Паутина. Черные Вороны 3 книга

ГЛАВА 19. Фаина

Она смотрела на человека, которого привыкла считать своим братом, и чувствовала собственное бессилие что-либо изменить. Даже помочь не могла, только повторять про себя, чтоб он все еще держался. Потому что Андрей единственный, кто пока не сорвался. В семье, от которой ничего не осталось. Империя из пепла, когда все изнутри сгорело, и лишь дунет ветер — иллюзия разлетится обугленными обрывками прошлого величия. Ей казалось, что от этого фатального разрушения семью держит только Воронов-старший. Да, теперь он старший. После смерти Савелия. Тяжело она эту смерть перенесла. Так тяжело, что сама до сих пор не верила в это горе. Но сейчас, видя, что происходит с ними со всеми, понимала, что, наверное, так лучше. Савелий бы не перенес этого раскола. Слишком много для него значило это слово — С Е М Ь Я.

Фаина привыкла считать ее своей. С самого детства привыкла. Она выросла в этом доме. Никогда не чувствовала себя чужой. Саву как отца родного любила. Всех их любила. Смотреть, как все разваливается, было невыносимо настолько, что ей иногда казалось, она сама покрывается трещинами. Ее жизнь эмоционально очень сильно была связана с ними. Трагедия каждого, как своя собственная. Так бывает, когда живешь не своей жизнью или смысл видишь далеко не в собственных интересах и амбициях. Фаина видела все со стороны. Каждого из них. Как обломки разбитого о рифы корабля.

Ей почему-то не казалось, что самое страшное позади, когда Дарина пришла в себя. Как врач она, конечно, знала точно, что жизнь молодой женщины вне опасности, но почему-то ей хотелось, чтобы девочка не открывала глаза, чтобы не возвращалась в эту адскую реальность. Потому что пытка начнется именно с того момента, когда она осознает, что именно произошло. Когда осознала сама Фаина, ее начало тошнить от масштабов трагедии. И не верилось. Ни на секунду не верилось, что это происходило именно с Дашей.

Фаина помнила, как ее привезли в клинику и как она прижала кулак ко рту, чтобы не закричать, увидев, в каком она состоянии. Смотрела на истерзанное тело, на искусанные руки и губы… Только времени на это не было. Как и всегда в таких случаях. Быстрый осмотр для оценки ситуации и шансов вытащить с того света, четкие распоряжения персоналу… А в голове пульсирует только одно:

"Как? Макс, как же так? Я же видела, как ты ее… как фарфоровую статуэтку, как ребенка… и что же ты сделал с ней? Почему, черт возьми, что ж ты за животное? Где я упустила этот момент? Почему не чувствовала, что ты можешь с ней вот так?"

Лица Андрея в эти минуты не видела, никого не видела. Расклеиваться не сейчас. Потом. Когда все позади будет.

И она расклеилась… но немного позже. Тогда, когда вышла к Андрею и увидела этого сильного, железного человека сидящим на полу у стены и обхватившим голову руками. Он вскочил резко, как только ее заметил, и она поняла, что сейчас нельзя. Ради него… видела в глазах боль и отчаянный страх потерять. Тот, кто терял, уже тяжелее справляется с болью. У него дежавю… он окунулся в свой самый адский кошмар, который однажды уже перенес с Кариной, и проживал его снова сейчас. Фаина не имела права усугублять его истерикой, а ей хотелось истерить и кричать… Как женщине, как близкой Андрею, чувствующей его состояние и осознающей последствия. Для них уже ничего не будет, как раньше. Она стояла перед Андреем, глядя снизу-вверх и стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Мы оцениваем ее состояние как средней тяжести. Не все анализы еще готовы, но после первых результатов я могу с уверенностью сказать, что жить она будет.

Вывихнуто плечо и кисть руки, есть внутренние повреждения от насильственных половых актов, — при этих словах Андрей зажмурился и сжал челюсти… пусть простит ее, но она обязана все сказать, — гематомы на теле скорее от падения, чем от ударов. Более детально будем знать через пару часов. На некоторые раны будут наложены швы. Ждем результатов МРТ. Насколько повреждена деятельность головного мозга после механической асфиксии.

Она специально говорила сухо и безэмоционально, зная уже по опыту, что это самая выгодная стратегия для предотвращения паники.

— Когда она придет в себя?

И оба понимали, что им страшно. Обоим страшно, что она придет в себя и заговорит… или не заговорит. Видеть физические страдания не так ужасно, особенно для врача, который знает, чем их облегчить, какой препарат назначить. Страшно видеть, когда человек корчится в агонии, и вот здесь уже ни одно лекарство не поможет. Разве что время. И то не всегда. Ей не помогло даже спустя много лет.

— Не знаю, Андрей. Пока ничего не знаю. Может, и не придет в себя так быстро. Результаты МРТ увидим и будем знать точно.

— Почему она без сознания до сих пор? Что еще помимо побоев и… — он не закончил, поморщившись, как от боли.

— Он душил ее. Даже не знаю, каким чудом она выжила. Скорее всего, ее спасло его состояние, не сломал шейные позвонки.

Смотрит на него и понимает, что больше не может сдерживаться, чтобы не заплакать.

— Она стонет без сознания… и… его зовет. Его. Понимаешь? Зовет палача своего. Что же это за безумие такое? Почему, Андрей, почему-у-у-у? Он же так любил ее? Или все это не настоящее? Тогда что настоящее вообще? Что ж он ее, как зверь растерзал?

Рывком обняла его, пряча голову на груди и чувствуя, как гулко бьется его сердце.

Он не ответил тогда, а она больше не спрашивала. Ни у одного из них ответов не было, даже понимания в тот момент. Такое тяжело понять.

Дарина очнулась через три дня.

Нет, она не плакала, не кричала, не звала никого. Тихо пришла в себя и просто смотрела в потолок. Первое время не разговаривала, и они не могли понять, то ли от повреждений голосовых связок, то ли от эмоционального шока. Видеть никого не хотела, всегда отрицательно качала головой, когда Фаина говорила, что Андрей ждет за дверью.

С ней пытался работать психотерапевт, но ушел ни с чем. Она отказалась говорить. Точнее, просто не сказала ни слова. Не ответила ни на один вопрос. Тот обозначил ее состояние, как посттравматическую депрессию и выписал антидепрессанты, но Дарина не захотела их принимать.

С виду казалось, что она спокойна. Как-то страшно и отчаянно спокойна. Только от звуков громких вздрагивает и иногда уши закрывает руками, пряча лицо в подушку. Ни одной слезы. Андрей лучших специалистов для нее, пластических хирургов, чтобы шрамы на спине убрать, а она отказывается. Молча качает головой и отказывается. Фаина ей как-то зеркало принесла, а она его швырнула в стену и лицо руками закрыла. Хотя именно на лице меньше всего следов от насилия. Только губы припухшие, нижняя разбита и ссадина скуле. Пару дней — и этого не останется. Только на спине рубцы не затянутся быстро. Она вся исполосована. Адский узор жестокости и вакханалии безумного садиста. Понять только не могла, почему Дарина не хочет от них избавиться, но чужая тьма настолько глубока, что бродить в ней со своим фонарем бессмысленно.

Фае казалось, что все какое-то ненастоящее, что Даша не настоящая. Вроде живет, дышит, разговаривает, а человека просто нет. И быть не хочет. Пока кормили через зонд — ей было больно глотать — Фаина еще так сильно не переживала, когда попробовали с ложки, она вроде проглотила кусок хлеба, а потом от себя тарелку отодвинула и отвернулась, а через время ее вырвало даже тем несчастным куском.

Продолжили питание через трубки, но долго на зонде не продержишься. Фаина упрашивала, пыталась ласково скормить хотя бы немного, и так Даша полностью истощена. Организм должен иметь силы на восстановление. А ее тошнит и рвет от каждой съеденной ложки, даже от воды.

Может, упустили что-то? Может, не заметили других повреждений?

Снова провели ряд анализов, и когда получили результаты, Фаина испугалась. Это было невозможным, совершенно невозможным после всего, что случилось. Но природа любит смеяться над словом "невозможно", доказывая, что только ей решать, что возможно, а что нет.

Фаина тогда смотрела то на заведующую отделением гинекологии, то переводила взгляд на лист с результатами теста на беременность и уровня ХГЧ в крови, не зная, что сказать.

— Срок семь акушерских недель… — Мария Антоновна поправила очки и отпила чай из стакана в серебряном подстаканнике, — а что вы так удивлены, Фаечка? Половой контакт был? Был. Знаете, сколько жертв от насильников беременеют? Матушка-природа равнодушная стерва. Ей плевать, как и каким образом. Предложите аборт. Самое подходящее время. Можно безболезненно, медикаментозно.

— А какие шансы родить здорового ребенка, судя по ее анализам и вашему опыту?

— Как и у любой другой женщины. У нее не было сильных повреждений и маточных кровотечений. Пара разрывов. Но это не помеха, да и заживет быстро. Но тут само состояние пациентки… В общем, вам решать, вам думать. Если что, уберем и почистим, без последствий и очень аккуратно.

Фаина стиснула челюсти от ее слов, полоснуло по сердцу. Как равнодушно — почистим, избавим… Словно о наросте каком-то или аппендиксе. А там ведь живое существо. Там счастье. Там звенящее, абсолютное счастье, которого сама Фаина лишилась много лет назад и готова была на что угодно, чтобы время вспять повернуть. Попробовать еще раз. И еще.

Вышла из кабинета главврача и долго стояла у стены, думая о том, как скажет этой искалеченной, сломанной девочке о такой новости. И хуже… какое решение она примет.

Говорила, а сама видела, как та бледнеет и головой отрицательно качает. Быстро-быстро, и на лице гримаса адской боли, и первое слово за все это время:

— НЕТ. Не-е-ет. Не хочу, — громко, надсадно, хрипло. — Уберите ЭТО из меня. Вырежьте. Выковыряйте. Сейчас. Не хочууу. Нет.

Не плакала, только кричала. Вкололи успокоительное. Уснула. А Фаина рядом опять всю ночь просидела, руку гладила.

Вспоминала, как собственная дочь на руках умирала, как сама молила Бога, чтобы еще денечек подарил, еще один денечек и еще один. Чтоб не забирал к себе.

Только шансов у ее малышки не было совсем. Ни единого. Врожденная опухоль головного мозга, роды были тяжелыми, и Фая, еще совсем юная, только после школы, с комочком своим сидит, целует, прижимает к себе и молится, молится.

Вот когда умирает женщина… Все остальное поправимо. Все остальное вернуть можно, забыть, пережить. А это навсегда. Наказанием за все прошлые и будущие грехи. Она тогда в Бога верить перестала, учиться пошла. Фанатично, маниакально, именно по этому профилю. Искала, чем могли помочь ее малышке, но поняла, что не могли, и еще много лет не смогут. В чем-то успокоилась… плач мертвого ребенка перекрыли голоса живых. Тех, кого смогла спасти, вылечить. Только от таких потерь ни время не лечит, ни другие дети. Ничего не лечит. Потом диагноз бесплодие поставили, как окончательный приговор — счастья больше не будет никогда, и она начала искать его в чем-то другом, отдаваясь работе по полной.

А сейчас всколыхнулось. Представила, что кто-то от своего счастья добровольно отказаться может, и всколыхнулось.

Когда Дарина глаза открыла, Фаина сообщила новость еще раз, и в этот раз услышала такое же твердое, но уже спокойное "нет". Слишком спокойное. Словно не спала она, а обдумывала свое решение.

— Подумай, Даша. Ребеночек не при чем. Он не виноват.

— Это ЕГО ребенок, и я не хочу. Ничего от него не хочу.

— ТВОЙ. Прежде всего — твой. Подумай, девочка. Время еще есть. Пару недель так точно.

— Нечего думать. Пусть чистят. СЕЙЧАС.

— А если с последствиями? Если потом не сможешь? — сказала, и голос дрогнул.

— Потом? — криво усмехнулась. — Когда потом? С Кем?

— Жизнь продолжается, Дашенька. Ты такая молоденькая, красивая.

— Твоя продолжается. А мою вы на капельницах тянете.

Упрямо, а у самой слезы в глазах блестят, и снова молчание. Тяжелое, изнуряющее. Фаину больше не замечала. К стене отвернулась и лежала молча. Не ела почти.

Андрею тогда рассказала, и тот ответил, что решение принимать Дарине. После всего что случилось она имеет полное право. Голос дрогнул у него, но он прав, и Фаина знала, что тысячу раз прав, а смириться не могла. Слишком лично воспринимала, близко к сердцу. Дашка просто не понимает, что творит. Не доходит до нее, в шоке она. Может это и есть то самое спасение из бездны, новый смысл в жизни, возможность забыть, пережить все что случилось.

Даша заговорила только спустя несколько дней. Странно так заговорила. Попросила Фаину окно открыть. Ночью. Холод собачий. Февраль месяц. Снег валит. Но та открыла и вдруг услышала, как Дарина тихо сказала:

— Ты видишь там звезды, Фая?

— Нет. Сейчас нет. Но вчера ночью было очень ясно, и все небо было ими усеяно.

— А я больше не вижу ни одной. Их там нет. Нет… ни… одной. Ни одной, — и зарыдала. Впервые. Громко, надсадно, истерично. Фая тогда Дарину к себе прижала, поглаживая по волосам, убаюкивая и стараясь самой не разрыдаться, чтобы жалость не увидела.

— Есть, девочка. Конечно же есть. — приговаривала и локоны густые пальцами перебирала.

— Это для тебя есть, а мои все погасли. Он украл все мои звезды и сжег их. Видишь, пепел с неба сыплется — это мои звезды мертвые. Как мне рожать от него? Что рожать… если нет ничего. Не хочу, чтобы меня с ним что-то связывало. Не могу, понимаешь? Я не могу-у-у.

Страшно сказала. Так, что у женщины каждый волосок на теле дыбом встал. Фаина тогда просидела с ней до утра. А под утро рассказала ей о Тае. Впервые кому-то рассказала. Только Дарина смотрела на нее тяжелым взглядом. Да, с сочувствием, но односторонним каким-то. Поверхностным. Не проецируя на себя. Фаину жалеет, но себя в этом не видит. Как с ума сошла. Глаза дикие, блестят, то пустые совсем и сухие. Красные и сухие.

— Ты ее хотела… это был ребенок любимого мужчины, а не убийцы. Я не стану рожать монстра.

— Даже у самых страшных убийц не рождаются монстры, Даша. Ты ведь тоже его любила.

— Любила… Как ты не понимаешь… Нельзя. Он меня убивал. Смерть во мне, а не жизнь. Я в ту ночь умирала. Назначь мне осмотр врача. Я хочу сделать аборт. Это мое тело, и я буду решать, как им распоряжаться.

— А жизнью ребенка тоже имеешь право распоряжаться? Ты тогда тоже убийца, Даша.

— Уходи. Тебе не понять.

— Не понять, Даша. Не понять, девочка. Это же твой ребенок прежде всего. Твой. Он в тебе живет. В тебе растет. Он появился там несмотря ни на что и…

— И я его НЕ ХОЧУ. Мы живем не в первобытные времена. Я имею полное право решать. Уходи, Фаина. Уходи. Не хочу. Я сдохнуть хочу, а ты говоришь рожать? Я по ночам свист в ушах слышу… я слова его слышу, я дышать не могу. Вы меня капельницами обложили, кормите, поите, улыбаетесь улыбками фальшивыми, а меня поминать можно. Не живая я. Как вы все можете улыбаться? Просто не трогайте меня. Уйдите ВСЕ.

Вскочила с постели, сжимая руки в кулаки, морщась от боли в плече. Вывих вправили, но ключица еще болела и будет болеть довольно долго, как и рубцы на спине. Такая маленькая, хрупкая, бледная, с лихорадочно блестящими глазами, а у Фаины внутри все переворачивается. Она же ее знает. Другой знает.

— Я не верю, что ты так говоришь. Это не ты. Дай себе время…

— Ты права — это не я. Меня нет. Уходи, Фая.

— Хорошо. Я уйду. А ты поспи. Немного поспи. В двенадцать отвезем тебя в гинекологию. Все будет, как ты хочешь.

Но она не спала. В потолок смотрела застывшим взглядом. От обеда, как всегда, отказалась. Санитарка помогла душ принять, умыться, в уборную сходить.

Фаина Андрею опять позвонила, но тот снова ответил, что решение принимать только Даше. Он не станет и не сможет давить. Тем более Даша пока отказывается кого-либо принимать у себя.

Фая первые дни ненавидела Макса. Ее от ненависти на части разрывало. Понять не могла почему? За что? Да психопат, да животное, но не с ней. Никогда не с Дашей. Они часто с Максом разговаривали. Фаина умела в душу заглядывать, видеть, что за словами прячется. И она видела… никогда раньше не ошибалась и сейчас не могла. Когда у Андрея о Максе спросила, того передернуло всего… потом все же рассказал и о наркоте, и о причинах. Спросила, где Макс, Андрей сказал, что в себя приходит в загородном доме. От ломки жуткой загибается, совсем с катушек съехал.

Спросила разрешения и поехала туда. Ломку снимать препаратами надо, нельзя человеку боль такую терпеть. Хотя, мозгами понимала, что заслужил ее в полной мере… Но Фаина врач прежде всего. Эмоции на потом.

Она и раньше видела наркоманов, отходивших от дозы наркотика похлеще кокаина. Невыносимое зрелище, не для слабонервных. Она просто понять хотела, кто он? Что это за чудовище? Как он с этим дальше живет?

Оказалось, и не живет, и даже не существует. От прежнего человека одна оболочка, словно болен смертельно и тает на глазах. Он тяжело перебарывал ломку. Те самые трудные часы и дни, когда человек перестает быть человеком. Психологическая тяга и дикая депрессия, углубленная адской болью во всем теле. В таком состоянии люди кончают с собой. Она в глаза ему посмотрела и поняла, что он пока не собирается умирать. Потом холодным весь обливается, от лихорадки зубы стучат, но в глазах какая-то странная и жуткая решимость. У него все тело от боли сводит, а он смотрит в одну точку и губами шевелит, как душевнобольной. Ее впустили и дверь за ней закрыли. Несмотря на ярость Андрей все же позаботился о брате, хотя бы так. Но Фаина с трудом себе представляла, что будет потом. Будут ли они все еще братьями или теперь их жизнь расшвыряет по разные стороны личной бездны из отчаяния, непрощения и недоверия.

Она сумку открыла, доставая жгуты, пакет с препаратом. Он даже не смотрел в ее сторону, его на постели вверх подбрасывало, как в приступе эпилепсии.

— Как ты мог? — едва слышно, сама себя почти не слышала.

— Смог… оказывается.

У самого скулы сводит, и глаза закатываются. Дыхание тяжелое, прерывистое.

— И это все? Все, что ты скажешь?

— А что мне еще сказать? Что я сожалею? — голос хриплый, сорванный. — Что я был не прав? Это что-то изменит? Вернет ее? Вернет меня? — каждое слово, заикаясь от дрожи, зуб на зуб не попадает. — Не нужны мне твои капельницы, уже справился. Уходи, Фая. Спасибо, что пришла.

— Тебе легче станет. Немного легче переносить…

— Я ее крики и голос все время слышу… — вдруг резко голову повернул, — я хочу продолжать их слышать, поняла? Уходи.

Она больше ничего не спросила — он ничего не сказал. Она так и не поняла, раскаивается ли он, сожалеет ли. Только боль ощутила физически. Она в кислороде ядовитыми молекулами летала, обжигала глаза слезами. Не физическая. С физической он справлялся превосходно, как и всегда. Не первый раз его видела не в самой лучшей форме, его внутри выворачивало, судорогами душу сводило. Она эту агонию во взгляде прочла, и больше не было вопросов, не было ответов.

И сейчас, Фая отчетливо понимала, что если Даша аборт сделает, не будет шансов у них никогда. Оба сдохнут. Да, никто не видел для них шанса, а она видела. После того, как к нему сходила, увидела. Есть. Очень хрупкий, прозрачный и ничтожный шанс.

Отвела Дашу к Марии Антоновне, а сама за дверью ждет с пакетом с ее вещами, чтобы перевести в гинекологию на время. Сама не заметила, как по щекам слезы покатились и пальцами пакет сжимает все сильнее. Дверь спустя время открылась, и Даша вместе с Антоновной вышла, челюсти сильно сжаты, бледная и настолько худая, что кажется, ее из стороны в сторону шатает.

— Фаечка, проводите ее в палату седьмую. Там нет никого, и я распоряжусь, чтоб не подселили. Чистку в обед проведем. Медикаментозно уже вряд ли получится.

Фаина вернулась к себе в кабинет и впервые за много лет закурила. Пачку кого-то из пациентов выудила из тумбочки и, сев на подоконник, чиркнула зажигалкой.

Вот и еще один осколок, еще один рубец. Словно всю семью в паутину закручивает, душит, крошит. А у нее не получилось убедить. Не умеет она. Не психолог, не подруга Дарине. И внутри ощущение личного поражения, пустота внутри. Щекой к холодному стеклу прислонилась и глаза закрыла. Два мертвеца перед ней, а между ними жизнь билась, трепыхалась, но и ее поглотило, утянуло на дно. Фаине казалось, что именно ребенок мог бы что-то изменить, подтолкнуть всех их на поверхность и заставить глотнуть свежего воздуха. А теперь и этого шанса не будет.

Сама не заметила, что пепельница полна окурков и в кабинете дым стоит густым туманом. Ручка двери осторожно повернулась, и Фаина так же медленно повернула голову. Увидела Дарину на пороге. Взгляд на время бросила — не могли так быстро закончить, да еще и с постели встать после…

— Я не смогла… Не смогла, — лицо кривится, она задыхается и по двери сползает на пол, — не смогла я. Он со мной смог… а я не могу.

Бросилась к ней, к себе прижала сильно, так сильно, что у самой руки заболели.

— Вот и молодец… девочка. Молодец. Мы справимся. Мы все справимся. Какая же ты у меня…

А Дашка в плечи ей вцепилась:

— А вдруг я… вдруг любить не смогу. Вдруг… ненавидеть буду… — слезами захлебывается, но говорит, говорит. Быстро и лихорадочно.

— Сможешь, — улыбаясь и снова прижимая к себе, — уже любишь.

— Я… сердцебиение услышала… Так странно… мое не бьется, а у него колотится. Быстро так. Тоненько… и не смогла.

Лицо, залитое слезами, на Фаину подняла:

— Только ЕМУ не говорите. Пообещай мне, Файя, никому. Не хочу, чтоб знал. Не хочу, чтоб хоть что-то с ним… ничего не хочу. Пожалуйста. Я тебя умоляю.

А на следующий день она Андрея к себе впустила и Каринку. Фаина с облегчением выдохнула. Ну вот и все. Пройден один этап. Самый сложный. Самый смертельно опасный. Дальше уже не так будет. Уже легче.

Еще через неделю Андрей увез их в Швейцарию. Фаина начала новый проект с партнерскими клинками по лечению детской онкологии, о котором так давно мечтала и планировала.

Впервые за всю свою жизнь после смерти дочери она наконец-то почувствовала, что все еще может измениться, что счастье может прорасти из самой чудовищной боли, и Дарина была тому прямым доказательством. Сильная девочка, такая сильная. Она не заперлась в четырех стенах, она упрямо ездила с Фаей по клиникам, заключала договоры, обзванивала фонды помощи, собирала деньги на сложные операции. Они сталкивались с человеческим равнодушием, отказами, жаждой наживы, а она пробивалась через эту броню, договаривалась.

Спустя несколько месяцев они все же открыли там свою собственную клинику — Андрей выделил средства. Фаине иногда казалось, что Даша заново ожила… Именно казалось… потому что по ночам из ее комнаты так часто доносились приглушенные рыдания, иногда тихий вой, на высокой ноте, от которого мороз пробирал по коже, а по утрам Дарина прятала опухшие от слез глаза под темными очками и снова ехала вместе с Фаиной в клинику.