Паутина. Черные Вороны 3 книга

ГЛАВА 21. Максим

Винил ли я себя? Сожалели ли я?

Что вообще означает чувство вины? Винить себя можно за какие-то ошибки, за разбитый стакан, за треснувшее стекло. Я себя не винил. Я себя убивал. С наслаждением, методично, уверенно. Секунда за секундой. А вина — это так просто. Покаялся, повинился и сам себя простил, или другие поверили и простили. Легко. Привычно. Так обыденно. Мы так и делаем по жизни. Никто не любит быть сам с собой в полном диссонансе. Никто, кроме меня. Я с этим диссонансом родился. Мое привычное состояние. Вражда с самим собой, война на смерть.

И сожаление — мелко, ничтожно. Я сожалел только об одном — что все же поверил себе когда-то, что именно ей не смогу сделать больно. Поверил с каким-то едким сомнением, с ужасающей осторожностью, с эгоистичным желанием все же попробовать, каково это — быть любимым ею. Класть голову ей на колени и замирать, когда ее пальчики гладят звериную морду, лаская. В глаза ей заглядывать и охреневать, что там всегда дрожит мое отражение. Поверил, что и у таких конченых отморозков тоже может быть свое нежное, до дикости неожиданное счастье.

Об этом я сожалел. Не стоило верить самому себе. Надо было рвать все к чертям и держаться от нее подальше. Тогда бы у нее был шанс, а сейчас я уже понимал, что сожалеть слишком поздно. Я не видел себя иным, не видел иного исхода при том, что тогда на меня обрушилось. Просто жизнь чудовищная, проклятая тварь. Она не должна сводить вместе таких ублюдочных мразей, как я, с такими чистыми и нежными, как Дарина. Я виноват, что позволил этому цветку обвиться вокруг моего мрака и поглотил его, подрал, разорвал на клочки. Искать себе оправдания? Я не искал. Зачем? Когда шел к ней, уже знал, что иду убивать нас обоих. Ее и себя. Я помнил каждое мгновение, осознавал все, что делаю с ней и с собой. До каждой детали. До мельчайшей подробности. Со стороны. Видел ее лицо, слышал, как она кричит и орал вместе с ней. Выпустил чудовище на волю, и оно пировало, оно разрывало ее и не могло уже остановиться. Каждый крик едким ядом по венам. Я убивал ее намеренно долго, потому что знал, что больше не притронусь к ней, что это конец. Я растягивал нашу агонию и разбавлял ее звериной жестокостью, наслаждаясь нашей болью. Я бы тогда перерезал себе горло, если бы не причинил ей боль. Не было во мне похоти впервые, было желание унизить так, как может унизить мужчина женщину, трахать так, как позволяла Бакиту. Превратить в кровавую пелену то, чем она наслаждалась с другим. Наказать, чтоб прочувствовала каждую грань моего безумия.

Ни одной женщине в своей жизни я не причинил столько физических страданий, как своей девочке в ту ночь. Да. Тогда она еще была моей. Каждым толчком в ее истерзанную плоть, как необратимость, в грязь, в пропасть. Как последнюю тварь. И понимал, что все равно люблю ее, все равно люблю до дикости, до какого-то адского исступления, до отчаянной пустоты в голове. Сквозь черный туман, ударами по извивающемуся телу, и самого подбрасывает от свиста кнута, от запаха крови, от ее слез и стонов боли.

Они вторили моим. Я тоже стонал. Мне было так же больно ее убивать, как и ей умирать подо мной. Только перед глазами какими-то кровавыми обрывками она там, под Бакитом, извивается, орет, скулит, просит не останавливаться, и я бью. Еще, еще и еще. Не останавливаясь. Как и просила ЕГО.

Когда пришла какая-то безумная, извращенно-острая разрядка, я сдавил такое нежное, мягкое горло сильнее, ища ее взгляд, чтобы в них мое отражение застыло, а она не открывает свои глаза, слезы по щекам катятся, цепляется пальцами за мои запястья и не открывает.

— Смотри на меня. Смотри, Дари-и-ина. Смотри, мать твою.

Только она меня уже не слышала. Когда затихла, я медленно разжал пальцы и сел рядом. На хлыст посмотрел, затем на свои окровавленные руки, а потом перевел взгляд на нее.

Как будто спит. Глаза закрыты, на ресницах слезы блестят. Захотелось вытереть пальцами, как и всегда… Протянул кровавый след по ее бледной щеке, задыхаясь в агонии. И холод вокруг. Лед. По стенам ползет иней, окрашивая все в черно-синий мертвый цвет. Я слышу, как он хрустит. Понимаю, что это крыша едет, а мне плевать. Я тогда на руки ее поднял. Легкая, почти невесомая. По комнате кругами носил, прижимая к себе, убаюкивая, пачкаясь ее кровью.

"— Спой мне, Макс. Спой мне колыбельную и тогда уезжай.

— Колыбельную? Издеваешься?

— Да. Вот эту… Спи, сладкая… Помнишь?

— Помню.

— Спой мне, пожалуйста"

Slеер, sugаr, lеt уоur drеаms flооd in,

Likе wаvеs оf swееt firе, уоu'rе sаfе within

Slеер, swееtiе, lеt уоur flооds соmе rushing in,

Аnd саrrу уоu оvеr tо а nеw mоrning

Тrу аs уоu might

Yоu trу tо givе it uр

Sееms tо bе hоlding оn fаst

It's hаnd in уоur hаnd

А shаdоw оvеr уоur

А bеggаr fоr sоul in уоur fасе

Still it dоn't mаttеr

If уоu wоn't listеn

If уоu wоn't lеt thеm fоllоw уоu

Yоu just nееd tо hеаl

Маkе gооd аll уоur liеs

Моvе оn аnd dоn't lооk bеhind *1

Собственный голос, такой страшный, сорванный, звучит эхом в полной тишине. Мне казалось, я где-то в дьявольском месте из склеенных воспоминаний о былом счастье. Калейдоскопом в обратном направлении, от этого момента до самой нашей первой встречи. Рефлексируя на самых острых моментах счастья.

Я думал, что больнее уже не бывает. Что она уже причинила мне самую адскую боль своим предательством. О, как я ошибался. Я был несчастным идиотом, я понятия не имел о боли даже тогда.

Она пришла с осознанием, что все же убил ее. Смог. Стиснула все тело и принялась дробить на куски. Дикое опустошение и непонимание, а что теперь? Что мне делать теперь, малыш? Вот сейчас, когда я наказал и казнил нас обоих, что мне теперь делать?

Когда-то она спрашивала, люблю ли я ее. Никогда не знал, что ответить. Нет, я не любил ее. Любовь ничто по сравнению с тем, что я чувствовал к ней. Слишком это слово истрепанное и светлое в понимании большинства. Я ею болел, как самой жуткой смертельной болезнью, уродующей душу до полного разрушения, до гниения и разложения. Говорят, что любовь созидает, несет свет, счастье. Черта с два. Люди наивные идиоты, если так считают, или им, мать их, просто повезло не увидеть ее истинного лица. И я им завидую… Эта тварь слишком многолика, чтобы быть загнанной в какие-то рамки, установленные так однобоко и субъективно, так стадно. Моя никогда не была светлой. Ослепляющей — да. Вспышками, после которых тьма такая, как будто глаза выкололи. Грязная, липкая и страшная.

Бойтесь любви. Бегите от нее сломя голову, едва почувствуете, какая она на самом деле, бывает. Бегите. Либо примите эту суку такой, какая она есть. Голую, уродливую и жадную до крови. Я сам тонул в ней и ту, что породила ее, топил. Тащил за собой на дно. Остановиться уже не мог, потому что разрешил себе сказать МОЯ. И с этого момента она уже принадлежала моим демонам.

А теперь "спит" у меня на руках… как когда-то, голову на плечо склонила, и рука безвольно свисает. Я ее осторожно себе на плечо положил. Так и ходил с ней из угла в угол, напевая себе под нос нашу колыбельную.

Потом бережно на пол ее положил, накрыл обрывками одежды, погладил по голове и снова рядом сел, глядя в темноту. Теперь вокруг меня всегда будет тихо. Для монстров птицы не поют. Монстры умирают всегда в глухой тишине.

Пистолет тогда в руках крутил и выстрелить не мог. Нет, не потому что умирать страшно. Жить намного страшнее, поверьте. Мне было страшно выстрелить и потерять эти мгновения возле ее тела. Потому что я знал, что там, на том свете, если он существует, конечно, нам не быть вместе. Да и здесь… не суждено было.

Потом я потерялся среди галлюцинаций, дикой ломки и бреда. Мало что помню. Меня там не было. Там было нечто похожее на меня. Когда кайф вышел совсем, пришла жуткая боль с осознанием. И начался ад. Я его ждал, смеялся, как больной психопат, когда меня выворачивало на пол собственными кишками и трясло в абстинентном синдроме, которому не было ни конца, ни края, и я рычал, срывался на хохот и вопли, потому что наслаждался каждой секундой этой пытки. Моим адом. Я его заслужил в полной мере. Я знал, что со мной происходит. Видел других загибающихся зомби-нариков в своей жизни, готовых в этом состоянии убивать за дозу или вскрывать себе вены. Но я бы не вскрыл. Точно не тогда. Я был готов убивать за то, что мне мешали подыхать именно так. Никто не решался войти. Я был слишком опасен. Они это знали. Не рисковали переступить порог моей комнаты и правильно делали. У меня начались галлюцинации, и я видел ЕЕ, слышал ее, ощущал ее. Мне не хотелось облегчения. Я хотел ее слышать.

Отпускать начало не скоро. Зависимость — страшная вещь. Но лишь для тех, у кого в жизни не случалось ничего страшнее этого. Другой зависимости. Наркотик можно достать везде, купить, украсть. А я свой уничтожил, и меня теперь ждет вечная пытка, пока не сдохну.

Потом пришел Андрей. Тяжело было в глаза ему смотреть. Я бы сказал — невозможно. Он мог меня избить до мяса, изрезать на лоскуты — я бы позволил. Говорил, кричал. Все ерунда.

Только взгляда его боялся. До трясучки, до лихорадки. Где-то там, внутри меня, жила надежда, что я все же не убил ее. Что случилось гребаное чудо, как в какой-то сказке, дешевом сериальном мыле, голливудском дерьме, и она выжила после меня.

Я боялся увидеть в его глазах правду, что ее нет. Там, на дне зрачков моего брата, увидеть могильный холм с крестом и сломаться окончательно, не дожить до той цели, которая все же заставляла меня потом день за днем не полоснуть себя лезвием, не спустить курок, не шагнуть с крыши. А хотелось. Адски хотелось. Закономерно в состоянии наркомана, выходящего из ломки после долгого "запоя" кристальной дрянью.

Так хотелось все прекратить, не выдерживал моментами, лезвие пальцами сдавливал, чтобы хотя бы боль почувствовать, потом на порезы спиртяку лил и снова резал. Нельзя сейчас. Потом. Позже. Придет тот день, когда можно. Но не сейчас. Не заслужил пока смерти. Слишком это просто.

Граф показывал мне кадры, говорил о ее невиновности, но не понимал, что это уже не имело никакого значения после всего, что я сделал. Что мне не стало, бл**ь, больнее или легче. Потому что с того момента, как я разжал пальцы на ее шее, я уже корчился от этой пытки — дышать тем воздухом, которым она больше не дышит. И не имело значения — виновата или нет. Мне легкие разъело серной кислотой задолго до этого. Хуже не стало… я так думал в тот момент, а когда он ушел, я стоял на полу, на коленях, и задыхался. Мне тогда казалось, что меня окунули в чан с кипящим маслом. Я выл. В полном смысле этого слова. Выл и рычал. Бился головой о стены, а потом снова слышал ее крики. Да-а-а-а, кричи, маленькая. Истязай меня. Только не уходи. В тишине не оставляй. Я боюсь тишины… там я совсем один. Там та колыбельная звучит похоронным маршем нашим счастливым мгновениям, когда я нежно любил тебя, а ты улыбалась зверю и верила, что он никогда тебя не обидит.

Сам нас наказал. Сам казнил. Невиновную… но самое страшное — я понимал, что поступил бы точно так же. Если все вернуть назад — точно так же, мать вашу. Что я за гребаный урод? Это и сводило с ума. Человек иногда видит выход, видит решение, видит возможности… а я понимал, что даже если она жива, то я бы снова убивал ее, если бы решил, что предала. И никто, ни одна живая душа, не даст гарантии, что я так не решу и через пять, десять лет. Никто. Особенно я сам.

Не было иного исхода, иного конца. У нас обоих и у любви это бл***кой, черной, больной. Не спросил у Андрея ничего больше. Не хотел знать где они ее… закопали. Я бы не пошел туда никогда. Это как осквернить то место. Меня там быть не должно.

Кто-то сейчас мог бы пафосно стенать, что я должен был ползти туда на коленях, рыдать и биться головой о плиту, но зачем? Это спектакль, это трусливое исцеление от боли, когда вот так… фальшиво. Глупо, наигранно. Мертвым наплевать на наши слезы, раскаяние, сожаления. Их больше нет. Весь этот фарс мы устраиваем сами для себя или для окружающих.

Принести ей туда цветы? После того как сам же и убивал. Я бы принес туда свое сердце. Вырезал аккуратненько и положил там… а так как это неисполнимо, то и нечего ходить. Все что хотел, я уже сказал ей за эти дни. И как дико тоскую по ней, и как бешено люблю ее. Только то, что жаль — не сказал, и прощения не просил. Она бы и не простила, и я не простил себя. Пустые слова. Никому не нужные. Такое не прощают. Есть вещи, за которые "прости" слишком мало. Да и не стоит. Они умаляют масштабы содеянного до ничтожного косяка. Нельзя просто "прости". Не в этот раз и не при этих обстоятельствах. Мог бы — в руки ей нож вложил бы, и к груди своей приставил, медленно, дюйм за дюймом, в сердце вогнал, глядя в глаза… Все остальное пафос, фальшь и ерунда.

Теперь меня вытягивало из сумасшествия только одно — жажда мести Бакиту и Ахмеду. Я думал о ней днями и ночами. Я рисовал на тетрадных листах их расчлененные тела и смаковал каждую деталь.

Из загородного дома Андрея съехал через месяц. К себе. Да. Я смог войти в наш дом. Слишком он наполнен ею, слишком пропитан воздух нашим счастьем. Очередная пытка, но я должен был жить именно там. Обязан. Смотреть на ее фотографии, наши фотографии, прокручивать обручальное кольцо на ладони и снова надевать на палец. Я не спал неделями. Вырубался под утро, а потом ставил будильник и снова обдумывал, как подобраться к Бакиту. Мне нужна была эта гонка и полное отрезвление мозгов. Изучал его вдоль и поперек. Каждый шаг, каждую сделку.

С Андреем мы почти не виделись. Я жил в своей мрачной тишине в окружении сигаретного дыма и марева кофе. Пока не созрел для того, чтобы поехать к брату и попросить его об единственном одолжении — помочь мне убить эту мразь. Убить его вместе. Только мы втроем. Я, Граф и Бакит. Наши личные счеты.

Тогда он мне и рассказал о Славе.

Оказывается, все это время Граф тоже готовился. Я не спросил у него, взял бы он меня с собой или нет, а он и не говорил об этом. Имел полное право на ненависть, а я это право признавал. Да и не бабы мы, разбирать все по словам и поступкам. Он знал, что я конченый ублюдок, а я знал, что он об этом знает и никогда не забудет. Этого достаточно, чтобы не начинать ненужные разговоры о мере вины и прощении. Одно Андрей признавал, и я был ему за это благодарен — наше общее право на казнь той твари, что разнесла нашу семью на осколки. Мое абсолютное право на месть.

Когда все карты передо мной открыл, я остолбенел. Конечно, слышал об Изгое.

Наша сфера деятельности не позволяла такой роскоши — не иметь информации о самой незначительной детали вражеского механизма, который мы рано или поздно собирались сломать.

Ахмед, падаль, бои нелегальные устраивал, и я там бывал, не раз и не два. Сам видел, на что способна эта глыба с отмороженным выражением лица и железными мышцами под лопающейся от напряжения кожей и неизменными солнцезащитными очками. Ставки на него делал. Изгой выигрывал всегда. Чаще всего оканчивая бой смертью противника. Кто мог тогда предположить, что Изгой совсем не тот, за кого себя выдает.

Потом Нармузинов его к себе забрал. С этого момента мы его слегка потеряли. Да и не следили за ним особо, как и за любой пешкой азиатов. А Изгой оказался родным братом Дарины и сводным Андрея по матери. Они через Фиму, суку продажную, вышли друг на друга. Фима… Снова ударом в солнечное, до глотка воздуха отравленного и ощущения клинка между лопатками. Мне уже долгое время кажется, что он там застрял и разогнуться не дает. Но не до него сейчас. Граф сам с ним разобрался, а я… может, и я доберусь. Позже, если желание останется. Если не настанет мое "можно".

Тут и сошлась общая картинка. Недостающие звенья той самой цепочки, которую мы с братом собирали несколько лет, разыскивая его родственников.

Впервые с Изгоем встретились за городом в лесопосадке. Нам нужна была полная гарантия того, что никто не прослушает. После последних событий ни я, ни Граф не доверяли даже собственной тени. Не то что этому мрачному и угрюмому типу в очках.

Когда парень снял их впервые, я вдруг подумал о том, что у них с Дашкой глаза одинаковые. Похожи. И да, и нет. Резануло по сердцу, что ее глаза уже никогда не увижу. Только времени на все это не было сейчас. Изгой дал нужную нам информацию о местонахождении Бакита. Падаль так в штаны наложил после того, как мы все раскрыли, что теперь прятался в лесном домике возле зачуханной деревни. Трясся за свой зад. Не зря трясся, чувствовал нутром своим поганым, что придем за ним.

Около месяца мы втроем разрабатывали план, как возьмем эту крепость, которую Бакит превратил чуть ли не в военный бункер. Изгой там работал в личной охране ублюдка. Он нам схему дома от руки набросал чертежом. Все лазейки обозначил. Продумали каждую мелочь и выдвинулись. По минимуму людей, чтоб подозрения не вызвать, на разных тачках и в разное время. Встретиться договорились у реки, и вместе пешком через лес к домику этому. В камуфляже, масках, иногда ползком позли по кустам. Изгой во всей этой херне докой оказался. Знал точно, где есть точки наблюдения, где камеры установлены.

Я почему-то смутно помню, как шли, как перелезали через забор, как резали горло людям Бакита. У меня эта колыбельная в ушах звучала и не смолкала в этот день с самого утра. Я под нее вскрывал яремные вены охранников. Чпок — и кровь булькает, расползаясь пятнами на белоснежных рубашках, а я вытираю лезвие о лацканы пиджаков.

Я помнил хорошо только Бакита. Его перекошенное лицо и отвисшую челюсть. Слюни помню, как стекали по подбородку из широко раскрытого рта, когда я с него аккуратненько срезал лоскутки кожи. Как с картошки. Андрей и Изгой оставили нас наедине. Устроили нам долгосрочное свидание с полной нирваной и моим абсолютным господством в царстве боли и смерти.

Я камеру поставил так, чтоб видно было ублюдка, болтающегося на веревках, и медленно, очень медленно его потрошил. Он орал и блевал, мочился в штаны, истекал потом. А я складывал кусочки кожи на тарелку и методично продолжал свою работу. Не сказал ему ни слова. Ни одного слова. Он и так знал, за что. Прощения просил, молил меня, проклинал, рычал и орал, надрывая глотку, пока я не врезал ему ребром ладони по кадыку, чтоб заткнулся. Когда почти закончил, Бакит был еще жив. Кусок окровавленного мяса почти без кожного покрова. Мычащий от боли. Как пособие по анатомии в учебниках девятых классов.

Наверное, он думал, это конец, и ошибался. Когда увидел в моей руке хлыст, задергался в судорогах ужаса и вонючей паники, кровавыми лужицами под себя уже в который раз.

Я впервые не испытывал удовольствия от экзекуции над врагом, я просто его казнил. Хладнокровно, медленно, размеренно. Распланировал его агонию по минутам.

Мог бы — растянул бы ее навечно, но мы должны были уложиться в четыре часа до следующей смены охраны. Меня прервал Изгой, ворвался в комнату, морщась от брезгливости при виде ошметков плоти и истекающего кровью Бакита. Не привык парень к таким извращениям, или просто мерзко стало от вида этого ошметка, мычащего и слегка подрагивающего на веревках.

— Что-то пошло не так, Зверь. Наши засекли пять машин в десяти минутах езды. То ли что-то в системе сработало… то ли кто-то из охраны успел тревожную кнопку нажать, бл***, или Ахмед почуял неладное. Есть предположения, что сюда направляются. Кончай с ним. Уходим. Быстро.

Я бросил взгляд на Изгоя, потом на брата, и вырезал Бакиту глаза. Пусть знают, кто и за что. Послание младшему братцу.

Никто не сказал мне ни слова. Ни Андрей, ни Изгой. Когда мы уходили, Бакит был еще жив. Я надеялся, он проживет достаточно долго, чтобы прочувствовать, что значит настоящая боль.

Все это делал именно я. Макс. Не мой зверь, не моя адская больная сущность, которую и сам иногда боялся. А человек, которому эта мразь разрушила жизнь. И я был безмерно благодарен, что эту часть мести отдали именно мне.

Один взгляд на Графа, он на меня. Чужие. Вот теперь уже окончательно. Хотел ему сказать, что, бл***, не хватает мне его, что возможно, если бы… И не смог. К дьяволу. Не нужно все это. Лишнее теперь. Мы так же молча сели по машинам и уехали.

Гнали по пустой утренней трассе. И я вдруг понял, что все. Теперь можно. Вот в эту минуту наконец-то можно. Врубил музыку и выжал педаль газа.

А потом началась вакханалия. По машине рикошетом прошлось несколько автоматных очередей, и я, глянув в зеркало дальнего обзора, выругался матом сквозь зубы. Нас преследовали. Пять тачек. Наверняка тех самых. Головорезы Ахмеда или Бакита. Бросил взгляд на машины Андрея и Изгоя, набирающие скорость впереди, снова посмотрел в зеркало. Много их. Догонят — изрешетят всех нахрен. За поворотом дорога вниз пойдет, разветвляясь, если две тачки преследователей свернут, то нагонят их у моста. Изгой с братом развилку уже проскочили. А я четко между теми и другими. Как раз к ней мчусь. На раздумья доли секунд.

Усмехнулся своему отражению и резко ударил по тормозам, с визгом разворачивая тачку поперек дороги и глядя, как пять мерсов несутся на мой джип, слыша, как пули с жужжанием впиваются в корпус машины. Они не ожидали, выскакивая из-за поворота, а я смотрел, как расстояние между нами становится все меньше. Кого-то потяну за собой однозначно, остальным перекрою трассу металлоломом, и Граф с Изгоем уйдут. Логично и правильно. Самое время, Зверь.

Вцепился в руль двумя руками, глядя исподлобья, как ко мне приближается костлявая шлюха и ухмыляется кровавым оскалом.

Да-а-а-а-а, вот и наше очередное свидание. Заждалась меня? Ну иди, обними папочку… феерический, долгий секс не обещаю, но ты можешь меня наконец-то по-быстрому трахнуть, сука. Твой ход.

*1

Спи, маленькая, пусть сны захлестнут тебя,

Как волны сладкого огня, в которых ты в безопасности

Спи, милая, пусть эти струи ворвутся

И перенесут тебя в новое утро

Стараешься, как могла когда-то,

Ты стараешься махнуть на это рукой

Похоже, что это происходит быстро

Рука в руке,

Тень над тобою,

Жажда души на твоем лице

И все же, не важно

Если ты не послушаешь,

Если ты не дашь им преследовать тебя

Тебе просто надо излечиться,

Исправить то, что было ложью,

Иди вперед и не оглядывайся

Роеts оf thе Fаll — Slеер, Sugаr (прим. Авторов)