Паутина. Черные Вороны 3 книга

ГЛАВА 24. Дарина

Однажды я все же заговорила об этом с Фаиной. В одну из бессонных ночей, которую проводила на балконе, глядя на небо с лживыми звездами. В очередном приступе тоски, о которой неизменно хотелось молчать. Мне надоели сочувствующие взгляды и вопросы "как ты?". Как я? Никак. Или как-то. Я улыбаюсь, я ем, хожу, работаю, не ною, а значит, не нужно спрашивать, как я. Мне так хотелось, чтоб никто не знал о том, как мне на самом деле, но они все равно знали. Близким не нужно ничего рассказывать, они фальшь за версту чуют. Я любила до утра сидеть на полу, облокотившись о стену, если понимала, что сегодня та самая ночь. Потому что закрывала глаза и видела его так отчетливо, так по-настоящему. А если увидела — значит уже не усну. Прошли те ночи, когда рыдала навзрыд и грызла подушку, теперь я принимала эту боль и позволяла ей овладеть мною. Завтра станет лучше на какое-то время, после этого приступа дикой ломки по нему.

— Можно к тебе?

Фаина приоткрыла дверь на балкон, кутаясь в длинный кардиган.

— Тебе не холодно здесь?

— Нет, у меня гормоны, сама знаешь, мне вечно жарко, — попыталась улыбнуться, а вышло как-то фальшиво. — Ты прости, Фай, не обижайся, я одна побыть хочу.

Она тяжело вздохнула, вроде как собираясь уйти, а потом вдруг решительно вошла и села рядом со мной на пол, обхватывая коленки тонкими руками с коротко остриженными ногтями без лака, и тихо сказала.

— Не мучай себя, Даш. Не истязай. Хватит. Смотреть больно.

— Я думаю все время.

— О чем?

— Что будет, если он найдет меня и приедет сюда.

Да, она была права — я себя истязала. И постоянно думала, смогу ли простить, если вдруг он когда-нибудь придет ко мне? Смогу ли забыть? Не вздрагивать от прикосновений. Могу ли я вообще позволить кому-то прикоснуться к себе?

— Ты его боишься? Это самое губительное чувство. Там, где страх, уже нет места любви. Даша, он не придет больше, я обещаю тебе. Слышишь, он никогда больше не придет. Он не причинит тебе боль. Мы с Андреем не позволим ему. Ты нам веришь?

Конечно я им верила. Я ни на секунду не сомневалась в этом. Только Фаина не понимала, что происходит у меня внутри. Она не видела, что творится там, в моей душе, как ее выворачивает наизнанку от дикой тоски по нему, от сожалений, от боли, от мыслей о том, что вышвырнул меня из своей жизни, даже несмотря на то, что уже наверняка знает, что не виновата.

Я должна жить дальше, без него. Я хочу излечиться, хочу просто дышать, освободиться от этой одержимости, зависимости. С ним рядом — это как ходить по колючей проволоке, по битым стеклам. Макс не умеет любить. Он может только брать, и чем больше я давала, тем больше ему было нужно. Он слишком эгоистичен. Большой и жестокий ребенок, который крошит свои же любимые игрушки. Садист и психопат. Но и об этом я знала. Не стоило просто надеяться, что со мной все будет иначе. Он — волк-одиночка. Все, к чему Макс прикасается, трещит по швам, воспламеняется, покрывается слоем вонючей гари. Он разрушает и себя, и окружающих его людей.

Я так сильно хочу жить дальше. Я хочу радоваться каждому дню, хочу забыть о том мраке, что его окружает, хочу наслаждаться весенним небом и пением птиц, хочу сама растить своего ребенка.

Теперь я больше не чувствовала себя настолько одиноко — я говорила с моей малышкой, а она "слушала", знаю, что слушала. А еще я придумывала ей сказки. Красивые сказки о любви с прекрасным концом. Единственный, о ком я не говорила с ней, это ее отец. Я вообще старалась о нем не думать. Последний раз, когда у меня был приступ отчаянья, ребенок почувствовал и не шевелился целые сутки, я в панике разбудила Фаину, заставив поехать в центр, чтобы услышать сердцебиение малышки на УЗИ.

Какое-то время я запрещала себе думать о Максе. Насильно запрещала, забивая каждую секунду своего свободного времени чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с самой собой. Говорила себе, что для нас его нет. Он ушел в другую жизнь и больше к нам не вернется. Конечно, я понимала, что прячу голову в песок, как страус. Несомненно, рано или поздно Максим узнает о ребенке и захочет его увидеть. Хотя, мой муж непредсказуем, кто знает, как он относится к детям? Мы с ним никогда об этом не говорили, и рядом с детьми я его не видела. Кто знает, может этот ребенок ему не нужен, так же, как и я. Но, если все-таки он придет и захочет забрать малышку — я не отдам. Это моя девочка. Моя. Прежде всего только моя, и Макс пусть катится ко всем чертям.

А потом меня накрывало по новой, и я думала о том, что прошло уже так много времени. И за это время мой муж не сделал ни одной попытки с нами связаться. Он не просил прощения, хотя, несомненно, я бы не простила, он не пытался поговорить. Он вообще исчез. Я чувствовала, что за это я начинаю его ненавидеть еще больше, чем за то, что он сделал со мной. Именно сейчас, а не тогда. Эгоист и проклятый гордец. Ведь если вся семья знает, что я ни в чем не виновата, какого дьявола он даже не попытался сгладить свою вину? А ответ один — он не считает, что я того стою. Да и зачем? Теперь он свободен как ветер. Другие женщины, виски, наркотики. Кто знает, может, я ему надоела еще тогда, когда все было хорошо. Максим не относится к тем мужчинам, которые хранят верность и могут быть с одной женщиной долгое время. Макс не клялся мне в этом никогда. Даже когда я попросила его сказать мне, если в его жизни появится другая, он просто пообещал, что скажет, но даже не попытался меня разуверить в том, что это невозможно. Жестокая, издевательская честность. Он бы не сдержал своего слова.

До свадьбы Макс вообще предупреждал меня, что ничего обещать не может и не хочет. Так что наверняка у него есть кому согревать постель и удовлетворять его чрезмерную похоть. Сказать, что мне не было больно от этого, значит солгать самой себе. Я просто гнала эти картины в самый дальний угол и запрещала себе об этом думать.

Наверное именно тогда я и решила, что все кончено, и сняла обручальное кольцо. Спрятала его подальше. Все. Нужно учиться жить заново. Да, воя по ночам в подушку, да, сходя с ума каждый день, но жить. До очередной ночи, когда он врывался в мои сны и раздирал на части мою душу по новой.

Сейчас Фаина сидела рядом со мной, обхватив меня за плечи, а я с трудом сдерживалась, чтоб не разрыдаться у нее на плече.

— Когда будешь готова к серьезным шагам, разведись с ним и начинай жить заново. Со временем ты научишься снова доверять мужчинам, возможно, встретишь хорошего человека и…

Как все просто звучит со стороны. Научиться жить? Доверять? Возродиться из пепла? Нет места во мне для других мужчин и никогда не будет. Я знала это с самого начала. Я знаю это и сейчас.

— Ты такая красавица, мужчины глаз отвести не могут, — продолжала Фая, стараясь подбодрить, а меня все больше начинало трясти. — Если ты станешь свободной, ты снова сможешь выйти замуж и…

— Я буду растить ребенка и жить одна, Фаина. Как ты. Я доучусь и посвящу себя работе. Вот оно, мое будущее. Разве оно замыкается на мужчинах? Разве в них смысл жизни?

— Смысл жизни в любви, милая. Она двигает всем этим миром. Как бы циники не изгалялись доказать обратное, но все построено на ней.

— И разрушено все тоже из-за нее. Сожжено, потоплено, растерзано, сломано.

— Это обратная сторона медали.

— У моей медали две стороны одинаковые. Идентичны, один в один. Мне больно. Я живу в этой вечной агонии. И она не кончается. День за днем. Секунда за секундой.

— Ты должна с ним поговорить, рано или поздно. Получить эту свободу.

И тут до меня начало доходить, к чему она клонит, по всему телу прошла волна агонии.

— Поговорить? О чем? О разводе? Рассказать о ребенке? Не-е-е-ет. Я не могу. Не могу говорить с ним.

— Больно. Я знаю. Очень больно. Особенно, когда ты ни в чем не была виновата. Но меня ты не обманешь, милая. Я так хорошо тебя знаю. Ты можешь молчать и делать вид, что ЕГО не существует, но он есть, и это и его ребенок тоже. Вам придется рано или поздно решать. Ты должна будешь сказать. Именно ты. Не мы.

— Фая, я знаю, что должна сказать, знаю, — и тут меня прорвало, наверное, мне был нужен именно этот разговор, это откровение, чтобы окончательно сорваться, дать волю этой ярости, этому отчаянию. — Он забыл обо мне после всего, что со мной сделал. Просто вычеркнул меня из своей жизни. Где он? Фаина, где он? Не надо умолять меня о прощении, не надо. Я знаю, что он гордый, самовлюбленный, проклятый эгоист. Знаю, что не умеет просить. Просто поинтересоваться, позвонить. Я ведь его жена. Почему, Фаина? Почему он со мной так? За что? Теперь, когда знает, что я не виновата. Он ведь знает? Скажи мне — знает?

Сказала и поняла, что именно это сводило меня с ума, и нет конца этой одержимости, этой проклятой зависимости, и будет он втаптывать в меня в грязь, бить издеваться, изменять, я все равно буду ждать, когда он придет ко мне. Ждать, как верная собачонка. За это я ненавидела нас обоих. Я не заметила, что все же плачу. Фаина не ожидала такой вспышки отчаянья, она резко привлекла меня к себе и крепко обняла за плечи.

— Даша, ты не должна себя винить за то, что все еще любишь его. Не должна. Не бывает так, как надо. Я понимаю, ты думаешь, будто сейчас хочешь его ненавидеть, забыть, оттолкнуть, но мы обе знаем, что это неправда, и плачешь ты не потому, что он поднял на тебя руку, а потому что не пришел к тебе…

— Где он сейчас, Фая? Какая шлюха валяется сегодня в его постели? В нашей постели… Он даже не пришел посмотреть, сдохла ли я? Убил ли он меня или нет? Что сделал со мной? Я не свела ни одного шрама, чтобы помнить об этом и никогда не забывать. И знаешь, что? Не помогает. Даже это извечное напоминание не помогает мне не думать о нем, не ждать его. Это отвратительно — ждать того, кто этого не достоин. Ждать и понимать, что не придет. Я не могу так больше, это невыносимо. А сейчас ты говоришь — просить о разводе, рассказать о ребенке? Почему я? Почему не он? Почему не приезжает? Ответь — он знает, где я? Знает? Вы сказали ему, что я не виновата-а-а-а? Сказали?

У меня началась истерика я всхлипывала и цеплялась за ее плечи.

— Даша, посмотри на меня, послушай.

Но я махала руками, вырывалась, я срочно хотела остаться одна. Меня вывернуло наизнанку, всю душу вывернуло осознание, почему мне было так больно. Я должна побыть с этим наедине. Фаина повернула меня лицом к себе, обхватила меня крепко за щеки.

— Максим не изменяет тебе, слышишь? Он не забыл о тебе, не бросил. Милая, ты так хорошо знаешь его. Ты всегда чувствовала его лучше, чем все мы.

Я снова вырвалась из ее объятий.

— Тогда где он, черт возьми? Где? Пусть придет, пусть не трусит и посмотрит мне в глаза. Пусть попытается вернуть меня обратно.

— Мы не сказали ему, что ты жива, Даша. Он считает тебя мертвой. Таково было наше с Андреем решение.

Я какое-то время молчала, впитывая, осознавая ее слова, потом обессиленно села на постель, прижимая руки к животу и чувствуя, как взволнованно пинается малышка.

— Вот и хорошо, — тяжело дыша, вытирая слезы, — вот пусть и не знает дальше. Пусть не знает. Не хочу его в нашей жизни никогда. Никогда больше. И не говори со мной о нем. Я запрещаю. Ни слова о нем. Ни единого. Я буду решать, сообщать ему о ребенке или нет. Я. Он в свое время тоже принимал свои решения сам. Теперь моя очередь, и я его приняла. Если я умерла — пусть так и будет. Я на самом деле умерла для него.

Иногда, когда мы принимаем решения и считаем, что все кончено, судьба вдруг доказывает нам, что именно это и есть начало. Чудовищно-неправильное начало именно там, где все уже сожжено и покрылось слоем гари. То самое начало, которого слишком ждал и боялся.

Часто, вспоминая свою жизнь, мы не можем просмотреть ее как полноценное видео. День за днем и даже год за годом. Мы помним моменты. События. Мы помним свои эмоции. Не более.

И этот день… именно этот я, кажется, запомнила так же сильно, как и все те, о которых старалась забыть. Это было воскресенье. Солнечное, теплое. Такое противоречие с тем, что происходит внутри. Там холод и вселенская тоска.

Мы поехали за покупками в торговый центр, потому что я больше не могла втиснуться ни в одно из своих платьев. Карина подшучивала надо мной, что я похожа на бегемотика, но я себе уже напоминала мамонта, и в зеркале не помещалась целиком. Как человеческое тело может вырастать до таких размеров? Фаина говорила, что это более чем нормально, а мне казалось, я пухну не по дням, а по часам. Когда становилась на весы, то в ужасе зажмуривалась и просила врача не называть мне цифры, а та смеялась и говорила, что я почти не поправилась, что мой вес намного ниже той нормы, которая должна быть при моем росте и изначальной массе.

— Тебе нужны эти крутые шмотки для беременных. Комбинезоны всякие, штаны. Я видела в журнале. Отпадно смотрится.

— Зачем мне крутые шмотки? Я днем в больнице, а ночью меня кроме вас никто не видит.

— Ну как зачем? — Карина остановилась у витрины с модной одеждой и сосредоточенно рассматривала коротенькие шорты с топом. — Для себя конечно. Стать перед зеркалом и ахнуть — я звезда.

— Я и так перед зеркалом ахаю каждый день, когда вижу это пузо. Давай лучше выберем тебе что-нибудь и пойдем перекусим. Мы есть хотим.

— Мы?

— Да. Мы. Ужасно голодные и съели бы целого слона.

— А ты точно девочку ждешь, а не троглодита?

— Не знаю. Вот родится, тогда и посмотрим, кто там на самом деле, а пока что я чувствую запах жаренной картошки с беконом, и у меня в животе урчит.

— Ну уж нет. Если ты поешь, ты уже не сдвинешься с места. Сначала купим тебе вещи, потом обедать. Фая, скажи ей. Ну нельзя втискиваться во все эти балахоны.

— Да, Даш. Гардероб пора обновить. Я видела здесь три магазина для беременных. Пойдем, поищем.

Я закатила глаза, пытаясь показать им, как они мне надоели, и вдруг почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Там, где сердце. Сильно кольнуло. Улыбка тут же пропала.

— Что такое? — Фаина с тревогой заглянула мне в глаза.

— Не знаю…

— Ребенок? — Карина тут же схватила меня под руку.

— Нет… не ребенок. Внутри что-то. Дышать нечем и…

Они вдвоем отвели меня к скамейке, а я чувствовала, как больно сжимается сердце, как на глаза слезы наворачиваются от этого ощущения, словно паника внутри нарастает необузданная.

— Даш? Что болит?

Я и сама не поняла, что болит. Но болело. Что-то определено так сильно болело, что мне казалось, я дышать не могу.

— Вы идите, я посижу здесь немного. Станет легче, я точно знаю.

— Нет, ну куда мы без тебя. Кариш, купи воды.

— Ага, я сейчас.

Я старалась сделать вздох, и не могла, по щекам слезы непроизвольно покатились.

— Что-то не так… — очень тихо, едва слышно.

— Что не так, милая? Это ребенок?

— Нет… я не знаю, что это… Но что-то не так.

— Где?

— С ним, — медленно подняла голову и посмотрела Фаине в глаза.

В ее сумочке зазвонил сотовый, и у меня внутри все сжалось еще сильнее. Она роется, ищет свой смартфон, а мне кажется, я начинаю в бездну проваливаться.

— Неизвестный номер — не повод для паники, — сказала она, улыбаясь, а я судорожно втянула воздух. — Видимо, Андрей попросил узнать, как мы тут. Да, алло, — замолчала сразу же, а я начала задыхаться, прижимая руку к животу. Я не слышала, что ей там говорят, видела только, как застыл ее взгляд, как пролегла складка между ровными светлыми бровями. — Да. Я вылечу первым же рейсом. Перезвони мне… хорошо?

Она медленно отложила сотовый и посмотрела на меня.

— Это… с ним, да? Фаина? Не молчи.

Я видела, как женщина судорожно сглотнула и тяжело выдохнула.

— Нет, все нормально. Мне просто надо вылететь немедленно. Поехали домой.

— Не лги мне… Это с ним. Я чувствую. Я это чувствую. Что с ним? Он жив?

Меня начало трясти, как в лихорадке, и слезы градом по щекам.

— Тш-ш-ш. Тихо. Тебе нельзя так нервничать. Успокойся.

— С НИМ, Я ЗНАЮ. Он жив? Отвечай.

— Да… жив. Но в очень тяжелом состоянии в больницу везут. Пока ничего неизвестно. Не поняла, что там произошло. Мне вылетать надо, Даш. Немедленно вылетать.

Я резко встала со скамейки, голова закружилась, и пришлось схватиться за спинку.

— Я с тобой. Слышишь? Я лечу с тобой.

Она смотрела на меня расширенными глазами, а мне от ее взгляда хотелось заорать.

— Не надо со мной. Тебя в самолет не пустят и…

— Мне плевать. Я с тобой лечу. Поняла? Позвони туда. Позвони, я умоляю. Позвони им.

Я вцепилась в ее плечи, а внутри все так же сжимается сердце. Так сильно, что мне кажется, я сейчас от боли закричу.

— Они только что звонили. За это время ничего не изменилось. Ты не можешь со мной. А Карина и…

— Я тоже поеду. Мне с папой быть надо. Вы меня тут не оставите.

Я медленно повернула голову, так же тяжело дыша. Перед глазами плывет все, лихорадит. Карина воду протянула, и я сделала глоток, стараясь успокоиться, прислушиваясь к себе. Больно внутри. Раздирает грудную клетку… и мне почему-то показалось, что это правильно. Пока больно… это правильно. Пусть будет больно.

Мы гнали в аэропорт на такси, а я цеплялась за руку Фаины, снова и снова умоляла позвонить Андрею, но нам никто не отвечал. Мне казалось, что я с ума схожу. Я хваталась за горло, за ворот платья, продолжая задыхаться.

— Ну куда в таком состоянии лететь, Даш. Даша-а-а-а. На меня смотри.

— К нему… — голос дрожит, и сама себя не слышу. — Я должна там быть. Я чувствую, что должна. Иначе я задохнусь, Фая. Понимаешь? Я задохнусь.

Она кивала головой, прижимая меня к себе, а когда зазвонил ее сотовый, мы все вздрогнули.

— Да. Андрей. В аэропорт еду. Ну что там? В операционную? Когда? Кто оперирует? Да, я его знаю. Толковый врач. Я наберу, как только приземлюсь. Давай. Держитесь там.

Повернулась ко мне, медленно выдыхая.

— Только не лги. Не лги мне.

— Он в критическом состоянии. Никаких прогнозов. Надо ждать, Даша.

— Или никаких шансов? — хрипло спросила я.

— Прогнозов, — упрямо ответила она, — прогнозов.

Я схватила свой телефон дрожащими руками. Холодные пальцы сами пробежались по цифрам, словно выучили свои движения наизусть. Я прижала сотовый к уху, слушая длинные гудки, глядя в никуда… наверное, глядя в себя саму, где все еще по-прежнему адски больно.

Я вдруг почувствовала непреодолимое желание это сделать. Сейчас, в эту минуту. Немедленно. Позвонить. Услышать голос. Хотя бы на автоответчике. Хочу. Безумно, неуправляемо желаю слышать его голос. До боли в груди.

Карина и Фая наблюдали за мной со стороны, как за сумасшедшей.

"Вы, конечно, можете оставить мне сообщение, но я никогда не слушаю этот дерьмовый автоответчик. Поэтому поговорите сами с собой и перезвоните мне позже".

От звука его голоса полетела в пропасть, затрясло всю, как при ознобе. Боже. Я не слышала его голос больше семи месяцев. Я все еще жива после этого? Нет… меня не было все это время. Сердце защемило, заболело от сумасшедшего восторга. Просто голос. Хотя бы вот так, издалека. Я, как наркоман, долго воздерживающийся от дозы, всеми силами избегающий любых напоминаний о наркотиках, вдруг почувствовала смертельную тягу и горячо зашептала в трубку, срываясь на всхлипы:

"Ты обещал. Слышишь? Ты обещал меня не оставлять. Обещал, что я никогда не задохнусь без тебя. Держи свое обещание, черт тебя раздери, Макси-и-им, держи свое проклятое обещание"

Понимаю, что это по-идиотски, что это какое-то сумасшествие, что в никуда звоню, в никуда кричу, в ничто… а там, внутри, хочется верить, что нет этого в никуда. Есть вселенная, есть космос, есть эти звезды. Мои звезды для него по-прежнему горят. Он должен меня услышать. Должен. Иначе зачем все это? Зачем все это было?

В самолете я с такой силой сжимала руку Фаины, что мне казалось, я сломаю ей пальцы, но она не выпускала мои не на секунду. Едва мы приземлились, она выхватила сотовый и снова набрала Андрея.

— Еще оперируют? Ясно. Мы в дороге. Сейчас такси берем. Мы — я, Дарина и дочь твоя. Нет, не встречай. Там будь. Конечно я знаю Русого. Ты звони сразу, если что-то станет известно.

— Почему так долго? Почему, Фая? Ты не врешь? Ты мне не врешь?

— Не вру. О таком не врут. Ты постарайся хотя бы немного успокоиться. Совсем немного. Нельзя тебе так нервничать. Все хорошо будет. Надо верить. Мысль материальна. Возьми себя в руки.

Я когда увидела Андрея, внутри что-то оборвалось, бросилась к нему, рывком обнимая за шею, прижимаясь всем телом, и он меня так осторожно обнял, слегка поглаживая мою спину, а потом я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Хочу спросить, и не могу. Мне страшно. Мне так страшно услышать его ответ. Так страшно, что колени подгибаются. Вопрос задала Фаина.

— Ну что? Как прошла операция?

— Он уже в интенсивной терапии. Все еще никаких прогнозов. Должен начать дышать самостоятельно, но… травма головы, пробитое легкое.

— Давай отойдем, Андрей… — Фаина бросила на меня тревожный взгляд.

— НЕТ. При мне говорите. Я знать хочу. Я все хочу знать.

По мере того, как Андрей рассказывал, я все сильнее сжимала его пальцы одной рукой, а другой свой живот.

Я слышала их голоса, но словно впала в некую прострацию. На меня надвигалось нечто чудовищное, нечто огромное, удушающее своей силой. Я чувствовала, как эта чернота поглощает меня всю. Я словно видела себя со стороны. Себя и их. Как будто внутри меня все перевернулось. Паззл сложился, все вернулось и выстроилось в новую картину. Печальную, мрачную, но уже настоящую. Вот она, правда и истина. Нет, Макс не изменился вдруг в моих глазах, он изменил меня. Он заставил меня стать другой, не самой собой, он вывернул мою душу наизнанку, и я перестала его понимать и чувствовать, как раньше. Словно выбил у меня почву из-под ног в самом прямом смысле этого слова. Только теперь я начинала по-настоящему осознавать, что происходит в его черной душе. Он себя наказывает. За то, что сделал со мной. С нами. Он, как всегда, занимается самобичеванием. Вот почему он развернул эту проклятую машину. Он ищет смерти. Жуткая у него любовь, разрушающая, еще страшнее, чем моя собственная, это наваждение. Но именно такой любви я хотела от него, именно ее я всегда видела в его безумных синих глазах, в его невыносимо синих глазах, в его безумно мною любимых синих глазах. В тот самый первый миг, когда его увидела, разве не прочла приговор себе, не пошла за ним? Когда он бил меня, он бил самого себя. Причиняя боль мне, он причинял ее себе. Да. Так похоже на этого безумца. Так на него похоже. Что же это за проклятье такое — любить чудовище с такой силой, даже осознавая все, что он сделал и еще сделает. Мой Зверь. Никем не понятый, никем не прощенный. Зачем ты это сделал, Макс? Тебя уже ничего не держит? Черта с два. Держит. Я держу. Мы тебя держим и будем держать.

— Хочу увидеть его, — так громко, что на нас обернулись люди.

— Это невозможно, Даша. Нет. Нельзя. Никто тебя не пустит туда.

— Пустят. Пожалуйста. Ты же знаешь врача, Фая. Андрей. Ну поговорите с кем-то. Пусть меня пустят. Пожалуйста-а-а-а. Я нужна ему там. Я знаю.

Андрей сильно сжал челюсти и посмотрел на Фаину, потом все же отвел ее в сторону и что-то говорил ей, а я чувствовала, как опять начинаю задыхаться. Они не говорят мне всего. Они от меня скрывают то, что происходит на самом деле.

Фаина ушла сразу после разговора с Андреем, на ходу набрасывая белый халат, а брат вернулся ко мне и снова молча обнял, прижимая к себе.

— Все плохо, да? — шепотом спросила я, склоняя голову ему на грудь.

Не ответил, поглаживая по голове, а я теребила пуговицу на вороте его рубашки и слышала, как гулко бьется его сердце.

Когда увидела Максима, всхлипнула и закусила губу, чтобы не закричать. Там, под ребрами, все еще невыносимо саднило, словно все разворотили чудовищными клещами панического страха потерять.

Медленно подошла, стараясь дышать ровнее, не впасть в истерику именно сейчас. Больно видеть его таким… Таким беспомощным. Самого сильного из всех мужчин, что я когда-либо знала. На голове и глазах бинты, весь в трубках, капельницах. Тишина… и датчики везде пищат. Я, неслышно ступая, подошла к постели, постепенно выравнивая собственное дыхание.

— Я здесь… — очень тихо, а мне кажется, слишком громко в этой зловещей тишине. — Ты меня слышишь, Максим?

Опустила взгляд на его руку и непроизвольно коснулась ее кончиками пальцев. Такая холодная. Провела по запястью, словно обрисовывая каждую вену, каждый палец.

— Когда-то… ты впервые взял меня за руку. Помнишь? Я тогда подумала, что у тебя самые сильные и красивые руки на свете. Потом я долго сжимала и разжимала пальцы, вспоминая, каково это — чувствовать твои между ними.

Скользнула к ладони, поглаживая ее, осторожно приподняла и, склонившись, прижалась к ней щекой. Датчики все так же равнодушно пищали в тишине с какой-то зловещей монотонностью, а я смотрела на его осунувшееся лицо, на эти сплошные повязки, и чувствовала, как разрываюсь изнутри от этого щемящего чувства собственного бессилия. Прижала его ладонь к животу, закрывая глаза.

— Не бросай меня, пожалуйста. Я не смогу без тебя… мы не сможем. Мы хотим, чтобы ты к нам вернулся. Дыши для меня… дыши, Максим. Дыши мной.

Малышка снова зашевелились внутри, и я закусила губу, сдерживая слезы. Что-то вдруг оглушительно запищало, и я, вздрогнув, в панике выронила его руку. В палату тут же заскочили медсестры. Меня вывели чуть ли не насильно, а я оборачивалась на него и повторяла про себя, как умалишенная, сдирая с головы шапочку и повязку с лица.

"Дыши, Макс. Дыши, черт бы тебя побрал. Дыши мной. Ты же обещал. Не смей меня бросать".

Почувствовала сильные объятия Андрея, он уводил меня дальше по коридору к раскрытому окну, а я вырывалась и смотрела, как закрываются двери палаты. Когда через несколько минут оттуда вышла медсестра, у меня подогнулись колени. Она направлялась прямо к нам, а я сжимала ворот рубашки Андрея и смотрела, как она приближается, оседая в его руках, хватаясь за плечо, открывая и закрывая глаза.

— У нас хорошие новости — мы отключили его от искусственной вентиляции легких. Он начал дышать сам.

Я обмякла в руках брата, а он слегка приподнял меня, прижимая к себе, зарываясь пальцами в мои волосы, вытирая слезы ладонью другой руки.

— Тш-ш-ш-ш… Все хорошо будет, — тихо, но уверенно. — Все. Будет. Хорошо… — и спустя пару секунд добавил. — Теперь…

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ