 13

Глава 11

Как-то быстро. Вроде гром выстрелов все еще слышен. Странно.

Стоп! Везут?

— Везут? — Переспросил я. — Его что сковали прямо там?

Вроде такого приказа не было. Да и Тренко вроде не собирался делать такого.

— Нет, господарь… — Проговорил малость растерянный гонец. — Ранен он. А бой… Бой еще идет. Добивают. Ляхи там у склада своего, внутренним кольцом стали, прямо стеной, но ничего. — Лицо его резко стало злобным. — Мы эту погань всю…

— Ранен? Серьезно?

Меня конечно удивила такая ненависть простого бойца к шляхтичам Речи Посполитой. Но важным сейчас было то, что там с Прокопием Петровичем.

— Серьезно. Тяжело. Меня вперед послали, и в лазарет к Войскому и к тебе. Видел я, что посечен он, а в груди рана, доспех не сдержал.

Да что же это! Черт. Второй полковник при смерти. Тяжело нам битва далась, ой нелегко. Не прогулкой она стала. И даже несмотря на все мои ухищрения и хитрости, пало много добрых, славных и хороших воинов. Значимых для управления воинством сотоварищей.

— Колотая?

— Нет, пулей… вроде пулей. — Он замялся. — Господарь, не знаю я точно. Мне сказали весть доставить, и я помчался. Так-то самого Ляпунова одним глазом видел, но… Не знаю.

— Что Войский?

— Фрол Семенович в работе весь. Устал. Сказал везти сразу к нему. Смотреть лично будет.

— Ясно. Ну веди.

— Куда? — Не понял вестовой.

— К шатру Войского, там и подожду рязанца.

Парень кивнул и быстро повел через ряды лежащих. Суеты здесь, где мы шли, было уже меньше, чем когда я совершал первый обход. Хотя криков, мольбы и стонов не убавилось. Подводы, шатры, много людей просто лежит на шерстяных подстилках, скатках на земле, на траве, на овечьих шкурах. Снуют люди из посошной рати, разносят воду, сопровождают относительно легко раненых. Кого-то после перевязок в основной лагерь, чтобы тут место не занимал. Кого-то даже в ряды сражающихся.

Но последних были единицы.

Как ни рвались некоторые товарищи дальше громить и бить ляха, медики мои настоятельно требовали от них отдых.

Добрался я до основных операционных палаток. Вот здесь самое страшное и неприятное творилось. Кровь ручьями лилась. Бинты грязные утаскивали, новые подносили. Суеты прилично было. И люди, люди, люди. Ведут, тащат. Так. С сортировкой надо еще поработать, недокрутили. Но опыт, путь ошибок трудных. Сделаем. Оно, и в мое время, госпиталь не самая гладкая структура работы. Когда что-то случается, когда поток раненых идет большой, тут уж все вверх дном идти начинает и рук не хватает.

Чего говорить про семнадцатый век.

Вообще, операционные дело страшное. С одной стороны людей спасали. С иной, если смотреть человеку не закаленного болью и кровью, терзали здесь, мучали, кровь проливали, прижигали.

А по факту работали хирурги. А это — кровь, боль, вопли, слезы. Анестезии нет. Откуда?

Полтора десятка шатров.

Центральный Войского и еще несколько его личных протеже. Частью из них были девушки и женщины из-под Воронежа. Те, что еще от поместья Жука с войском моим двигались. И конечно же Настенька — названная дочь Фрола Семеновича.

Остальные набранные, рекрутированные в Туле и Москве лекари. С ними Фрол Семенович поговорить успел за время похода и пребывания в Филях. Кое-что передать, какие-то навыки. Но все же основными работниками тут были, как не удивительно, те люди, с которыми и начинал у Воронежа.

Я замер в стороне этой небольшой центральной площади лекарского лагеря. При первом обходе я ее целенаправленно не посетил. Делать мне тут было нечего. Зачем мешать. Вот и сейчас больше ждал Ляпунова, чем лез куда-то дальше. Все же здесь моя персона не столько поддерживала раненых, сколько могла помешать хирургам. Начнут сбиваться, думать, что рядом сам… Кто сам? Будущий царь, вроде как. И пойдет, поедет все хуже, чем было.

Уверен, люди и так делают все, что могут и даже больше.

— Не приведи господь, господарь. — Богдан выглядел побледневшим, вывел меня своей фразой из раздумий. — Лучше уж сразу и на тот свет.

— Ох казак. — Ответил я холодно. — Жизнь она такая, она один раз дана… — Добавил. — Богом дана. Не торопись на тот свет.

— А как без рук, без ног — то…

— Ты лучше отца своего пойди поищи. Думаю, мы справимся.

Богдан насупился, помялся.

— Чего?

— В слабости, в ранах, не захочет он, чтобы жалел я его. Он сильный казак, он…

— Не дури, Богдан. — Я посмотрел на него строго. — Кто роднее сына батьке-то…

Осекся, понял, что веду себя сейчас ну уж слишком как умудренный опытом старик, а не парень, которому дай бог лет двадцать будет. Миг помедлил, проговорил.

— Я бы на твоем месте батьку раненого, коли жив он был, повидал. Мало ли что. Мало ли как ночь пройдет. И ему радость. Иди казак.

Он кивнул и как-то неуверенно двинулся разыскивать предка своего. Ну а мы втроем начали ждать. Абдулла выглядел спокойным, только усталым. А Пантелей привалился к возу и, казалось, задремал, руки на груди сложил, голову опустил.

День тяжелый, очень тяжелый. Отдыхать надо бы. А мне еще совет по-хорошему держать. Или… Или просто утром двинуться? Только сможем ли, в силах ли будем? Даже из-под Серпухова войско все сразу пойти не смогло. Там потерь меньше было. Да, там конечно, иных дел случилось больше. Два войска в одно объединялись. Но все же.

А надо завтра поутру.

Прошло несколько минут и вновь примчался вестовой, уже другой. Шел он явно к главному шатру Войского, куда заносили людей. Видимо сам Фрол Семенович не очень-то занимался операциями. Он больше на сортировке работал, как самый опытный и внявший мои познания.

Тяжело ему было. Такие решения принимать не каждому дано.

Кому жить, а кому нет.

Я махнул рукой, мол на меня — то, чего ты внимания обратил. Иди, мил человек, сотоварищ, выполняй приказ. Вестовой рванулся к шатру. На него зло смотрели, косо недобро. Ведь он без очереди полез. И видимо там от Войского ответ такой же получил. Что мол, как и было распоряжение, очередь едина для всех. Всех осматривать и по фактору тяжести действовать.

Прошла еще минута где-то.

И тут на площадку между шатров к процессии бойцов, подносивших тяжело раненых, присоединились с десяток человек. Четверо тащили как можно более аккуратно носилки, на которых лежал старик Ляпунов. А еще шестеро, тоже побитые, пожженные, утомленные и явно вырванные из битвы, ошалело оглядывались по сторонам. Они привыкли видеть иные лазареты. Такая организация приводила их в изумление.

— По… Поставьте, други. — Донеслось из носилок. — Поставьте.

— Мы тебя внесем, батюшка наш, воевода. И там уже… — Говорил стоящий рядом, нависший над воеводой боец. Явно кто-то из сотников, приближенных к самому Прокопию Петровичу.

Я тем временем подошел.

Все стоящие поклонились. Те, что без ноши, глубоко, а с занятыми руками кивнули и замерли как-то неуверенно.

— Господарь. — Прохрипел, замерший на носилках Ляпунов. Улыбнулся мне криво, зашелся сухим кашлем, скривился.

Я смотрел на него и понимал. Тут ситуация немногим лучше, чем у старика Голицына. Тяжелый доспех снять не решились, так и тащили его и это, конечно, было ошибкой. Тяжело дышалось рязанскому воеводе.

Повреждения были неприятные. Кроме нескольких секущих сабельных ударов, приходящихся в кольчужное полотно по руке и плечу, где еще и зерцальная пластина прикрыла, опасная рана была в груди. Тяжелая и неприятная, к тому же до сих пор не обработанная хоть как-то.

Всмотрелся.

Верхняя пластина зерцального доспеха, что прикрывала чуть ниже горла и до живота, с правой стороны оказалась помята, проломлена, там под пластиной брони, кольчуга изогнутыми рваными кольцами торчала. Все это залито кровью прилично и, судя по всему, еще струилась она. Не остановили! Да какого черта!

— Поставьте! Я сам! — Взревел я. — Кто досматривал, почему доспех не снят!

— Не… Не велел он господарь. — Пожал плечами один из сопровождавших.

— Да… Да Игорь Васильевич. Пустое это. — Просвистел с трудом Ляпунов.

— На землю. Режьте ремни зерцала. — Быстро распорядился я. — Не слушать его, у него может бред от потери крови.

Сам на колено припал, замер, смотря на рану, пока двое из сопровождавших стаскивали верхние пластины защитного снаряжения.

— Нет… — Выдал Ляпунов. — В разуме я… Я… Ты пойми, господарь. Надо было их всех… Надо…

— Молчи. — Процедил я сквозь зубы.

Постепенно, смотря на него и слушая, я начинал понимать почему это старик решился ослушаться меня. Зачем пошел первым и смерти искал. Может, конечно, сам себя я в этом убеждал, но версия была рабочая. И самое главное, не признается же он мне. Ни в жизнь. Не скажет.

А просто все. Понял Прокопий Петрович, что ляхов добить надо. Так же понял, что я сам сделать это не могу. Почему не могу? А просто все — политика. Если мы начнем убивать шляхту без суда и следствия, то станем совершенно нерукопожатными. Да, тут много всяких нюансов. Но политика, дело сложное и темное. А нам, для укрепления Руси, нужны будут мастера, нужны те, кто научит наших людей русских и литейному делу и новшествам военного и кораблестроению. Деньги решают многое, но если будет откровенно распространяться история, что царь Игорь Васильевич сам лично вырезал всех шляхтичей, перебил их и на колы повесил, не поймет это высший европейский свет. Плохо воспримет.

Ну а если.

Если подать все это как восстание какого-то обезумевшего от горя воеводы. Да, неприятный инцидент, но дело такое. Военное. К тому же Прокопий Петрович молодец. Убивали панов не только рязанцы, но еще и наемники. А так вообще можно заявить, что из-за жажды наживы немцы перебили и пленили, кстати о пленных, это тоже вопрос, с которым придется разбираться.

Пока думал, работал.

Зерцальные пластины снять удалось довольно легко, а вот кольчуга. Черт, как ее-то.

— Полно. Господарь. — Прохрипел Ляпунов. — Я человек… — Тяжело вздохнул. — Я человек конченный. Рад только… Рад… За брата отомстил.

— Тебе жить надо, чтобы карту понести. Ляпунов! — Зло проговорил я. Принял его игру, а что мне еще оставалось — то.

— Оставь. Оставь все… Чую, помираю. Вон она… Вон стоит, смотрит. Пошли! Пошли прочь! Слово… Слово! Молвить желаю! Пошли!

Он гнал собравшихся, а я понимал, что старик вот-вот и перестанет дышать. Каким-то невероятным усилием воли он еще был на этом свете. Носилки пропитались его кровью, поддоспешник хлюпал при попытках как-то поднять ему руки.

— Отойдите. — Холодно проговорил я. — Последнее желание умирающего. Не спасти его. Вижу, конец.

Рязанцы, что притащили его, отошли, образовали небольшой полукруг.

Я нагнулся, придвинулся ближе, чтобы только мне слышно было, что говорит Прокопий Петрович.

— Говори, один я здесь.

— Ты прости меня. — Начал шептать Прокопий Петрович. — Не кори строго. Только пред тобой повинюсь. Ни перед кем больше. Всех их надо… — Он засипел. Воздуха не хватало в его легких. — Всех. Чтобы не поднялись больше, чтобы у них как у нас… Как у нас бедностью все стало. Ни доспехов, ни лат, ни людей обученных биться.

Говорил то, о чем я и думал.

— Брат мой… Братко пал. А детишек моих ты… под крыло… — Улыбнулся он. — А меня… Ругай нещадно. Все на меня… Все вали. Готов я… Готов. — Лицо его исказила предсмертная гримаса, судорога пробила тело. Попытался старик, Прокопий Петрович, вдохнуть, грузную грудь поднять свою, кольчугой сдавленную, не смог, закашлялся и глаза остекленели.

Поднялся я, повернулся к рязанцам.

— Войский уже не нужен будет. — Покачал головой. — Доспех не сняли… Крови потерял. Кого судить — то теперь, а? За самоуправство! — Уставился на них, глаза прищурил.

Стояли, взгляды опускали.

— Что там лях — то? Стоит еще?

— Когда уходили, бой еще был. Добивали…

Перебил я злобно, показательно. Недовольство такими действиями показывал. Хотя на душе стояло чувство неприятное. Понимал, зачем и почему все это произошло. Но не мог принять, показать, что согласен. Люди меня ослушались и это самое важное.

— Что немцы, пленных берут.

— Нет. Господарь. — Отчеканил рязанец. Переглянулся с остальными.

— Как нет? Они же выкупы за них захотят.

— Не берут. Говорят… Говорят веры нет ляху, обманет. Имущество по праву, по договору — то, что ими отбито, то их. И то…

— Чего?

— Говорить с тобой многие думают. Из немцев северных.

— Говорить? — Я вскинул бровь. — О чем?

— То слухи — то. — Он как-то замялся. — Не знаю. Я.

Мучать и задерживать тут рязанцев я больше смысла не видел никакого. Битва завершена. Мои сотни добивают остатки войска Жолкевского. Сам воевода мертв. Поутру, по-хорошему нам нужно вновь идти в поход, двигаться к Вязьме, а оттуда на Смоленск. План такой, только вот выйдет ли.

— Где хоронить дозволишь, господарь?

Я вернулся из своих раздумий, произнес.

— Думаю… Думаю лучше всего в том месте, где вы бойню всю эту устроили. У изгиба дороги. И крест поставьте. А лучше даже пятницу, чтобы надпись там выбить.

— Что прикажешь писать, господарь?

— Повинный в резне польских панов. Славный ратник, воевода, Прокопий Петрович Ляпунов. — Проговорил я медленно, покачал головой. — А вот не ослушался бы слова моего… Жив бы остался. Эх… Прокопий Петрович. Как же так.

Постоял еще мгновение, произнес.

— Кто над вами встанет теперь? Воевода новый нужен.

— Коли наше мнение знать хочешь, если от нас человека, а не сам ставить, то… — Рязанцы переглянулись. — Мы подумаем, обсудим.

— Нужен, живой и здоровый, толковый. За которым пойдут все, как один. А лучше двое. Над конницей и над пехотой. Как и были братья Ляпуновы.

— Сделаем господарь. Завтра утром будут от нас воеводы.

— Добро.

Чем дальше говорил я, тем больше ощущал, что завтра мы не двинемся никуда. Завтра будет очень и очень много дел по войску. Военный совет, общение с наемниками. Не ночью же мне их принимать.

Солнце — то уже зашло. В полутьме все уже происходило. Костры зажигались вокруг, чтобы согревать раненых. В шатрах, где работали медики, масляные лампы и свечи зажигались. Работать им еще и работать. Нельзя же бросать при отсутствии света дела. Жизни людские, раны их, ждать не будут.

— Идем. — Я махнул своим телохранителям, и мы достаточно быстро выбрались из этого пугающего места.

Афанасий Крюков с лошадьми ждал все там же, где мы его и оставили. Богдан пока к нам не присоединился. Искать его мне казалось глупой затеей. Поэтому оставил тут одного бойца с его лошадью и лошадью своего казака, а остальной малый отряд двинулся в лагерь.

Добрались на этот раз без приключений.

Хлопки выстрелов все еще слышались, но казалось, что это патрули уже прочесывают польский лагерь в наступившей темноте и добивают тех, кто прятался, кто выжил или хотел удрать. Жестко поступили рязанцы, но мне, по факту, это как тяжкий груз с плеч. Ляпунов за меня, хоть и непослушанием своим, решил проблему так, как нужно было. И как я, из-за политических последствий, мог это сделать с большим трудом. Жизнь на это положил Прокопий Петрович.

Ванька встретил нас ужином. Напряженный, всклокоченный, суетящийся. Все же война не его стезя. Ему бы домашними делами заниматься, тут он, уверен, мастак будет.

Решил я его малость развеселить. Спросил, садясь есть.

— Что, Ванька. Небось рад, что Мнишек в Москве осталась.

— Господарь. Хозяин мой. — Он уставился на меня. — Конечно рад. Такая вздорная баба. Жуть. Только…

— Только? — Я усмехнулся.

— Только дел от этого и тревог меньше не стало. Ты, хозяин, то в делах, то в заботах, а тут вообще… Молился весь день, чтобы сабли, пули, пики, копыта и все, что повредить может, тебя обошло.

— Спасибо. Иван. — Сказал я серьезно.

Начал есть, и пока прием пищи проходил, разослал вестовых. Все же лучше бы ночью воинство мое отдыхало и отсыпалось, а утром соберем тогда уже военный совет. Смысл рваться и торопиться, конечно есть, но. Мы понесли потери, войско измотано. У нас, как минимум, трое воевод пали. Два Ляпуновых — братья, рязанцев обезглавили по факту, и старший Голицын, что тоже неприятно.

Потери надо посчитать, свести все.

Трофеи тоже нужно учесть. Да еще и с наемниками говорить. Дел много. Может до полудня успею и конным авангардом вперед двинем. Коням, конечно, тоже отдых нужен, но за ночь все же смогут они хоть немного сил набраться.

С этими всеми мыслями о грядущем я постепенно как-то приходил к принятию, что поутру мне не нужно садиться в седло и нестись к Вязьме, к Смоленску.

После столь позднего ужина последовали заготовленные Ванькой легкие, но приятные водные процедуры. Конечно, походной бани у нас не было, но он умудрился нагреть пару кадушек. Знал, что грязным спать я ложиться очень не люблю и за чистотой слежу очень серьезно.

После всего этого меня окончательно сморило. Завтра должен быть очень сложный день. Конечно, не такой, как сегодняшний, по-иному. Но от этого не более простой. С этими мыслями я отошел ко сну в своем небольшом шатре.

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая требует работы над ошибками. Я — Петр Великий, я смогу.

https://author.today/reader/574237