Патриот. Смута. Том 13

Глава 4

На пути в лагерь войска Речи Посполитой

Кшиштоф — молодой крылатый гусар из «черной» хоругви Александра Зборовского.

Второго боевого коня у него не было, а первый… первый пал в бою, прикрыв славного шляхтича от пуль этих проклятых русских.

Чертова война. Проклятые московиты!

Где слава рыцарского удара? Где доблесть рукопашной схватки с такими же как ты сам, достойными рыцарями? Почему мы должны биться со вчерашними холопами пикинерами и страдать от огня каких-то хамов, решивших, что если они взяли в руки аркебузу, то могут зваться воинами? Господь! Что случилось с войной? Куда катится мир?

В бездну!

Вместо лихой сшибки по стройными рядами лучшей конницы Речи Посполитой жахнула артиллерия.

Кшиштоф сглотнул, подавил чуть проступившую скупую слезу. Вспоминать произошедшее ему совершенно не хотелось. Весь этот позор, весь ужас. Как он расскажет Катажине, что насадил на свою пику чертовых хамов? Соврет ли прекрасной деве, смотря в ее восторженные глаза? Ведь он, как испуганный, поджавший хвост пес, отступал, а потом вовсе бежал. Отбивался кончаром от наседавших грязных московитов. В него палили из аркебуз и пистолей, пускали стрелы. А он…

Заяц! Дьявол, он же сущий заяц!

Зато живой.

Он пересек поле боя. Повезло, что русские уже отступали, опасаясь удара второй волны польской конницы. Он добрался до места сбора, увидел что… Да черт, кровь, боль, раненых собратьев и утомленные лица. Не победу он узрел, а вдохнул полной грудью запах поражения!

От этого злость закипела в жилах. Ярость затмила глаза.

Но, нужно было что-то делать дальше. Кшиштоф поговорил с теми, кто остался от его полка. Их было… Чертовски мало их осталось в строю. От ста пятидесяти семи человек Черной хоругви Зборовского, на конях вернулись из боя тридцать два человека. Еще примерно столько же вернулись пешком, и Кшиштоф был одним из них. Прочие братья встретили смерть, лежат ранеными или попали в плен.

Проклятые русские пушки.

Остатки их полка строились для второго удара. Так приказал гетман и Кшиштоф понимал, что это верное решение. Это месть за павших братьев. Это яростный удар, за которым будет победа. Все же части собратьев, ударивших в первой волне на пикинеров, досталось меньше, потери там были полегче. Кто бы мог подумать, что выйдет так, что при атаке на простых копейщиков и стрелков конница налетит на залп орудий.

Кшиштоф не мог идти в бой и это бесило его.

Его боевой конь, верный друг и настоящее сокровище, пал, на заводном — смех. Он бы не вытянул его в доспехах. Они с собратьями по несчастью обсуждали варианты. Часть панов думала как им поучаствовать, отомстить, но получалось что либо идти в бой на чахлых кониках и без доспеха, либо не идти вовсе.

Первый вариант объединял в себе две очень странные крайности, самоотверженность на грани глупости и выставление себя на посмешище. Первое, потому что, казалось бы, без доспеха идти на верную смерть почетно, лихо, безумно. Второе, сражаться не на боевом коне, без снаряжения достойного шляхтича, это уподоблять себя хамам, казачкам и этим обнищавшим русским.

Разговор и измышления шли долго.

Паны поспорили и в итоге решили, что в бой пойдут только те, у кого есть боевой конь. Кое-кто имел второго, взамен потерянного. Но Кшиштоф не был в их числе, как и прочие многие из выживших. К тому же у него адски болело левое плечо. Он не мог двигать рукой. Казалось, что там под доспехом, под наплечником, разбух вязкий ком, давящий во все стороны. А еще нога. Он хромал и, полезь он в седло, вряд ли мог бы как раньше управлять скакуном.

Было еще несколько повреждений доспеха и синяков, ссадин, но он славный рыцарь и такие мелочи отбросил. Старался не обращать внимания.

По итогу совещания ротмистр, вставший над всем тем, что осталось от трех хоругвей Зборовского — Белой, Красной и Черной, отправил его и таких же побитых жизнью шляхтичей в лагерь.

Кшиштоф хромал, плелся туда, отставая от остальных. Ругался про себя на чем свет стоит, что слуга не торопится ему помогать. Но тот видимо начал сильно икать и примчался на своем коньке, ведя заводного панского под уздцы.

— Пан Кшиштоф, пан… Что с вами?

— Помоги снять доспех? — Процедил молодой шляхтич.

Вроде бы кровоточащих ран он не ощущал, а значит к лекарю ему идти пока не следовало. Там у лагерных медикусов и так слишком много работы. К ним несли раненых, посеченных, окровавленных, искалеченных.

Он потерпит и явится уже вечером или даже поутру, если станет хуже.

Вдвоем со слугой они остановились где-то шагах в ста пятидесяти от первых палаток и возов, на удобном взгорке в тени пары раскидистых молодых дубков, и слуга начал помогать стаскивать доспех.

Кшиштоф кривился.

Рука болела и каждое движение отдавалось острой резью в висках. Словно кололи ему прямо в шею и боль расходилась по всей голове, заставляя стискивать зубы.

Он видел, как бой у русских позиций продолжался. Там творилось что-то странное со второй волной. Она потонула в дыму и перестрелке. Центр московитов вроде продавили. И хоругви ушли туда.

А потом… Не ясно.

Третья волна построилась для удара и медленно двинулась вперед. Сам гетман увел свой полк к холму. Там реяло его знамя и, судя по грохоту выстрелов и гулу рогов, именно там сейчас творилось настоящее доблестное ратное дело.

Там славные сыны Речи Посполитой втаптывали в грязь всю эту обнищавшую и слабую русскую армию. Там, по мнению Кшиштофа, стояли основные силы московитов. Ведь не мог же сам Жолкевский выступить против какой-то малой части русских. Он был опытным полководцем и должен был ударить только туда, где были их основные силы. И этой могучей атакой сломить и принести победу. Добить!

Доспех был почти снят. Это заняло ощутимо больше времени, чем обычно. Все же боль давала о себе знать. Слуга возился с последними поножами. Тот, что был сильно вмят, никак не поддавался. Касание ремней приносили пану резкую боль.

— Да срежь ты их, дьявол! — Наконец-то проорал он. — Срежь и дело с концом.

— Да господин, конечно.

Слуга его был престарелый, медлительный, но вполне толковый. Из знатного, но очень обедневшего рода. Служил Кшиштофу с детства и видел в нем, вероятно, сына. Сына, которого у самого слуги никогда не было.

До ушей пана донесся странный звук.

Он прислушался, насторожился. Казалось к гулу боя, звукам рогов, звону стали и раскатистым выстрелам, добавился колокольный звон. Что за безумие? Два храма, что стояли на холме, давно сожжены. Это видно невооруженным взглядом. Откуда у русских колокола и зачем они им? Религиозный фанатизм или какая-то уловка?

Затем на холме прогремел невероятно громкий взрыв. К небу поднялось настоящее облако дыма и пыли. Раздался звук обвалившейся стены.

Пан дернулся. Что это? Неужто русские решили взорвать свои святыни. Зачем? Или это наших рук дело.

И тут от их лагеря, в самом тылу войска польского, раздались крики и грохот аркебуз.

Кшиштоф вскочил. Боль пронзила руку и ногу, он сморщился, чуть не упал. Но инстинктивно схватился за свой кончар, вынесенный из боя. Устоял.

Что это?

Он осматривался. Вгляделся. Казалось, что от леса к лагерю двигается несколько сотен вооруженных человек и они явно враждебно настроены. Кто это? Нам зашли в тыл? Что за безумие, ведь битва в другой стороне? Откуда они здесь?

Справа от заболоченного леса, который рос на берегах нескольких небольших озер или прудов, тоже двигались люди. Тоже несколько сотен.

Дьявол.

— Господин! — Слуга все это тоже видел. — Казаки, господин! Они… Они…

— Вижу. — Процедил Кшиштоф. — В лагерь. Давай.

— Но доспехи…

— Плевать! Некогда!

Слуга быстро подвел ему коня. Все железо, снятое с пана, было аккуратно, насколько это возможно, сложно и погружено на второго.

Кшиштоф взлетел в седло, согнулся от боли. Прильнул к холке, чуть не свалился. Нога и рука давали о себе знать так, что хотелось выть. Да, а он еще в бой хотел мчаться. Тут бы добраться до своих и как-то отбиться от вылезших из леса врагов.

— Вперед. — Выпалил он с трудом фокусируя зрение. — Вперед!

У лагеря, конечно, была какая-то охрана, но там медики, там много раненых, а эти казаки они… Они же сущие разбойники.

Конь неуверенно, подергивая ушами, двинулся к лагерю. Животному совершенно не нравилось то, что там творится. В отличии от боевого скакуна, он не был так хорошо натренирован не обращать внимания на выстрелы и запах пороха. Да, он был опытен и имел кое какую выучку, но далеко не достаточную, чтобы нести своего всадника в бой.

— Вперед. — Простонал Кшиштоф.

Он понимал — один, он труп. А вместе с другими отступившими панами, вместе с охраной лагеря, они могут что-то противопоставить нападающим.

Яростные крики сражающихся и стоны умирающих тонули в раскатах выстрелов.

Да, стена храма упала, купола не было, но все же внутри полуразрушенного здания грохот раскатывался словно гром. Бил по и без того уже получившей сегодня прилично, голове.

— Готовимся! — Я дал приказ, стоя в притворе, перезаряжать аркебузы.

Впереди звенела сталь. Пыль оседала и вроде бы вот-вот должно стать лучше видно, что там творится. Но дым от выстрелов заменял ее, и дальше двух трех шагов не было видно ничего. Все терялось в этой мгле.

А там шел тяжелый бой, в котором у нас явно не было никаких преимуществ. Только устоять до подмоги.

Афанасий Крюков перезарядил аркебузу. Рука его лежала на рукояти сабли.

— Господарь. Может пора? — Спросил он. — Ударим.

Были бы там не жолнеры с аркебузами, а те, кто больше привык биться в рукопашную, я бы отдал приказ немедля. А так, надо выжидать. Чтобы все они втянулись, а дальше. Дальше уже можно и ударить.

Вновь грохнуло несколько выстрелов.

Шереметев орал в основном храмовом зале, раздавал приказы. Ведь на таком небольшом пространстве его люди схлестнулись с превосходящими силами противника.

— Вперед! — Не выдержал я. Надо отбросить их.

Мой отряд выступил из притвора. Сбоку в дыму видны были польские бойцы, теснившие наших. Под ногами лежали раненые и погибшие, кровь заливала пол. Храм православный стал местом лютой сечи.

— Вперед и палим! — Выкрикнул я, вскинул аркебузу.

Шаг, второй и вот он противник, рукой подать, не промахнуться. Жолнер стал разворачиваться ко мне. Аркебуза хлопнула, лицо его перекосило, а самого отбросило к стене. Следом разрядились остальные.

— Сабли вон. Со мною братья!

Здесь я ощущал себя гораздо увереннее. Не было толчеи и массы тел, которая давит тебя. В дыму были другие опасности. Можно было получить пулю в бок просто из дымки, но мы постоянно двигались. Целиться так, чтобы не пострелять своих, с теми, с которыми мы сражались, было не очень легко.

Чудно, как я не потерял свою аркебузу там, у воронки. Каким-то чудом ее вытащили и вернули мне. Сейчас привычным движением начал закидывать ее за спину. Не успел. На меня выбежал враг. Шапка сдвинута набок, маленькое личико, усики тонкие, какой-то серый помятый кунтуш с бандольерой через плечо. В руках аркебуза. Целится прямо.

Зараза.

Я ударил прикладом наотмашь. Не то, что я люблю, и не так привык воевать, но куда деваться, когда враг перед тобой, а иных вариантов нет. Сбил ствол. Жахнул выстрел, пуля ударила в пол. Свинец, он довольно мягкий. Была бы современная, отрикошетила бы точно.

Из-за моей спины раздался хлопок. Кто-то разрядил пистоль и парень, что пытался подстрелить меня, вмиг согнулся.

Руки инстинктивно перехватили поудобнее карабин, и я обрушил его на спину раненого, добивая, отправляя на землю. Подшагнул, врезал еще сапогом. Куда попал не видел, но то, что сделал больно, понял из-за донесшегося протяжного стона.

Вокруг сражались люди. В дыму, в пыли, бились с остервенением. Наскакивали друг на друга, пытались стрелять у кого еще был заряд. Все чаще слышался сабельный звон.

Наконец-то я отправил аркебузу за спину и выхватил баторовку. Зря сменил саблю, все же здесь бездоспешные жолнеры. Но, черт, лучше действовать ею. Если появятся даже бойцы в кольчугах, она выручит меня.

Шаг по каменному полу. Переступил обгорелые деревянные остовы. Тело павшего товарища. Рядом польский пехотинец валяется ничком.

Слева налетел лях. Этот уже был вооружен шпагой. Пытался колоть, пронзить меня. Целился в бок, довольно ловко и умело. Я приметил, отшагнул, ударил. Резко и хлестко. Клинок противника оказался не таким уж и прочным. Моя баторовка обломила его где-то посередине. Подшаг.

Черт!

Справа краем глаза увидел еще одного атакующего. Палаш летел мне в голову. Шлем конечно надет, но от прямого удара может и не защитить. Извернулся, подставил клинок. Забыл на миг про первого. Схлестнулся со вторым. Отбил, вывернул руку, рассек в ударе снизу. Защититься тот никак не смог. Отпрянуть не успел, закричал от боли.

Хорошо попал, проблем не будет. Уклонился от атаки слева обломанной саблей, но тут…

В бок жолнера воткнулась сабля кого-то из моих бойцов. А на правого налетел Богдан, рубанул еще раз уже падающего без чувств. Взревел.

— За государя! Бей!

На нас вывалились из марева еще трое. Плечом к плечу с казаком мы начали ловко отбиваться от их атак. Сталь звенела о сталь. Удар, отход, финт. Резкий укол через защиту противника, хрип. Они были достаточно опытными, тренированными бойцами. Но все же в первую очередь мастерами огненного боя, а потом уже фехтовальщиками.

Однако их было больше. А люди Шереметева вообще не отличались мастерством владения саблей. Налетели, положили нескольких, а в затяжном бое нас начали теснить.

Бойцы падали, отдавали свои жизни, разменивали их на время, столь нужное нам, чтобы успела подмога.

Свистели стрелы. Это Абдулла прикрывал нас с тыла, как мог. Следил, чтобы никто не подобрался, не напал сбоку или сзади.

Мы пятились, теряли людей.

И вот. Наконец-то я услышал за спиной вначале конское ржание, а затем топот десятков ног.

— Ура! — Взревел кто-то. — Бей!

В противника врезалась наша подмога. Бой пошел с новой силой. А мы отступили, утомленные. Кто-то был ранен, его тащили к паперти. Я же, прикрываясь клинком и ощущая плечо собрата рядом, тоже двинулся обратно.

— Шереметев! Отходи! — Выкрикнул приказ.

Из дымки показался, облаченный в похожий на мой юшман, боярин. Левая рука его висела плетью. Плечо было окровавлено, с кисти на пол капали багряные капли. Шлем он где-то потерял. Все же у него была не ерихонка, а мисюрка, менее практичная защита головы, помогающая только от ударов на излете, идущего вскользь.

Ноги его подкашивались, но он ковылял, тащил какого-то бойца. Тому было явно хуже, чем боярину.

Я подскочил, принял служилого.

— Богдан! Боярину помоги!

— Сам. Я сам. — Отмахнулся тот. — Пустяки.

Черт, какой же он упертый и яростный.

Мы пропустили мимо себя приличный отряд, замерли в притворе у выхода, через который двигались подоспевшие бойцы Голицына. Кто с копьем, кто с саблей. Все без доспехов. Лица суровые, напряженные.

Вышли наружу, на воздух.

Бой здесь у гуляй — города продолжался. Но напор панов иссякал. Заканчивалась и сила, не могли они постоянно и столь яростно ломиться.

Улыбнулся я, подумал, не удалось Жолкевскому лихо нас проломить, продавить. Только вот гусария — то у него осталась. Что делать будем?

И тут слева и справа от гуляй — города услышал крики. Загудел боевой рог.

— Мон Жуа! Сен Дени! — Раздался громкий боевой клич на левом фланге, грохнули выстрелы аркебуз.

— Ура! Бей! — Донеслось справа. И в небо взметнулись сотни стрел.

Что за черт?

Я искал глазами самого Голицына и не видел его среди подоспевших нам на помощь. Да и как-то мало их было. Сотни полторы где-то. Неужто старик повел свои силы в удар против самого Жолкевского? Чудо — легкая дворянская конница, ополчение, била сейчас по элитной польской коннице на холме. Ведь всех доспешных, кроме сотников и полковников, я из сотен изъял в единый кулак для Тренко. Там они были нужнее и важнее, чем в разрозненных рядах своих сотоварищей.

Шереметев выбрался вслед за нами, уставился на происходящее, на меня.

— Эх, черт старый, обошел меня. — Проговорил он сокрушенно.

Богдан воззрился на меня с улыбкой.

— Наша берет! Господарь! Наша!

— Что, пойдем панов гонять? — Улыбнулся я ему в ответ. В теле чувствовалась усталость. Все же саблей махать и бегать от одного прорыва к другому, дело не простое.

Казак криво ухмыльнулся. Не разделял он моего желания. Понимал, что прикрывать собой в случае чего придется. Готов был, только моя жизнь для него ценнее своей была, и он о ней заботился и защищал, как мог.

Я хлопнул его по плечу.

— Надо передохнуть. Осмотреться.

— Добро. — Улыбнулся он устало. — Добро, господин. Не надо больше в драку тебе. Ой не надо.

Начал искать глазами своего скакуна, чтобы с седла чуть повыше взглянуть, понять что творится. Пост — то мой наблюдательный ляхи сбили.