Патриот. Смута. Том 13

Глава 14

Серафим смотрел на меня пристально, ждал.

— Дело касается политики, отец. Большой политики… — Я задумался, как бы так зайти и с чего начать.

— Заговор? — Лицо его посуровело. — После битвы такой, бояре…

— Да нет. Тут еще сложнее. Давай я с начала начну, а ты послушай и скажи мнение свое. Мнение человека, с писанием знакомого ощутимо лучше меня. Я-то… — Улыбнулся. — Воевать-то научился, но вот с делами церковными, к сожалению, не так глубоко знаком, как хотел бы.

— Это дело поправимое, господарь. — Он поклонился мне. Но, слушаю тебя.

— Приходили ко мне наемники. Капитаны. Разговор был. — Начал я издалека. — Получается, что в Европе война назревает. А мы, хоть и далеко от нее, но все же, чтобы Речи Посполитой противостоять, чтобы оружие самим делать, пушки лить, латы ковать, сабли, аркебузы и все… Нужны нам мастера. Много.

Он слушал задумчиво, внимал.

— Вроде бы война эта не наша. — Серафим кивнул, такого же мнения он был. — Вроде не наша, но… Воевать там будут Габсбурги. Это юг Германии и Испания, католики преимущественно. Под дланью Папы, что в Риме сидит, собранные. С одной стороны. А с иной, как я вижу север. Серверные земли Германии, Ганза, Швеция, Голландия. Стало быть те, кто Папе Римскому кланяться не хочет. Мы… — Протянул, задумчиво. Говоря с батюшкой, я еще и свои мысли в порядок приводил. — Мы в стороне от всего этого, но. Иезуиты меня убить хотели. Это раз. Два. Сейчас, подчеркну, что именно сейчас, наш враг Жигмонт, Речь Посполитая. Они тоже Папе верны и его дела продвигают. И получается, что… Как я вижу, мы и союз северный, протестантский, заодно, вроде бы. Но, но еще же Крым есть и турки.

Я замолчал, он смотрел на меня, задумчивость в его глазах стояла глубокая.

— Что скажешь, Серафим? Война эта, если уж думать о том, чтобы нам людей православных вернуть. В лоно церкви нашей. Как и что скажешь?

Погладил он бороду свою, вздохнул тяжело.

— Я такие сложные вещи, господарь, не мыслю. Не знаю. Но… Но раз просишь, скажу что мыслю. Первое. Верно ты мыслишь, что война эта не наша. Идти туда, за кого-то воевать, это людей наших терять. А каждый наш человек — это же целый мир. Я это к тому, что… — Он перекрестился. — Коли поведешь ты нас в битву под знаменем своим, по землям и водам в дальние дали, нужно четко понимать, за что люди там погибать будут. Без этого ослабнет рать и дух потеряет свой благочестивый.

— Мудро. Еще чего добавишь.

— Второе. Есть ересь православная, казалось бы. Униатская ересь. В Берестье принята уния была. Церковная. — Он сморщился, сплюнул. Лицо его выражало отвращение. — По ней, по унии этой, люди верные ранее православию приняли главенство Папы Римского. Он теперь над ними владыка, а не закон божий, не сам Христос и Господь бог.

— Иезуиты и ляхи постарались? — Я сузил глаза. Не думал я о таких вещах. Все же для меня перво-наперво было важно всех иноземцев выгнать с земли Русской. А затем разбойников перебить и Смуте точку поставить. Пресечь ее.

— То не знаю. Это дела сложные. Но думаю, не обошлось без них. — Вздохнул и крест широкий, размашистый на грудь положил Серафим. — И получается, что богослужение — то у них идет на церковнославянском. Как и у нас. Получается, что мы тоже из-под слабеющего Константинополя ушли. Свой патриарх у нас. Как нам Константинополю верными — то быть, если турок там сидит. Мусульманин? — Он плечами пожал. — Не ясно. Но… — Покачал головой батюшка. — Чтобы Папу Римского признать главой. Он же не бог, не апостол, даже не святой. Человек. А они его мнят наместником бога на земле.

— То есть, богоугодно было бы православных всех, что жили на землях русских, еще при Ярославе Мудром, в лоно церкви нашей вернуть?

— Богоугодно. Только… только, господарь, это же дело очень непростое. Литва на унию с Польшей пошла как раз из-за того, что испугалась силы нашей. До Смуты — то мы были. Мы в силах были изменить многое. А сейчас вот… Силу растеряли. — Он улыбнулся грустно. — Милостию твоей собираем ее воедино. — Перевел дух, добавил. — Ну а на юге. Киев и прочие земли окраинные. Там народ живет больше на казаков, донцов же наших похожий, а не на нас. Они волю… — Он сморщился. — Волю любят. Не свободу, нет. Ветер когда, конь под седлом, и несешься саблей размахивая. Говорил я с черкасами, говорил с запорожцами. Люди они славные, но лихие больно.

— Лихие?

— Да, господарь. Да и земля там вся магнатами польскими уже куплена. И татарами, крымчаками, да ногайцами хожена. И вроде бы людей там живет немало, не пусто там. Хоть и Поле. Но… Как управлять всем этим, думаю, даже паны польские не знают и не поймут.

Я вспомнил во что выльется для Речи Посполитой обладание Киевом и землями по Днепру. Противостояние с казаками, постоянные восстания, набеги крымских татар, с запорожцами вступающими в союз. Или наоборот — губительные налеты все тех же крымчаков, выжигающих все. Руина. И хоть начнется она еще через пол века, предпосылки к ней уже есть. Уже гремели восстания. С конца прошлого века. А самый апогей начнется, если верить известной мне истории, лет через десять, пятнадцать после.

Только вот сейчас Смута иначе пошла, не так ослабла Русь, моими чаяниями. Может и быстрее все это начнет разворачиваться.

— Как думаешь, Серафим?.. — Решил я подытожить нашу с ним речь. — Сможем ли мы, воспользовавшись слабостью Речи Посполитой и войной на ее северных и западных рубежах, унии их церковной противостоять. Так сделать, чтобы к нам часть земли восточной сама отошла, веру обратно приняла.

— Сложно. — Он покачал головой. — Сложно, господарь. Это с панами говорить надо, с литовцами. А так вышло… — Он перекрестился. — Так вышло, что Прокопий Петрович с рязанцами тех, с кем начать говорить можно было, посек всех и пожег. Думаю, мало кто уйти из той бойни мог.

Да, верно говорил батюшка. Пока что у меня только один момент давления на Речь Посполитую и то очень слабый. Марина Мнишек. Но, где-то же должен быть еще Сапега. Точнее целых два — Ян и Лев. Марина им писала письма, поскольку знакома была.

Первый — полководец при Лжедмитрии.

Второй был под Смоленском. Видимо к нему и ушел от Лжедмитрия родственник. Но потом решил вернуться, осознав, что претендент на русский престол жив. Сейчас… Сейчас все должно быть несколько иначе. Но Сапеги, в теории, могут сыграть важную роль в делах укрепления Руси. По идее надо бы поговорить об этом человеке с Трубецким. Они оба из Тушинского лагеря. Что-то можно почерпнуть.

Так же в голове моей родилась идея о том, что можно выделить православные семьи князей, магнатов, важных в Великом Княжестве Литовском людей, и переманить их на свою сторону.

Интересно, кто из них оказался здесь, в бойне. Многие ли погибли? Сгорели бумаги или нет? Списки войск? За всем этим нужно идти к наемникам и рязанцам. Первых, их полковников, я увижу вот-вот. Со вторыми после говорить можно.

Я вскинул голову, солнце двигалось к зениту. Скоро полдень и обед. Мы как раз в это время должны встретиться у нижегородцев. Время летит быстро, пока всех объехал, пока поговорил, пока информацию собрал. Вот уже пол дня и ушло.

— Серафим, отче. Спасибо за слова. За мысли.

Тот плечами пожал, тоже на солнце глянул.

— Надо бы уже и двигаться.

Мы подождали пару минут, пока батюшка собирался и седлал своего походного скакуна. Вместе двинулись к нижегородцам. Их часть лагеря, как и прежде, отличалась от прочих более качественными и новыми шатрами. На входе встретил нас вестовой, поклонился.

— Господарь. Прошу. Все готово. Человек ваш был, предупредил, Александр Андреевич и Андрей Семенович дожидаются.

Почтительно.

Мы проехали по лагерю, ловя взгляды полные подобострастия и уважения. Спешились. Коней наших приняли и тут же указали на вход в шатер. Он был под охраной, как и положено во время заседания военного совета. Хотя на обед я планировал не столько совет, сколько разговор с наемниками. И Алябьев здесь был, как нельзя кстати. Он чем-то мне напоминал по складу характера Григория. Его — то со мной не было. Остался в Москве делами заниматься государственной важности. Разгребать накопившееся в приказах, настраивать там работу.

Телохранителей я у входа оставил, махнул, указал где разместиться. Те не спорили.

Вошел вместе с Серафимом.

— Здрав будь, господарь наш! Игорь Васильевич! — Громоздкий старший Репнин поднялся. Не говорил, кричал, так рад был видеть меня. — Дай обниму. Такое дело! Такое славное дело ты сделал, и мы… Мы, конечно, все с тобой. Самого Жолкевского…

Он двинулся ко мне с разведенными руками. Приметил батюшку, замер, перекрестился.

— Отче, благослови нас. И господаря нашего. — Поклонился ему.

— Здравствуй, Александр Андреевич. — Проговорил я спокойно. — Как бойцы твои? Тяжело ли вам досталось? Какие потери?

Он посерьезнел, помрачнел. Видно было, что цифры не его конек.

— Андрей! Что там? — Повернулся ко мне, улыбнулся широко. — А войско то. Воодушевлено. Как иначе — то. После победы. Готовимся завтра выступать дальше. Смоленск. Смоленск нужно отбить, освободить. И ляха к чертям прогнать.

Я кивнул, перевел взгляд на почти полную противоположность пожилого, но все еще крепкого старика.

— В пехоте чуть больше сотни человек потери. В коннице побольше. Лошадей до двух сотен, а людей сто шестьдесят два человека. — Последнее число он отчеканил точно. Сразу было видно, что хоть и стоял он воеводой на поле боя над пешими порядками, отлично знал, что происходит в ведомых стариком сотнях. — Завтра выступать готовы.

— О чем говорить будем, господарь⁈ — Репнин махнул рукой указал во главу стола. — Ты садись, место твое по праву. Над нами всеми садись. И ты батюшка, Серафим. Мы же с твоими людьми стояли, славно ляхов били.

— Славно. — Батюшка перекрестил его, отвечая на просьбу.

Мы не спеша двинулись через шатер. Разместились. Вскоре прибыли остальные. Наемники и Трубецкой. Тоже расселись, переглядывались. Последними явились Тренко и Франсуа. Поклонились. Указал на места, кому и куда.

— Собратья, это не военный совет. Он будет вечером, к ужину соберемся, планы обсудим. Вас я собрал поскольку дело важное есть.

Осмотрел их. Полковники от наемников переглядывались, они — то понимали о чем речь пойдет.

— Разговор… Разговор не для чужих ушей. — Начал. — Как вижу, ляха мы побили, и многие это видят и помимо официальных вестей, которые разошлись уже и к Можайску, и к Москве. Думаю и к Смоленску тоже люди пошли. Какие-то.

— Думаешь измена? — Загудел Репнин. — Шляхту всю Ляпунов… Ух зараза злой! Прокопий Петрович, не ждал от него такого. Всю побил, посек, пожег. С наемниками как раз.

— Не торопись, Александр Андреевич. Мог кто-то выжить, мог уйти.

— Ох сомнительно. — Вмешался Тренко. — Конечно кого-то господь и спасти мог. Пути его неисповедимы. Но… — Он покачал головой. — Но, что там творилось, это ужас. Рязанцы ударили с немцами. — Он посмотрел на Вильяма ван Врис. — Ослушались своего полковника…

— Они в своем праве были. — Тот отчеканил зло. — В контрактах так указано. Бумага важнее слова моего.

А Тренко тем временем продолжал.

— Потом пушки Филко дали огня. Потом Заруцкий на них насел, со спины. Ну а как итог, фраги. Луи, твои же люди тоже в бой пошли. И шведы Кристера Сомме. Все.

— Все так, воевода мой верный. Все верно говоришь. Но выжить кто-то мог. Но я не про то больше. Я про то, что показали мы зубы врагу нашему Речи Посполитой и это привлечет внимание многих в иных странах.

— А нам-то что с того. — Прогудел вроде бы сам себе и про себя, но как-то громко Репнин.

Я внимания не обратил, продолжал.

— Дело какое. Там, за Речью Посполитой большая земля, Европа. Людей там много и зреет там война. Война между… Ну скажем так между севером и югом. Верно говорю, господа наемники?

Француз, голландец и швед переглянулись. Обращался я к ним, а кому ответ держать не ясно. Но вроде бы главный у них и самый уважаемый был Вильям ван Врис, поскольку служил мне дольше и не был прилюдно бит мной лично, как оба остальных полковника.

— Инфант. — Заговорил он на ломанном русском. — Так и есть. Империя Габсбургов. Германская империя. Священная Римская. Она с Испанией в союзе. Папа за ней стоит. Иезуиты ее везде. А мы… Мы против. Рудольф не хочет войны, но он стар. На трон взойдет кто-то более молодой и… И тогда запылает пожар войны. Мы уже воевали за нашу свободу от Испанской короны. Мы, голландцы, не понимаем, почему должны подчиняться каким-то людям, сидящим далеко на юге. Уже сформировалось два союза, два блока. И… Только господь знает, когда полыхнет пожар войны.

— Это не наша война. — Покачал головой Репнин. — Пускай латиняне и вы грызут друг другу глотки. Мы за последние десять лет натерпелись ужаса. — Он покачал головой. Храни господь нашу державу от повтора таких событий.

— Кто еще думает, что это не наше дело?

Тренко переглянулся с Серафимом. Оба закивали. Трубецкой сидел неподвижно с насупленным лицом. Алябьев в целом делал вид, что его здесь нет. Судя по всему, он отвечал за экономическую часть войны их небольшого воинства, а не за принятие решений. Чудно. Старик уж больно горяч для такой работы. Может когда они вдвоем, этот сухонький мужичок его сдерживает и вразумляет?

— Скажу, что мыслю я. И кое-что у вас спрошу, поначалу. — Уставился взглядом в воеводу бывшего войска Лжедмитрия второго. — Скажи князь, говорили ли в войске твоем про латинян. Что вообще думали, что мыслили?

Он вздохнул.

— Господарь. Говорили многое. Часть шляхты, что за нас была, латинской веры были. Думали они… — Он кашлянул. — Не я, не русские люди, а шляхта думали, что когда Димитрием названный ими человек взойдет на трон, то постепенно мы все как-то уживемся на земле этой. Были слова о том, чтобы унию продвигать. — Он уставился на Серафима. — И царскую, и по вере.

— Это как? — Загудел Репнин.

— Деметриус был марионеткой в руках панов и… И чего уж там, казаков и части бояр. — Пожал плечами князь. — К нему прибились те, кого не устраивал Шуйский и его власть. А это очень многие. Что бы мы все делали, взойди он на престол? — Трубецкой тяжело вздохнул, мотнул головой. — Да перегрызлись бы все. Или под ляха пошли, не ведаю. — Перекрестился. — Хвала господу, послал он нам Игоря Васильевича.

Повисла тишина.

После короткой паузы я заговорил.

— Как я понял, Делагарди предлагал Скопину что-то, говорил о каких-то вещах и перспективах. Ляпунов… Царство небесное Прокопию Петровичу. Тоже что-то знал он. Не даром писал, что именно Скопин должен царем быть, а не Василий Шуйский.

Вильям ван Врис кивал. Он был того же мнения.

— Делагарди в Москве. — Подал голос Кристер Сомме опять же на очень ломанном русском. — Уверен, он бы сказал большее. Я знаю, что они со Скопиным были дружны.

Хитрецы. Все они ждали, как я зарекомендую себя в первых боях против Польши. Не ожидали, что пойдет так, как пошло. Если бы вышло все плохо, то и смысла раскрывать намерения не было.

— Иезуиты храм наш осквернили. Кровь пролить хотели. — Произнес я.

— Так что ты думаешь, господарь? — Не выдержал нижегородец.

— Я думаю, нужно говорить не с капитанами наемных рот, а с людьми более высокого полета. Это раз. Второе. Нужно понять, что шляхта, что Речь Посполитая думает обо всем этом. У них же как. Король это одно, а сейм… — Я усмехнулся. — Сейм иное. Может если мы короля, скажем, пленим. Сейм — то нам и спасибо скажет, если вскроются какие-то… — Кашлянул. — Какие-то неприятные моменты, связанные с втягиванием Речи Посполитой в войну, которая ей не нужна. Например.

— Толково.

— Луи, как мыслишь, что твоему королю будет нужно от нас? — Я спросил прямо в лоб. — И ты, Кристер, что думаешь?

Они переглянулись.

— Вильям, Франсуа, обсудите с ними сейчас. Они все же не так хорошо знают русский. А потом, когда мы отпустим полковников, поясните в общих чертах.

Те закивали, отсели на другой конец стола, стали общаться тихо на своем, на французском. Ну а я обратился уже к своим, прилично так недоумевающим.

— Еще думаю, собратья, что Смута показала всем нам… — Сделал паузу, посмотрел на них. — Смута показала нам, что жить как раньше, нельзя.

Повисла тишина.

— Мир, где Российская империя владеет сетью колоний

— Охота на попаданцев: история, где иномирцы становятся дичью

— Подковёрные игры тайных обществ и лютые схватки

https://author.today/reader/572181