Патриот. Смута. Том 13

Глава 5

Порядки полка Жолкевского. Холм посреди «безымянного» поля.

Станислав не понимал, как это произошло, как такое вообще возможно.

Он ведь побеждал, одерживал верх!

Казалось бы, что могло пойти не так? Там внизу, его люди храбро сражались, продавили центр порядков противника. Пехота русских уже билась в окружении, конница была рассеяна и не действовала против идущих на помощь сражавшимся резервов. Сам он, славный гетман, выдвинул свои войска против холма, где скрывался, прятался с остатками верных сил, от него этот мальчишка.

Он видел его, суетящегося, скачущего там, за спинами своих людей. За этим проклятым вагенбургом! И вроде бы его жолнеры подстрелили парня, знамя упало на какой-то миг, но… Он словно воспрял из мертвых. Вновь вскочил на скакуна и понесся, выкрикивая призывные кличи.

Они подорвали часть укреплений, часть стены, туда вошли лучшие, личные жолнеры гетмана.

Его разъезды искали место для удара и что же нашли?

Справа от того оврага, где шел бой между стрельцами и гайдуками, на порядки его крылатых гусар вылетели фряги. Их боевой клич гремел над полем, как и звуки боевых рогов. Безумие! Как рейтары могли полезть на гусар? Их карабины и рейтпистоли не могли пробить доспех шляхтича. Только вот те хоругви, что развернулись против атаки, все больше теряли мобильность.

Кони!

Проклятые фряги выбивали лошадей под их седоками. Они даже не пытались целиться в одоспешенных латников. Били по самому ценному.

Жолкевский скрипнул зубами. Миг и они начнут отступать, а мы… Что мы? Как будем догонять их? Если в хоругвях правого крыла такие неприятные потери и строй ломается.

А дальше началось вообще полное безумие.

На левый фланг его хоругвь ударили легкие русские ратники. Эти никчемные вчерашние холопы, вооруженные примитивными луками. Это даже не огнестрел, это какой-то позор. Как можно не совладать с такими!

Но выходило, что две хоругви гусар и две казацкие хоругви вынуждены сражаться с фрягами, а еще две и казаки Збаражского, которые должны были поддерживать прорвавшихся через храм жолнеров, бились с московитами, вылезшими, как чертик из табакерки.

У него на фронте осталось резерва только его хоругвь в две с половиной сотни опытнейших рыцарей. А еще хоругвь князя Янула Порыцкого в сто тридцать коней.

А впереди, в этом тяжелом кровопролитном бою, еще не пробит, не сломлен гуляй-город, хотя в некоторых местах и наметился прорыв, но до того, чтобы освободить путь им ой как далеко.

— Пан гетман, к вам вестовой. — Проговорил хорунжий, державший родовое знамя Жолкевского.

Станислав повернулся, уставился на приехавшего.

Тот был взволнован и в глазах стояла тревога.

— Что стряслось?

— Русские давят от дороги. Они решили зайти нам… Вам в тыл, пан гетман.

— Что? — Глаза его полезли на лоб. — А где полтысячи Казановского? Там же славные латники, доблестные гусары.

— Все так… Пан гетман. Прикажете нам ударить?

Что за глупый вопрос, что за безумие! Конечно, нужно бить.

— Да, дьявол, да!

За спиной вестового, который поклонился и был готов мчаться к своему полковнику, возник еще один. Это был дозорный. Один из тех, кто прикрывал строй их полка, смотрел по сторонам. Жолкевский воззрился на него грозно и выжидательно.

— Пан гетман, наш лагерь… Наш лагерь атакован.

— Что? — Ярость накрыла Жолкевского. Казалось само сердце, душа шляхтича сжалась в каком-то спазме. — Что ты такое несешь? Пес!

— Пан гетман! Гляньте сами, там… Там…

Люди вокруг заворчали, заволновались. Все, кто услышал о том, что на их походный лагерь ударили, резко задумались о том, а не идти ли выручать свое добро, слуг, шатры, коней. Все, что осталось там. Жолкевский развернулся, взглянул туда, вниз по склону, за дорогу на Смоленск.

Дьявол! И вправду их атакуют.

Решение пришло быстро, само собой родилось в голове.

— Живо! К Порыцкому! Пусть берет своих гусар и идет к лагерю. Пусть собирает всех, кого встретит на пути. Русские не могли послать туда слишком много. Это малый отряд. Разбить, убить всех. Не щадить никого. Головы их на пики, в назидание. Живо!

Вестовой дернулся и мигом отправился исполнять приказ.

Жолкевский же повернулся к хорунжему. Он знал его давно. Это был славный шляхтич, достойный носить знамя его рода.

— Труби атаку. Мы идем на русских.

Но даже такой человек, как знаменосец, удивился его словам.

— Пан гетман, там же… Возы. Пехота еще…

— Увидев, что я иду в атаку, вся шляхта воодушевится в едином порыве. Мы прорвем этот чертов вагенбург и убьем царика. И на этом все это закончится. Труби!

Хорунжий больше не сомневался, он поднял горн к губам и выдул лихую мелодию, призывающую к атаке. Застоявшиеся кони двинулись шагом и очень быстро перешли на рысь.

Жолкевский вел их и видел, как впереди, те кто выходил из боя, отступали, собирались, воодушевились и бросались вновь на русские укрепления.

Даже если не прорвут они, мы своими пиками расчистим проход пехоты. Потери будут. Но это путь к победе.

Я всматривался в происходящее. Мои бойцы сковали фланги последнего резерва Жолкевского. У него больше не было сил. Основные части конницы сейчас совершали неспешный маневр за холмом. Часть осталась, чтобы поддержать пехоту, замершую в редутах и ждущую удара кавалерии. Та неслась на нее по полю.

Часть двигалась к нам, чтобы поддержать в случае прорыва.

Ну а основные силы заходили к позициям Голицыных, чтобы лихим ударом на узком фронте пробить ту «заплатку» из изрядно побитой ляшской полутысячи и окружить остатки. Не дать отступить в лагерь, собраться где-то еще для нового удара.

Вмиг для войска Речи Посполитой все переменилось.

И тут я услышал протяжный призывный гул.

Жолкевский обезумел, что ли? Он сам повел центральную часть своего воинства, тех кто остался лично верен ему, на приступ. Но это возымело некоторую роль. Его люди, те, что уже потеряли всякую надежду взять наш гуляй-город и отступали от него, перестраивались. Раз сам гетман идет в бой, то и они, отважные шляхтичи, поддержат эту атаку. Чего бы им это не стоило.

Поляки были хорошими, опытными воинами. Самоотверженными и честолюбивыми. Они решили рискнуть всем, что только у них было. Ринулись в атаку.

Победа или смерть.

А силы казаков Межакова и поддерживающих их людей Шереметева, иссякали. Да, они отбили, почти отбросили врага. И на этом крепилась их вера в победу. Они видели, лях отступает. Но тут все стало резко меняться.

С новой силой израненный враг навалился на наши порядки. А мои бойцы, утомленные долгим, напряженным кровопролитным боем, попятились.

Черт!

Подмога шла, но справятся ли мои конные сотни с ударом хоть и малого числа, но все же самой отборной гусарской конницы?

Богдан тоже смотрел на все происходящее.

— Надо отойти. Встретим их в поле. — Процедил он.

— Это плохой план, казак. — Я покачал головой. — Чем больше скорость они наберут, тем хуже нам.

— И то верно. — Процедил он. — Что прикажешь, господарь.

— Держимся у гуляй — города.

В этот момент один из возов опрокинули. Лихой рык, полузвериный вой огласил поле боя. Это была радость шляхты, которая умудрилась каким-то нечеловеческим усилием разорвать цепи и продавить, используя рычаги, опрокинуть воз. Еще на одном завязалась тяжелая битва. Несколько ляхов перемахнули, перебрались на нашу сторону, схлестнулись с защитниками.

Дело принимало серьезный оборот.

Слишком силен напор, и нет, пока нет резерва.

Все это сейчас превратится в настоящую мешанину боя всех против всех. Где теряется всякое управление. Люди, объединяясь группами, не формируя строй, будут биться с врагом. Терзать его. У нас же нет еще одной линии укреплений. И несмотря на то, что скоро моя конница пойдет в тыл Жолкевскому, его основной последний ударный кулак сейчас прорвет оборону гуляй — города.

— Знамя! Пантелей! Верни знамя! — Заорал я, отдавая приказ.

Мой богатырь сражался у того воза, которым они с казаками смогли перегородить место первого прорыва. Он не очень слышал, и не очень понимал что творится. Удерживал. Давил, прикрывал. По факту он стал там эдакой «щеколдой», которая не давала вновь проломить брешь в обороне именно в том месте.

Значит надо делать все самому.

Я замахал руками. Парнишка, что носился за задними рядами остатков обороны гуляй — города, рванулся ко мне.

— Отходим к храму. Собираем там людей! — Выкрикнул я, указывая ему направление. — Давай!

Он конным понесся туда.

Мы же малым отрядом, пешком, тоже двинулись туда, вслед. Богдан, Абдулла и четыре человека, оставшихся от десятка Афанасия Крюкова. По пути, все отчетливее понимая, что гуляй — городу конец, я увлекал за собой все еще сражающихся бойцов.

Иного варианта нет. Если оборона прорвана, нужно сохранить людей. Храм стенами прикроет нас. По факту мы будем держаться двумя флангами гуляй — города, ну а центр, центр будет прорван и некоторое количество гусар сейчас выйдет на вершину холма.

Как их останавливать?

Бить по флангам. Иного варианта нет.

Мы добрались до остатков второго храма в монастырском комплексе. Бой за первый был выигран, там шляхту и жолнеров потеснили благодаря паре конных сотен, присланных Голицыным.

Я сам перехватил у вестового знамя, велел скакать как раз туда, дать приказ, что как только ляхи прорвутся, а это было уже вот-вот, выждать и ударить во фланг. По факту мы сейчас собирали силы по бокам от образовавшегося прорыва на небольшом участке, на самой вершине холма. Снизу от госпиталя к нам неспешно шла подмога. А шляхта уже почти выдавила нас с гуляй-города.

Жолкевский небось уже праздновал победу. Только вот…

Я криво улыбнулся, все было не так.

Осмотрелся, приметил своего, стоящего тут подле храма скакуна. Люди все прибывали. Отходили те, кто сражался, а сам гуляй — город наполнялся ляхами. Они спешно расцепляли его, разбирали, расталкивали, освобождали проходы для гусар. Но, не смотрели по сторонам, некогда им было.

Часть моих людей отступала к храмам, часть чуть ниже, кто мог, укрылись за несколькими возами со стрелами и копьями.

Миг передышки, ни звона сабель, ни выстрелов. Только стоны, крики, громкие приказы и ругань разбирающих, расцепляющих возы. Гул труб и из-за гуляй — города стала появляться по два-три всадника гусарская конница.

Мы замерли.

План был в том, чтобы ударить и не дать им разогнаться. Их не так много, а нам выиграть всего лишь несколько минут до подхода конницы. Вынудить часть их развернуться. Все тоже самое, что сейчас делали французские рейтары и старик Голицын на другом склоне холма.

Растянуть, размотать, истощить и бить малое число большим. Желательно еще и заходя со всех сторон, окружая.

Я взлетел в седло. Мои бойцы из охраны, а также телохранители, тоже поднимались на коней. Нашелся Пантелей. Я передал ему знамя. Богдан озирался, готовился к атаке. А гусар становилось все больше. Они прямо флангом своим выходили на нас. Прикрывала их совершенно разрозненная и вымотанная пехота. Такая же, как и собравшиеся вокруг меня казаки и дворяне московских сотен Шереметева.

Только вот мои люди с толком использовали передышку. Ляхи разбирали гуляй город, а мы перестроились и зарядили свои аркебузы.

— Пали! — Выкрикнул я, сам вскинул аркебузу и разрядил ее.

Вновь нас покрыло целое облако дыма. Гремели выстрелы от возов, что размещались ниже холма, летели стрелы. Мы били всем, что у нас было. По пехоте, спешившимся и оставшимся немногочисленными, конным бойцам казацких хоругвь и гусарам.

Взревела труба и хоругвь стала разворачиваться, чтобы противостоять нам всем сразу. И по флангам, и по центру.

А снизу, я видел, что уже вот-вот и подойдет к нам подмога. Бойцы вскидывали свои аркебузы, там преимущественно оказались, что в целом логично и потребно для защиты гуляй — города, рейтары. И одна бронная сотня прикрытия.

Гусары ударили на них вниз. Попытались ударить по нам, стоящим по флангам. Первое вышло и порядка полутора сотен, набирая скорость, понеслись с холма на конные сотни огненного боя. Они огибали возы, развивали скорость, орали боевой клич. Остальные же остались здесь и попытались противостоять нам.

— Пали! — Отдал я приказ.

Второй, третий, четвертый ряды стрелков разряжали свои аркебузы.

— Вперед! — После того как мы с хорошей дистанции, с двух сторон прилично проредили прорвавшихся, нужно было довершить дело рукопашной. Утомленные мои служилые люди из последних сил рванулись вперед.

Мой малый отряд и еще несколько всадников двигались за их спинами и готовились стрелять, чтобы прикрыть, хоть как-то поддержать. Вновь завязался бой. Крики и стоны умирающих, грохот выстрелов и все нарастающий звон стали.

— Коли! — Орал кто-то впереди.

— Руби! — Отзывались справа на склоне

— Вали! Вали его! — Тут же слышалось слева от самых крайних возов и той самой баррикады, за которую вновь шел бой.

Кони ржали, люди вопили словно безумные. Битва перешла в свой кровавый апогей. Все смешалось, хотя еще несколько мгновений назад мы более-менее кучно и дружно отстрелялись, налетели на фланг шляхетского воинства, вошедшего в прорыв.

Из дыма услышал тяжелую поступь, несущейся на меня рысью, лошади. В галоп пустить всадник видно не мог, не успевал, но и такого было достаточно, чтобы свалить меня при прямом ударе. Не только меня, кого угодно на своем пути. Отбросить пешего корпусом, поразить копьем конного.

Я выхватил рейтпистоль. Понял, что одним не обойдусь.

Чет бить с двух рук не то, что мне нравилось… Но!

Все вокруг замедлилось. Из дыма вначале появилось несущееся на меня острие копья. Конской гусарской пики. Плохо! Оба рейтпистоля я тут же разрядил. Памятуя горький опыт по очереди. Правая рука уже привычно отреагировала на отдачу. Чуть выставил вперед левую, поддерживая второй, и вот она ответила болью в запястье. Оружие сильно крутнуло, вскинуло вверх, почти выбило. Все же не приспособлены были эти тяжелые пистолеты для такого.

Конь, несущийся на меня, всхрапнул. Споткнулся.

Я увидел его морду. Своего я пятками попытался увести от соударения и вроде бы получалось. Хотя верный скакун дал слабину. Он был не робкого десятка, но тот здоровенный монстр, что летел на меня прямо из дыма, испугал его. Он всхрапнул, отпрянул. Пика шла мимо, хотя ее владелец пытался как-то выровнять удар на озлобленном своем скакуне, получившем пулю.

Каким-то невероятным движением, извернувшись в седле я врезал по пике рейтпистолем. Гусар пролетал мимо, тормозя. Конь его сбивался с шага, ноги подламывались. Вот-вот и рухнет. А поскольку скорость была уже набрана приличная, его разворачивало, заносило.

Но тут слева, я понял это боковым зрением, показался еще один.

Конец. Деваться мне некуда, только если. Безумие!

Я со всей силы толкнул летящую на меня пику правого, вытащил ноги из стремян резким движением, толкнулся и всем корпусом влетел в проносящегося мимо меня славного пана на погибшей, но еще не понявшей это лошади. Грудь в грудь, лоб в лоб. Рукой схватил его за плечо.

Могучая сила вырвала меня из седла.

Он заорал от удивления и непонимания.

Удар был настолько мощный, что казалось, руку мне чуть не оторвало. Плечо отдалось болью. Стиснул зубы, выдержал. Мы врезались шлемами благо не сцепились доспехами. Конь шляхтича начал заваливаться, а тот орал что-то нечленораздельное через забрало шлема. Мы смотрели друг другу считай глаза в глаза. Он явно не понимал, не мыслил, что черт возьми произошло. Как этот русский отвел копье и еще умудрился запрыгнуть и почти выбить его из седла.

Удержали от мгновенного падения нас двоих только его стремена.

Лошадь моя осталась где-то позади в дыму. Видел я, как круп еще одного скакуна врезался, столкнулся со вторым, летящим на меня всадником. Выскочившие казаки ударили копьями, а потом всю картину скрыла дымка, а я летел вместе с шляхтичем к земле. Шаг, второй, третий. Конь уже шел полубоком и заваливался.

Я оттолкнулся.

Попытался приземлиться на ноги, но не удалось. На этот раз досталось коленям, на которые я рухнул, тут же покатился кубарем по инерции, саданулся боком. Сгруппировался, как получилось. Но воздух выбило из груди. Резануло болью спину.

Латник и его конь пали чуть дальше. Шага два-три.

— Зараза! — Заорал я, распластавшись на траве.

В глазах мерцали звезды, болело все. Правая рука, колени, правый бок, спина особенно. Но, опыт подсказывал, переломов, по крайней мере серьезных, нет. Доспех и поддетый под него толстый кафтан спасли.

Перекатился, превозмогая боль.

Начал подниматься. Получилось не сразу. Ноги подвели, пошатнулся, устоял. Вперед! Надо добить.

Рыцарь тоже завозился. Его придавила лошадь, ноги застряли в стремени, и правая его находилась под скакуном, истекающим кровью и бьющемся в предсмертной агонии. Я рванулся к нему. Вот он источник оружия. У меня — то все осталось на коне. С собой что? На поясе только кинжал, мой старый, добрый бебут.

Пальцы правой слушались очень плохо, онемели. Поэтому перехватил рукоять в левую. Ладонью второй страховал кое-как, чтобы ударить надежнее. Этого, закованного в латы, словно рачий панцирь рыцаря, еще поразить надо.

Он дернулся, понял, я, его враг, рядом. Рука потянулась к ножнам, что болтались на левой стороне седла.

Но я был быстрее. Зашел со спины, присел, ударил в стык доспеха. Между горжетом и нащечниками шлема. Сталь скрежетнула о сталь, все же он дергался, не давался. Но почти сразу прошла мимо пластин. Враг захрипел, но я тут же понял, за моей спиной еще кто-то.

Резко метнулся вперед. Перескочил через умирающую лошадь. Ноги еще подергивались, но уже не представляли опасности.

Там, где я был мгновение назад, вонзилось более короткое копье. Четко и уверенно бил всадник в кольчуге и мисюрке, явившийся из дымки. Лицо злющее, лошадь топчется, боится. Сам он ярится, что не попал. Выдернул копье из земли, толкнул скакуна.

Ловушка. До него слишком далеко. А у меня в руках кинжал