Паутина. Черные Вороны 3 книга

ГЛАВА 16. Максим

Нет, я не умер. Я убеждался в этом каждую секунду. Мертвым уже похрен. Нет, я не умер, я завидовал мертвецам, потому что завис в собственной агонии, умноженной на бесконечность. Понимал, что творю что-то фатальное, что-то, чего не прощу себе сам, и Граф не простит, но не мог иначе. С акциями он потом поймет. Да и черт с ними…

Не мог я сказать, мать вашу. Не мог видео ему показать. Грязь эту запредельную. А с ней я должен был сам. Она и я. Только нас касается и больше никого. Там, у Бакита, купил бы ее даже ценой всей вороновской империи. Мне было насрать. Я хотел забрать ее, и забрал бы даже мертвую, по частям. Нет у меня полуправды, чего-то "полу". Я бы хотел, чтоб было, но меня всегда либо несло на максимально выжатой скорости, без сцепления и тормозов, либо я не трогался с места. И сейчас меня несло под откос. Я даже знал конечную точку. Понимал, что не выворачиваю на трассу, пру как танк, цепляя все на своем пути, а остановиться не могу. Говорят, нет слова "не могу". Лгут. Есть. Это как себя наизнанку вывернуть в прямом смысле слова. Можете? И я не могу.

Увидел ее там, в постели Бакита, и почувствовал, как разлагаюсь изнутри, меня черви пожирают, обгладывают живьем, а я все еще хожу, двигаюсь, разговариваю. От кокса сутками не сплю, потом проваливаюсь в бездну на пару часов и выныриваю от дикой ломки, от собственного воя. В зубы тряпку и, обливаясь холодным потом, катаюсь по полу, чтобы унять хотя бы на секунды. Доползти до пакетика, втянуть и почувствовать, как организм со скрипом начинает функционировать, перекачивать кровь по органам, мозги включаются, и становится хреново уже от осознания, что сделал и куда потяну нас всех. Себя, ее, Графа.

Забрал. Графу лгал и понимал, что вот она, точка невозврата, пройдена. Сжег все мосты для нас с ней. Не оставил шанса. Чтоб не помешал, не остановил, не влез. Долго поехать к ней не мог. Три дня кидался к машине, поворачивал ключ в замке зажигания и не мог. Боялся, что убью сразу. Сожму руки на ее шее и не смогу остановиться… а потом останется только дуло в рот и курок спустить. А мне пожить еще хотелось поагонировать, подышать с ней одним воздухом. Растянуть наше прощание, насколько это возможно. Я тянул. Вместе с собственными нервами и ее отчаянием. Только понять бы, от чего ее так ломает: то ли от страха перед расплатой, то ли и правда не виновата. Но как не виновата? Я же видел. Глазами своими. Смотрел бессчетное количество раз. Все сходилось. Картинка за картинкой. На свои места.

Смотрел, как она там плачет, как по комнатам ходит, и чувствовал, как дерет меня на части. Привык за это время, что от ее слез скручивает всего, что от ее боли сам загибаюсь. И эта война внутри. Плетью. Удар за ударом. Терплю, стиснув зубы, а меня хлещет все беспощадней, и я уже прогибаюсь, трещинами покрываюсь. Вот-вот разорвет.

Сама чистота и невинность… и тут же в памяти, как эта чистота у Бакита… К гору тошнота, гвоздем торчит, глотку дырявит. Только блевать я своими внутренностями буду. Раздробило меня уже там на осколки и обрывки прошлого счастья. Да и было ли это счастье? Не было ничего. Ложь была, мишура, фальшивка.

Да, я и не такое видел, как на том гребаном видео, не такое и сам делал. Но не с ней. Она и вот ЭТО — не совмещались в моей голове. Не сходилось. Не выстраивалось. Только злорадно усмехается внутри Зверь — что не сходится? Что нежная девочка отдается мужику лет на двадцать старше и воет от наслаждения, когда тот ее как последнюю шлюху во все отверстия? Ты мало таких девочек на своем веку повидал? Или сам не драл таких?

Меня швыряло от стены к стене. Кокс и виски до потери сознания. Вырубался, потом опять дома в себя приходил. Фима из очередного притона привезет, сбросит на диван, а я чертей наяву вижу. Вою волком. То ли беззвучно, то ли так, что соседи к дьяволу съехали. Или я не слышу никого. Оглох и ослеп нахрен.

К ней приехал в невменяемом состоянии, обдолбаный до смерти, а увидел ее, и в мозгах прочистилось, да так, что от боли сдохнуть хотелось. Бил ее, и, казалось, самого скручивало пополам. Губами к ссадинам прикасаюсь, и трясет всего. Поверить не могу, что ударил… а потом смотрю в лицо это и вспоминаю, как оно спермой Бакита перемазано было, как улыбалась этими сочными губами и пальцы облизывала, и тошнит меня. В кровь разбить. В мясо. В месиво. Чтоб не было лица. Глаз не было. Ничего чтоб от нее не осталось.

Потом снова часами пленку просматривал, и за ней наблюдал. Понять не мог, как в этих глазах умещается такая чудовищная ложь? Как ей там места хватает рядом с моим отражением, в слезах, в тумане из отчаяния, как они уживаются? Где границы актерского мастерства? Чего я в своей жизни не знаю и не видел? На что повелся?

Смотрел в голубые омуты и понимал, что закрыть их хочу. Адски хочу закрыть, навечно, чтоб не видеть жуткие черты чудовищного обмана, игру не видеть. Она говорит, и я умом понимаю, что врет. Без зазрения совести, красиво, искусно, а сердце орет, заходится в агонии. Оно верит. Оно хочет верить. А мне хочется вскрыть грудную клетку, достать его оттуда и раздавить, чтоб заткнулось и не мешало.

Сам не понял, как узбеков порешил… лишь за то, что о ней так сказали, посмотреть посмели, руки свои протягивать. Похоть в глазах Тахира увидел, и переклинило меня. Все больше и больше контроль теряю. Раньше она меня успокаивала, а теперь все, что ее касалось, взвинчивало, срывало, с ума сводило. Не ушел, когда попросила, дал нам передышку в несколько часов. Тайм-аут от боли себе и ей… только ей от чего, не знаю. Видел, что почти не спала неделю. Я за каждым передвижением ее по дому следил. Когда попросила, не смог уйти. Мне это было нужно. Дыхание у себя на плече. Тепло ее кожи. Запах. Как последний глоток. Успокаивался под ее ритм. Она дышит, и я дышу. Спит, и Зверь засыпает. Тревожно, дергано, но засыпает.

Сомнения во мне поселила, и я почувствовал эту легкую тварь-надежду. Подлую, хрупкую. Она шевелится, оживает, и я раздумываю, раздавить ли ее в зародыше или дать расти, крепнуть. Мне б хотя бы за что-то уцепиться. За какой-то обрывок нити потянуть и начать распутывать клубок, если он есть. И я лихорадочно скрюченными пальцами шарю, но не нахожу ничего.

Вспомнил, как брат с одним айтишником дела вел. Тот все пленки на подлинность проверял. Эту… позорную грязь кроме меня никто не видел. Может, Бакит и рассчитывал на то, что такое не спешат кому угодно показать? Слишком отвратительно и унизительно, чтоб кто-то видел, как тебе, лоху, рога ставят, да так, что блевать хочется. Но я пообещал ей. Даже не так… не ей… а себе. А вдруг. Может быть именно вот здесь оно и есть. Та самая ниточка. Я ее нащупал, но не тяну. Набрал номер парня. Тот ответил не сразу, но меня узнал.

— Дело есть. Только сболтнешь кому — в асфальт закатаю.

— Лишние предупреждения, Максим Савельевич.

— Предупреждения никогда лишними не бывают. Помощь твоя нужна. Файл один пробить на подлинность. Куда скинуть можно, чтоб не засветить?

— Я дам электронку. Там все самоликвидируется после скачивания. Вам, кстати, Андрей Савельевич сбрасывал расшифровку переписки? Я восстановил все.

Я медленно закрыл глаза и под пальцами бокал затрещал. Переписка… мать ее. Выдержу? Сейчас, когда надежда опять появилась и уже скорчилась в страхе смерти. Какая-то часть меня злорадно хохочет, а какая-то начинает снова кровью истекать.

— Не скидывал. Скинь на адрес, с которого файл пришлю.

Через пару минут отправил ему видео, он отзвонился, что получил.

— Сколько времени уйдет на определение подлинности? Меня волнует, есть ли монтаж, один ли и тот же человек снят на пленку на протяжении всего ролика.

— Пару суток займет, Максим Савельевич. Если сильно постараться — полтора дня как минимум.

— Сильно постарайся. Я буду благодарен лично.

— Вам расшифровку кинуть на эту же электронку?

Стиснул зубы.

— Да.

Когда получил файлы, пока скачивал — от напряжения пот градом по спине катился. Удалил электронку, как только закачался последний. И открыть не мог. Рука тряслась. Пару секунд пожить с той жалкой тварью-надеждой, которая уже знала, что умирает…

А потом я хохотал. Как чокнутый. Захлебываясь, запивая дорожки кокса неизменным виски и прокручивая колесико мышки ниже и ниже.

Она писала ему то же самое, что и мне. Словно копипейстом нам слала. Я дочитал до конца. Потом перечитал и снова Глеба набрал, уже не узнавая свой голос:

— Откуда сняли разговоры?

— С ее ноутбука. Ай пи совпадает с вашим домашним. Файл с смсками с ее телефона. Распечатка переписок по мессенджерам. Все принадлежит ей.

— Это можно подделать?

— Теоретически да, но…

— Меня интересует практически. Ты бы, если захотел, смог бы?

— Да. Не так-то легко, но смог бы. При соответствующем доступе к гаджетам.

— Хорошо. Жду отчета по видео.

Отключился и в который раз в стену со всей дури и руки в кровь. Уже привык к этой боли. Даже не чувствовал ее.

Снова взгляд на переписке остановился.

"— С Ахмедом, значит, встречалась, сучка?

— С братом делиться не любишь? Проблема с детства?

— Не дерзи. Язык оторву.

— Да ладно тебе. Перепихнулись пару раз. Делов-то. Он не в моем вкусе.

— Где? К нему ездила? Когда?

— Нет. Забрела к одной общей знакомой вчера. Он там был. Развлеклись на троих.

— С Ксю, что ли?

— С ней самой. В Раю ее побывали.

— Сука ты. Всегда знал, что сука.

— Твоя сука. Остальные так. Развлечение. Соскучился по мне?"

Я откинулся на спинку кресла. Анестезия заглушала приступы агонии, насколько это было вообще возможно. Ксю… В Раю побывали. На ум приходило только одно место. Клуб Парадиз. ВИП-заведение с элитными шлюхами любого калибра и пола. Хозяйку притона знал лично еще с той жизни, когда сам подобным подрабатывал. Земля, сука, круглая-прекруглая. Мне к этой мадам так или иначе надо на поклон идти. Я обойти ее хотел. Не шибко любил ворошить свое прошлое. Поднимать лишний раз грязь со дна собственного болота, из которого выплыл не так чтоб давно. Тахир должен был со мной сделку одну провернуть, и взамен я кое-что у него брал. Для личного пользования. Курьер меня на него вывел. Кроме Тахира оставались Ксю и Ахмед, чудом умудряющиеся не перегрызть друг другу глотки. Посмотрел на дату переписки и застонал. Полгода назад.

Зазвонил сотовый. Тот, что только у Фимы и парней из дома у озера. Личный я вырубил еще неделю назад.

— Да.

— Я все уладил, Зверь. Они думаю, что Тахир свалил после разборки с цыганами.

— Понятно. Молодцы.

— К ночи озеро льдом прихватит. По весне затопит все окончательно. Никаких следов. Шлюх припугнули.

— Хорошо, Фима. Свободен пока.

Отключился и несколько секунд смотрел на сотовый. Номер Ксении я помнил наизусть. Память у меня чрезвычайно интересная, избирательная: я либо помню наизусть тридцатизначные номера, либо одну цифру не могу вспомнить.

Какое-то время она была моей любовницей. Мы расстались красиво. Хотя, кто его знает, я так считал, а как считает брошенная любовница, одному черту известно. Придется напомнить ей о себе и заодно проверить, кого она видела полгода назад.

Кокс я, в принципе, мог у нее и так брать, через барыг. А мне нужна она лично. Чтоб разговорилась… И еще — я хотел чужое тело. Хотел окунуться в грязь. Мне это было нужно сейчас.

— Изменился. Возмужал. Сукин ты сын. Как был красивым подонком, так и остался. С чем пожаловал, мальчик? Только не говори, что скучал по мне.

Она всегда называла меня "мальчиком". Не знаю, меня ли одного. Но мне было плевать по большому счету. Я смотрел, как Ксю разливает в бокалы вино и думал о том, что мне не нравится эта официальность. Так принимают именно бывших. На дистанции. Сейчас мне эта дистанция с ней не была нужна. Она тоже изменилась. Как-никак далеко за сорок, но шикарна.

Выглядит на все сто. В сексуальном черном платье до колен, туфлях на высокой шпильке и блестящими каштановыми локонами, вьющимися по плечам. Грудь из декольте вываливается, ноги от ушей. Бывшая модель. Следы былой красоты. Она мне напоминала породистую суку. Но как была шлюхой, так и осталась. Правда, очень дорогой шлюхой. Такие по карману не многим, и их цена измеряется далеко не по часам, и далеко не одними лишь плотскими удовольствиями. Ксю могла продать и добыть информацию, могла помочь, могла зад прикрыть или подставить свой для любых извращений. Таких в свое время под врага подкладывали.

— Как можно не скучать по такой женщине, как ты, Ксения?

Усмехнулась уголком ярко накрашенных губ и протянула мне бокал. В зеленых глазах сверкает похоть и недоверие. Не знает, зачем пришел. Опасается. Потому что мальчик уже давно не просто дорогой девайс из ее притона, которому она подкидывала клиенток. Она знает обо мне предостаточно, чтобы понимать, кто есть кто. На сегодняшний день.

— Очень просто. Как это делал ты в течение последних лет после того, как вылез из моей постели и решил, что тебя порочит связь со мной.

— Как можно? Наоборот. Я не хотел порочить тебя связью с таким ублюдком, как я.

— Не морочь мне голову, мальчик. Я всегда знала, что у тебя прекрасно подвешен язык, и иногда мне нравилось слушать, как красиво ты поешь или как грязно материшься.

— Или как искусно использую язык и по другому назначению, пока ты дергаешься, связанная и политая воском, — я схватил ее за руку и потянул к себе, но она смотрела на меня сверху вниз и не торопилась упасть в мои объятия.

Запищал сотовый, и я, бросив взгляд на дисплей, ответил.

— Да.

— Пару тачек засекли, Зверь. В периметре.

— Ведите. Пробейте номера. Отзвонитесь потом.

В этот момент она сжала мои волосы:

— Ты по делу?

— По делу.

Резко встал с кресла, забыв отключить телефон, развернул ее спиной к себе и плашмя уложил на стол, выкручивая руки за спиной и затыкая ей рот ее же трусами, которые стянул, пока она виляла задом и пыталась освободиться.

Через минуту пела уже она. В иных тональностях, с визгами и надсадными стонами, заливаясь слезами, когда я порол ее упругую задницу ремнем, пока долбился в нее, думая о том, что мне до безумия хочется затянуть им ее шею и дернуть до характерного хруста.

— Так кто я? Мальчик? Забыла, как меня называла?

Мычит и вертит головой.

— Забыла, чьи сапоги вылизывала и умоляла кончить тебе в рот?

Судорожно сжимает меня изнутри, а я смотрю на стену и долблюсь в нее в одном ритме, впиваясь в волосы и раздумывая о том, не останутся ли они у меня в руках, если дерну посильнее, или не лопнет ли силикон, придави я ее сильнее к столешнице. А еще о том, как моя женщина вот так же выла под гребаным Бакитом, пока тот ее драл, как последнюю… Как писала ему сообщения, как рассказывала о других мужиках, как врала мне, тварь, изо дня в день, ложилась со мной в постель, смотрела мне в глаза, а сама воняла всеми ими, а я боготворил ее. Молился на каждый ее вздох. Боялся боль причинить. Сломать. Только это она меня ломала все время. Все долбаное время она делала из меня последнего лоха, из меня и из брата моего. Семью нашу в пепел превращала. Смотри, малыш, как я других… Ты бы выла, если бы увидела? Ты бы почувствовала, как это гореть живьем? Ты бы, тварь, подыхала, как я сейчас?

Я бы заставил тебя смотреть, если бы знал, что тебе хотя бы на четверть так же больно, как мне.

Мычание Ксю иногда возвращали в реальность, но мне было плевать на нее. Я знал, что ей нравится, чувствовал, как она кончает, и полосовал ее зад сильнее и сильнее. Сам так и не кончил. От кокса стоит, а разрядка — она в мозгах… и они не здесь. Они там. В доме у озера, где надежда раздавленная у ЕЕ ног валяется, уже окоченела.

Ксю поправляла макияж у зеркала, а я развалился в кресле и осоловевшим взглядом смотрел на безвкусные картины, которыми была увешана ее спальня в стиле самого вульгарного борделя в ярко-красных тонах.

— Изверг. Всю прическу к дьяволу. Мне вечером на прием, а я сесть не смогу, — но в голосе нотки эйфории. Давно ее так не драли, судя по всему. Рада. Глаза сверкают.

— Не прибедняйся. Постоишь, вспоминая как я тебя сегодня трахал.

— Как зверь, Макс. Как всегда.

— Некоторые вещи неизменны.

Она повернулась ко мне и усмехнулась той загадочной улыбкой, которая нравилась мне десять лет назад. Да, когда-то она мне нравилась. Казалась мне шикарной. Я бы сказал, фешенебельной. За нее платили огромные деньги, а она мне сама платила. Мне это льстило. Сейчас… сейчас я просто выплеснул агрессию и ярость. И еще мне были нужны ответы.

— Неизменны… например то, что я не вытолкала тебя за дверь, подонка такого, а потекла, как только увидела. Сволочь. Где ты был все эти годы?

— Потому и потекла, — я закурил, чувствуя, как возвращается лихорадка, как опять начинает трясти и отходит "анестезия". Она подошла ко мне и взъерошила мои волосы.

— Не поэтому. Но какая разница. Посмотри на меня.

Я посмотрел, чуть щурясь и выпуская медленно сигаретный дым.

— Тебе дурь нужна, верно, мальчик? Сколько?

— Нужна, — кивнул я, — для личного пользования.

— И что-то еще?

— Верно. И что-то еще.

Она грациозно прошла по спальне к комоду, достала пакетик и бросила мне, но я не поймал. Он аккуратно приземлился у моих ног.

— Подними, — сказал я ей, и она не посмела ослушаться, а когда подползла на коленях к моему креслу я продолжил напоминать ей, что мальчиком меня называть все же не следует.

Она согласилась со мной спустя еще час. Пока пыталась довести до конца и ртом, и как только умела.

— Под дозой, да? Обдолбанный по полной.

— Тебе-то какая разница. Кайфуй. Когда тебя еще столько… м?

— Самоуверенная скотина.

— Разве я не прав?

Трахал ее и понимал, что от шага в бездну меня отделяет всего несколько сантиметров, и я должен их совершить. Нет у меня больше времени. Вот она — конечная. Я совсем рядом. Скоро все закончится.

Ксю рассматривала фото Дарины несколько минут. Ревниво рассматривала, как рассматривают изображение соперниц помоложе и покрасивее. А я чувствовал, как продолжаю обливаться потом… я видел по ее глазам, что узнала. Но хотел услышать. Чтобы произошел щелчок. Внутри. Чтобы все нахрен отключилось и я дошел до своей точки. Я устал держать цепь.

— Была у меня с Ахмедом. Не помню, когда. Полгода назад, кажется. Красивая, сучка. Индивидуалка. Сама себе клиентов выбирает. Мертвого возбудит… я сама ее тогда захотела. Давно меня так не пробирало.

Я привстал на локтях, и в висках начинает завывать, дергает в груди.

— И?

— Что и? Трахались до озверения. Ты ж знаешь, я всеядна. Ахмед и с двумя справится… впрочем, как и ты. Тебе бы она понравилась. Сочная, упругая, а вытворяет такое… Моим шлюхам бы поучиться у нее.

Сам не понял, как обе руки сжались на горле у старой ведьмы. Убью суку. Еще одно слово — и просто убью ее нахрен.

— Передышку дай, Макс… притомил. Болит все.

Думала, я завелся. Да. Я завелся. И я уже вряд ли остановлюсь. Я почти сдох. Еще один удар, и зверь сорвется с цепи.

— Звали как? Помнишь?

Смотрит на меня расширенными глазами, и вдруг я вижу, как они лихорадочно загораются пониманием.

— Из-за нее пришел? Не кокс, не я… а из-за суки этой, да? Только не говори, что запал. Не говори… — захрипела и расхохоталась, как истеричка, а меня рвет на части. Секунда — и я ею прикончу. Голову голыми руками оторву. Я сильнее пальцы сжал, и зеленые глаза подернулись дымкой страха. Кажется вспомнила, кто я такой. Наконец-то.

— Как звали ее помнишь?

— Ася… и еще как-то называл ее. То ли Марина… то ли Арина.

— Дарина? — и никакого щелчка, только внутри разливается чернота. Кровь не красного цвета, она черная, когда истекаешь ею изнутри. Она по глазам с обратной стороны течет, и я ничего не вижу. Слепну я.

— Дарина… Отпусти. Красный. Мать твою.

Я руки убрал и потянулся за пакетиком на ее тумбочке, потянул еще дорожку.

— Ублюдок обдолбаный. Ты меня чуть не убил. Передоз будет.

— Не твое дело.

— Не мое. Пора тебе, Макс. Без звонка больше не являйся. Не впущу.

Я ее уже не слышал. Я агонировал. Вот теперь я подыхал, и анестезия не брала. Приход есть… но боль адская во всем теле. Ксю молчит. Видать, сильно испугалась. Не зря испугалась. Я сам понимал, что у меня по глазам видно, что не в себе. Потому что не в себе. Мне уже не воняет смертью. Она во мне. Я и есть смерть.

Зазвонил мой сотовый, и я на автомате ответил, краем глаза наблюдая, как она у зеркала шею припудривает и тихо матерится. Охрану так и не вызвала. А могла. Вполне.

— У нас проблема, Зверь.

— Какая? Номера пробили?

— Да там все нормально. Левые какие-то. Залетные. Дарина Александровна сотовый одного из наших парней забрала. Заперлась в комнате своей. Не знаем, что делать без ваших распоряжений.

— Звонки исходящие были?

— Да. Бакиту звонила.

Я сжал смартфон с такой силой, что по дисплею пошли трещины.

— Что нам делать, Зверь?

— Скоро буду. Ничего не делать.

Повернулся к Ксю, которая все еще нервно припудривала следы от моих пальцев.

— Счет пришли мне. За моральный и физический.

— Подонок ты. Не приходи больше. Никогда.

Сунул телефон в карман и пошел пошатываясь к двери. В кромешной тьме. На ощупь. Мрак перед глазами. И тишина в голове. Гробовая. Мертвая тишина. Вот теперь это конец. И мой и ее.