Передает «Боевой»

Дипломат вздохнул:

— Если бы мы еще с колыбели не были отравлены этим ура-патриотизмом… Послушай, это не колебание, а просто повторная оценка. Я очень нуждаюсь в тебе!..

Они шли рядом по тихому, слабо освещенному бульвару вдоль Перловской реки от стадиона «Юнак» к мосту Орлова. Полицейский, прищелкивая каблуками, шел им навстречу. Поравнявшись, придирчиво оглядел их и решил, что господа эти вовсе не похожи на врагов царя и господа бога…

— Я считаю, что пролетариат не должен прощать нам завтра то, что мы так долго мудрствовали над простейшей истиной: либо с ним, либо против него…

— Сашо, абсолютно верно. Даже больше того… Но зачем смешивать идеологические убеждения с практической деятельностью?

— Зачем? А что ты скажешь о другом: в тебе верноподданный, гнущий спину перед Кобургом, сосуществует с идейным другом пролетариата…

— Действительно гадость… А если все же… а если я подам в отставку?

— Нет, Янко! Получится так, что ты вроде бы дезертируешь из-за возможной опасности провала и боязни перед полицией. Никто не накажет тебя за эту слабость, но я думаю, что тебе будет трудно пережить моральную дисквалификацию подобного рода.

Двоюродные братья сидели в кабинете Пеева. Елизавета ушла в спальню. Она считала, что без нее Янко будет чувствовать себя свободнее.

С улицы доносился цокот копыт. Проехал конный патруль.

— А ты знаешь, Янко, какую огромную ценность для тебя и всего мира имеет это наше усилие: тебе вырвать самого себя, а мне моего друга из ада фашистской дипломатии?

Дипломат вздохнул:

— А ты знаешь, как я представлял себе это? Заявляю одному человеку, что я за Москву, и все успокаивается и проясняется! Просто не догадывался, что время начинает требовать только дел…

Рано утром 22 июня 1941 года доктор Пеев завтракал. Сын-студент из своей комнаты крикнул ему:

— Доброе утро, папа!

В окно ворвался яркий свет июньского солнца.

По радио передавали одни только марши вместо обычной программы, и хозяин встал, чтобы выключить его. Может быть, день прошел бы иначе, если бы он случайно не нажал на другую кнопку и не услышал какого-то немца, вещавшего торжественным голосом:

«Дас криг нах Остен…»

Доктор отложил газету, усилил громкость:

«…В этот момент победоносная армия фюрера сломила первое слабое сопротивление большевиков…»

— Елизавета, война против Союза! — крикнул он, хотя видел, что взволнованная жена стоит в дверях.

Сын Митко, юрист-дипломник, стоял за ее спиной и, явно ничего не понимая, слушал немецкого диктора.

— Елизавета, запомни! Только сейчас я окончательно поверил, что фашизм в Европе будет разбит, раздавлен.

Она сразу же уловила его настроение: он имел уже не только моральное, не только человеческое право воевать против фашизма. Теперь ее мужа спровоцировали, оскорбили, вынудили не выбирать время, место и силы, необходимые против этой войны.

Может быть, только сейчас Елизавета поняла смысл его усилий, силу его правды, его патриотизм… и то, какая опасность угрожает ему.

— Сашо, поищу Эмила. Не ты, а я.

Он молча сжал ей руку. Прикоснулся губами к щеке.

Доктор вернулся к столу, сел и закончил завтракать с таким спокойствием, что Елизавета испугалась.

— Сашо, будь умницей!

Он слабо улыбнулся и проговорил:

— Я обязан быть значительно умнее, осторожнее, осмотрительнее, чем раньше. Это необходимо, потому что полиция сразу же станет бдительнее, зорче и страшнее. Запомни, в эти первые часы войны, независимо от первоначального хода ее развития, я допускаю временный перевес гитлеризма. Но победим мы!

Доктор Пеев вспомнил свою Карловскую околию[3], куда партия направила его в конце 1914 года. Он должен был стать адвокатом бедных, организатором трудовых людей и защитником правды.

Сначала в городе был двадцать один коммунист. Потом в околии их стало около четырех тысяч.

Доктор вспомнил свою бедняцкую контору, почти без мебели, потом ту же контору, набитую посетителями, партийными работниками и обыкновенными людьми, пришедшими услышать правду.

Пеев пытался угадать, на что надеются фашисты.

Нет, надеяться им не на что. Он вспомнил, как в 1923 году пловдивская полиция не смогла остановить погребальную процессию на похоронах товарища Тигряна. Она располагала оружием, конными эскадронами, пожарными машинами, войсками, агентами. Он все еще видел суровые лица рабочих табачной фабрики. Эти люди станут невидимыми, неуловимыми. Возможно, в какой-то момент они отступят, чтобы не погибнуть, но заставить их сойти с избранного пути невозможно.

Вполне вероятно, что он путал болгар с большевиками — сознательно и несознательно, но это уже не имело значения. Истина всегда остается истиной, особенно когда ее можно проверить в жестокой битве.

Газета «Правда» в Пловдиве. Доктор мучительно старался вспомнить то время, когда эта единственная прогрессивная газета утверждала, что большевизм — заря человечества. Завоеватели, Восток никогда не преклонялся перед вашими знаменами! Наполеон, а задолго до него Александр Македонский познали цену войн, которые вели.

Ну нет, фюрер! То знаменитое испанское «но пассаран» сейчас напишут повсюду в мире, и ты не пройдешь!

Доктор все еще не мог подавить в себе боль. Он не знал тогда, что миллионы людей в Советском Союзе и сотни, много сотен тысяч в Болгарии были ошеломлены в эти утренние часы двадцать второго июня сорок первого года. Он не знал тогда, что пройдет много времени, прежде чем тревога утихнет и сквозь грохот «победных фанфар» Берлина удастся услышать правду о событиях на фронтах, и что в эти первые месяцы испытаний истинные патриоты останутся на своих постах.

Доктор пил свой утренний кофе в кондитерской напротив моста Орлова. Официант остановился около него и спросил:

— Господин доктор, почему-то не верится, что… русские отступают… Говорят даже, что…

— Отступают.

Ошеломленный официант огляделся по сторонам и произнес:

— Но ведь…

Он, доктор, не мог, не имел права поддерживать подобные разговоры, но он знал, что и сегодня, и завтра, и много дней подряд они неизбежны. Допускал, что официант донесет в полицию. Сейчас каждого, прежде чем ему довериться, надо проверить.

— Когда я был в Москве, почему-то не задался вопросом, насколько сильна их армия.

Доктор не лгал. Он чувствовал стабильность политического строя. Видел доверие миллионов к партии. На улице Горького наблюдал батальоны и пришел в изумление от того, как спокойно маршировали они. На огромных фотографиях видел два типа танков и истребители Як-1. Больше ничего. Фон Клаузевиц говорил: «Сила национальных армий равна силе нации». Формулировка эта заслуживает внимания. Он, доктор, не мог сказать это официанту и поэтому добавил:

— Поживем — увидим. А сейчас можно только гадать.

На улицы Софии в тот день вышло намного больше людей, чем обычно. Александр! Будь точен, будь объективен, не всматривайся в лица людей, чтобы найти единомышленников! Оценивай и отделяй, сопоставляй и делай точные заключения. Ты воюешь, ты не созерцатель.

Группа студентов сидела под балконом нового дома на бульваре Фердинанда, где было выставлено радио. Известия с фронта передавались беспрерывно. Дворник, опершись о метлу, смотрел в пространство. Агент полиции, вот уже три года следивший за доктором, подошел к нему и, сняв шапку, осклабился. Помолчав, проговорил:

— Отчирикали ваши большевики, господин Пеев. Ничего не поделаешь. Не писано, чтобы простачки господствовали больше двадцати лет. Но так уж повелось, господин Пеев. Не случалось еще, чтобы партия властвовала больше, чем двадцать пять календарных.

Доктор вдруг решил проверить полицейского:

— А если Англия и Россия сомнут Гитлера и в Германию снова вернется кайзер?

Агент нахлобучил шапку и бросил:

— Во всяком случае, господин доктор, знайте, если и не будет другой выгоды для нас, то, по крайней мере, пока разберутся кто кого, ваша милость большевички отправятся в рай.

На следующее утро директор банка решил устроить себе развлечение. Когда Пеев войдет в свой кабинет, он застанет там трех или четырех высокопоставленных чиновников из «Подслона», которые молниеносно разнесут по всей Софии весть о поражении доктора-русофила. Кроме того, станет известна его реакция на насмешки.

Но случилось так, что в кабинете у доктора находились два посторонних посетителя: представитель акционерной фирмы «Орел» и счетовод синода.

Пеев поздоровался, положил портфель на бюро и, не изменяя своей привычке, повернулся, чтобы открыть шкаф и взяться за работу.

— Вы не выразили своей радости по поводу чудесного сюрприза, коллега!

В кабинете стало тихо. Пеев приблизился к директору, улыбнулся и с пафосом произнес:

— О, какое я сделал упущение, господин директор! Я радуюсь от всего сердца!

— А ну, Пеев, оставь эти номера, ведь наверняка душу перевернуло! Покончено ведь с надеждами болгарских большевиков! Фюрер вырвет с корнем все кривые деревья!

— Надеюсь, и вам душу перевернула мысль о тысячах, которым суждено умереть.

— Это общие фразы! Скажи, голубчик, откровенно, неужели ты не испугался?

Внутри у доктора все кипело, но внешне он лишь выразил недоумение.

— Шеф! Я сторонник осторожной политики, политики безо всякого риска. Я думаю о разрушениях и крови, которая прольется. А исход войны решится не здесь, а там, на поле боя. Разговоры ничем не помогут.

— Пеев, тебе нельзя не удивляться. Понимаю и не осуждаю. Приходится сложить крылья. Ничего не поделаешь, братец. Советую всегда быть таким.

Тут директор допустил большую ошибку, и доктор сразу понял, как выручает иногда самонадеянность людей. Усевшись за стол, он начал перебирать документы Бурева. Этого миллионера нужно во что бы то ни стало убедить, что его адвокат действительно сложил крылья. Полностью. Что он испугался. Что еще немного — и, возможно, его заставят капитулировать.

В конце этого сумасшедшего и страшного дня в телефонной трубке раздался голос генерала Никифорова. Директор, передавая трубку доктору, прошептал:

— Начальник военно-судебного отдела. От него-то тебе и достанется.

Никифоров пригласил доктора зайти поговорить. Пеев приглашение принял.

Через полчаса товарищи шли вдоль Перловской реки. Дошли до моста Орлова. Потом вернулись к Подуянскому.

— Сашо, если судить по дворцовым разговорам, операция «Барбаросса» не кажется им третьестепенной военной прогулкой…

Генерал горько улыбнулся.

— …Вызвал нас Высший военный совет. В присутствии Бориса военный министр кратко информировал о начале похода, масштабах операций. Присутствующие выслушали его без особого восторга, кроме, разумеется, Кочо Стоянова и шефа разведывательного отдела военного министерства полковника Костова. Царь спросил, что́ думает генералитет о Красной Армии. Разумеется, я много что услышал. Но высказывание Лукаша меня поразило. «Нет армии, равной армии фюрера. Русские — стадо овец, которые бегут, спасая свою шкуру». Генерал Михов определил, что в сентябре восточная операция закончится. Царь распорядился, чтобы генералитет разъехался по частям и через сутки доложил о положении дел, о настроениях среди офицерства, подофицерского состава и особенно солдатских масс.

…Сашо, они очень боятся офицеров запаса, людей со средним образованием, которых полиция не удостоила чести учиться в Школе офицеров запаса (ШЗО). Предполагают, что коммунистическая партия активизируется. Больше того, от меня требуют конкретных предложений по борьбе с коммунистической опасностью в армии.

Прошу тебя, Сашо, информируй Москву об этом тревожном совещании, на котором первые берлинские коммюнике не разогнали страхов перед собственным народом, собственной армией.

Доктор сжал руку генерала.

— Передам, что «Журин» готов находиться на переднем крае в войне против гитлеризма!

Они прощались. Останавливались, чтобы перед расставанием сказать еще что-то. Потом снова шли и вдруг понимали, что опять дошли до моста Орлова, снова начинали уговаривать друг друга, что пора расстаться.

Генерал переживал за свою Россию, а Пеева не оставляла мысль о безумии этого вандала-ефрейтора, получившего власть и права Цезаря. Оба одинаково нуждались в вере, хотя были убеждены, что фашизм победить не может. Оба не могли понять, что ищут в себе силы, чтобы выдержать, преодолеть трудности.

Эмил Попов вскочил. Он так смял руками кепку, что козырек наполовину оторвался.

— Я так ждал вас. Вот уже как полтора часа говорим с госпожой все об одном и том же. Я пришел потому, что места себе не нахожу. Хочется кричать.

— И мне, Эмил…

Парень ждал, что его будут утешать, поэтому внутренне приготовился атаковать: «Там сейчас умирают, а я…» Однако признание доктора его обезоружило, и он притих.

— В десять тридцать у меня сеанс. Сегодня Москва молчит. Вероятно, там…

— Там то же самое, что и у нас. Война в нас самих, вокруг нас…

Пеев сказал Эмилу, чтобы он ни при каких обстоятельствах не приходил к нему домой.

— На нас в полиции заведены досье. Если возьмут твое и мое вместе — нам конец! Будем видеться каждый день на остановке трамвая номер четыре у Святой Недели. Садиться в головной вагон друг за другом. Это надо делать в обеденный перерыв, в двенадцать с четвертью.

Эмил, Центр приказывает нам быть очень внимательными, бдительными! Не встречаться с коммунистами! Обдумывать каждый шаг!

Эмил вошел в мастерскую. Последние три работника, оставшиеся еще в мастерской, подготавливали работу на завтра. Пожелав «спокойной ночи», ушли. Один из них вернулся и, стоя в дверях, тихо сказал:

— Раньше двенадцати не уходи!

Эмил сел за рабочий стол. Какой трудный день! Напрасно пытался он поймать Москву. Провалилась сквозь землю, что ли? Или разбита бомбами? Нет, советское радио на длинных волнах систематически под приглушенный аккомпанемент маршей передавало одно и то же сообщение Совинформбюро о вторжении фашистских войск. Густой бас диктора призывал советский народ к отпору агрессору.

— А может, так даже лучше… — До боли сжимая голову, Эмил пытался снова и снова поймать Москву.

В дверь постучали.

Шкала радиоприемника была освещена. Сейчас стрелка указывала на станцию, расположенную где-то далеко от Москвы. Через шумы доносился голос диктора, выкрикивающего непонятные слова.

В мастерскую вошел мужчина в сером костюме. Эмил помнил этот костюм и этого человека. Это был Эмил Марков, соученик его брата.

До сего времени он находился где-то очень далеко. В концентрационном лагере. Хозяин быстро задернул занавески. Погасил лампы. Оставил только маленькую серо-зеленую лампочку, не видимую с улицы.

— Ты голоден? — Эмил достал колбасу, хлеб, брынзу. — Нашего брата преследуют голод и пули. Добро пожаловать.

Марков поблагодарил:

— От хлеба не откажусь, но пуля, хотя я постоянно иду ей навстречу, мне ни к чему.

Ел он медленно. Не хотел поддаться чувству голода. Когда всмотрелся хозяину в глаза, покачал головой и чуть слышно произнес:

— Знаю, ты прячешься не по собственной воле. Бездействуешь по причине обстоятельств. Конец бездействию, Эмил. Дети учителя Попова — революционеры, и они должны быть в первых рядах бойцов.

— Я все же… — Эмил прикусил губу. Нет, он не может открыться даже этому человеку! Никто не оправдал бы его! Через полтора часа нужно слушать Москву и передать множество пятизначных чисел с важными для Красной Армии данными.

— Я пришел вырвать тебя из летаргии. Центральный Комитет партии уже принял решение. Начинается вооруженная борьба. Тебе поручается руководить изготовлением гранат для Сопротивления.

Сердце у Эмила замерло; именно в этот вечер, лежа, заложив руки под голову, он почему-то думал о том, как будет делать гранату за гранатой. Как пойдет в темноте и будет ждать. Грохот взрыва оглушит его, зарево пожаров ослепит, послышатся свистки полицейских… Советский разведчик ясно сказал ему: «Никаких обязательств ни перед кем из активистов партии…»

— Эмил! Долг каждого коммуниста — исполнять приказы партии. Любой отказ можно толковать только как колебание, а иногда и как предательство. Тебе это хорошо известно!

«…Только как предательство… Тебе это хорошо известно!..» Но, будучи обыкновенным радистом, он не чувствовал того особенного состояния, которое охватывает бойца, идущего в бой. «Неужели ты сможешь лишить партию такой технической базы, как мастерская «Эльфа», только потому, что теоретически тогда появится большая опасность провала?

Центр требует от нас быть бдительными… Уж не думает ли враг, что, если Эмил провалится, он выдаст полиции замечательного человека — доктора Пеева?»

— Эмил, ты подсчитаешь, сколько левов необходимо. Потом вместе подумаем… Спокойной ночи, парень! И выше голову! Пусть боятся фашисты! Мы знаем, чем кончится борьба, а они не знают, где будет их могила, где сгниют их свастики…

Эмил Марков осмотрел пустынную улицу и, убедившись, что никто не следит за ним, растворился в темноте.

Необычный для генерала Никифорова день заканчивался. Хорошо бы пойти домой после этого утомительного заседания.

В этот момент позвонил однокурсник, командующий 2-й Фракийской армией генерал-майор Марков.

— Никифор! Ты, что ли, ополчился против Крума, а? Голову оторву! — рокотал в трубке металлический голос генерала.

Никифоров делал вид, что приятно удивлен:

— Черт побери, да это ты, Марков! Давай встретимся!

Повесив трубку, Никифоров отправился в Военный клуб. Но по улице шагал не Никифоров, а «Журин». Обдумывая предстоящий разговор, он рассчитывал узнать кое-что. Завтра вечером Москва должна знать намерения немцев относительно Турции, данные об их силах в Болгарии, об их деятельности здесь и о будущих операциях их армий.

Марков с нетерпением ждал Никифорова. Они поздоровались, с улыбкой глядя друг на друга, спорили, кто больше постарел. И вдруг Марков процедил сквозь зубы:

— Если займешь мое место и станешь командовать никуда не годной армией, пусть даже Фракийской, поседеешь.

— Только бы мы не увязли заодно с Германией в какой-нибудь турецкой авантюре.

— Едва ли. Если речь идет о фронте только против турок, то у Германии хватит сил. И у нас хватит, но мы сразу же наткнемся на британские колонии с их очень сильными боевыми армиями. А Мосул англичане нам не отдадут. Потом в Россию через Кавказ. Там тебе не равнина. Одним словом…

— Марков, недавно говорил с Сашо.

— С Сашо Пеевым? Где он?

— Он тебе позвонит. Уже год как собирается поехать в Пловдив.

— Ну будь здоров, Никифор! Сидеть бы нам спокойно и не рыпаться. Какую бы войну мы ни начали, все равно нам будет крышка. А Сашо пусть не прячется, черт такой, я буду его ждать.

Генерал Никифоров медленно поднялся по лестнице. Позвонил. Открыла Елизавета.

— Как хорошо, что ты пришел! Сашо решает ребусы.

Мужчины закрылись в рабочем кабинете хозяина.

Елизавета вышла на улицу подышать свежим воздухом. Именно так ей пришлось объяснять эту странную прогулку и волей-неволей выслушать два рецепта о самом эффективном лечении мигрени. А царский генерал и адвокат миллионера Симеона Бурева работали, составляя донесения для армии первого в мире государства трудящихся, борющегося с фашизмом.

Утром Пеев уехал в командировку в Пловдив, Хасково и Свиленград.

Центр требовал сведений о намерениях Германии относительно Турции, а военные лучше всех остальных знали их. Центр хотел от «Боевого» данных о болгарской армии, о том, выступит ли она на стороне гитлеровцев против Советского Союза. Охваченный беспокойством, доктор Пеев отправился в путь. Следующим поездом поехал «Журин» — инспектировать военные суды в Бургасе и Варне. Центр хотел знать состояние береговых частей болгарского флота, а также поставленные перед ним задачи.

Никифоров прибыл в Шумен — глухой гарнизонный городок, в котором больше подпоручиков, чем детей, и больше солдат, чем гражданского населения. В Военном клубе его ждал ужин. Господа офицеры, жаждущие новостей из столицы, старались быть гостеприимными хозяевами. Один подполковник из интендантского батальона заказал смядовскую луканку[4] и осмарское вино. Он беспрерывно спрашивал:

— Увеличится ли число частей или их останется столько же, сколько было до сих пор?

Командир 7-го Преславского пехотного полка, обеспокоенный данными своего офицера разведки, хотел узнать у представителя верховной судебной власти, что́ ему делать.

— Я бы посоветовал вам, — Никифоров улыбнулся, — не поднимать панику. Больше патриотических бесед, больше проповедей умных священников, меньше арестов. Ведь если мы усилим брожение…

Командир пятого артиллерийского дивизионного полка разоткровенничался:

— Я, если можно так выразиться, ощущаю брожение. Стараюсь не впадать в панику. Как вы думаете, господин генерал, не всыпать ли заподозренным и не разогнать ли их по разным хозяйственным службам?

— Возможно, вы правы. Одна-две пощечины, чтобы показать, что вы не глухи и не слепы. Это укрепит ваши позиции командира. Если же начнете проливать кровь, ничего хорошего не ждите.

Шуменский военный прокурор капитан Байчев спросил:

— Может быть, имеет смысл припугнуть одним-двумя смертными приговорами? Господин генерал, страх порождает послушание!

— Да, это необходимо, но делать такие вещи надо очень умело. Иногда одно оправдание «за недоказанностью преступления» действует сильнее десяти смертных приговоров.

Военный прокурор после разговора с генералом поделился своими впечатлениями с друзьями.

— Генерал — образец человеколюбия и христианской доброты. Как можно быть добрым с большевиками? Дали бы мне волю, я только в этом гарнизоне вздернул бы на виселицу человек двести.

Никифорова возили по городу, по частям. Вместе с командиром дивизии, глотая пыль и трясясь по изрытому колдобинами шоссе, он приехал в Варну.

Командующий флотом был расстроен — он только что получил донос о том, что моряки девятнадцатого набора «подозрительно ищут связей с большевиками в городе».

— Я, господин генерал, верю, что немцы прикончат Россию. Но кто знает, война есть война. Независимо от этого мы, как патриоты…

Он стал излагать свои взгляды на политику, которую он назвал «чисто болгарским социальным патриотизмом без коммунистов». Говорил о «семье под эгидой его величества» и считал, что, если царь выслушает его, «Болгария будет спасена от внутренних врагов».

Генерал-майор Никола Стойчев, командующий 4-й армией, ждал своего давнишнего приятеля Никифорова. Взгляды их по всем вопросам были противоположными, но чувство любви к России сближало их.

— Ну скажи, будет ли побежден Сталин?

Со Стойчевым можно было говорить без опасений.

— Абсурд, старик! Абсурд!

— Но ведь у них не осталось армии! Под Гомелем войска в мешке.

— А Сибирь? Кто знает, сколько ресурсов у красных? Учти внезапность нападения немцев, их опыт, оружие со всей Европы, хорошо подготовленные дивизии Гитлера. И как видишь — ничего существенного. Нечто вроде Наполеона и Кутузова. А Гитлер со своими дивизиями…

— Их стало триста, Никифор!

— А у русских сколько?

— До сих пор разгромлено более ста двадцати.

— Видишь ли, старик… Если еще сто будут разбиты, вероятно, у русских останется достаточно сил для разгрома немцев.

— Я строю вместе с немцами такой укрепленный пояс вдоль берега, что… Но не сказал бы, что мы в состоянии воевать против России.

И они отправились осматривать укрепления от мыса Галата до устья Камчии. От Каварны до Балчика, вдоль Батовой реки до монастыря Аладжа, а потом каждый бункер, каждый форт. Никифоров криво улыбался: детские восторги командующего флотом в сотый раз показывали неосведомленность этого человека и его слепую веру в Гитлера.

— Господин генерал, мы здесь не будем сражаться. Мы будем бить большевиков в Москве.

— А если и здесь придется драться?

— Железные груди наших воинов.

— Господин капитан первого ранга, не завидую той армии, которая идет в бой с голой грудью!

Никифоров уже изучил оборонительную систему немцев, и ему казалось, что взломать такую укрепленную линию — это уже вопрос времени.

Вот радиограмма от 20 сентября 1941 года, краткая, как и все военные сообщения, переданная в Центр.

В этой радиограмме были перечислены номера частей, наименования укреплений и их виды. Никифоров остался доволен.

Двадцать дней спустя «Журину» пришлось снова отправиться проверить данные об укреплениях на Черноморье. Повод оказался особый: областной военный суд занимался делом варненских интеллигентов, обвиненных в разведывательной деятельности в пользу СССР.

Он встретился с обвиняемыми. Это входило в его права.

Никто не знал, что встречи с жертвами полиции — это его боевая обязанность, подсказанная собственной его совестью, и что этим он преследовал простую цель: хотел встретиться наедине с каждым из тех, кто нашел в себе смелость создать свою невидимую оборонительную линию по Черноморью. Ее нельзя разгромить, хотя один «форт» из этой человеческой оборонительной линии уже вышел из строя. Но сколько их оставалось еще?

— Вы не раскаиваетесь? — спросил «Журин» самого молодого из арестованных.

— Господин генерал, я не знаю, что вы ответите, когда после победы мы поменяемся местами. Будете ли вы тогда раскаиваться.

«Журину» хотелось обнять юношу, и потребовалось большое усилие, чтобы не показать своих истинных чувств.

Генерал Никифоров шел вдоль берега моря. Его тяготила военная форма. Юноше на пороге смерти хватило сил защищать истину, свое человеческое достоинство. А генерал? Предатель. Генерал-палач. Что же предпринять, чтобы спасти эти буйные головы? Скорее в Софию. «Боевой» должен вовремя передать данные. А о молодых бойцах революции нужно подумать хладнокровно, с чувством ответственности отцов за собственных сыновей.

План «Барбаросса».

Самая серьезная операция фюрера, которая должна была принести немцам тысячелетия владычества над миром. Годами прививали немцам человеконенавистничество. Наследникам прусских бюргеров внушили, что язычество — религия смелых. Возможно, Гитлер провозгласит себя верховным жрецом. Пока же он предпочитал требовать от своих штурмовиков, эсэсовцев и членов нацистской партии только одного: чтобы они проливали кровь. Кровь.

План «Барбаросса».

Решающая война фюрера. Ее надо закончить парадом в Москве и походом на Восток. До далекого, как мечта, Тихоокеанского побережья, до Порт-Артура и Владивостока.

План «Барбаросса».

Его разработали детально. Он предусматривал стремительные удары. Базировался на принципе внезапного продвижения мощных соединений танков, артиллерии, пехоты, авиации, на обходных маршах, котлах, массированных бомбардировках, повсеместном натиске.

Казалось, в первые месяцы войны план выполнялся успешно. Советские армии отходили, но отходили с ожесточенными боями.

Многие тысячи бойцов Красной Армии, рассеянные по разным фронтам, участвовавшие в оборонительных боях, оказывались в тылу немцев в окружении. Воодушевленные мыслью о судьбе Советского Союза, они быстро создавали партизанские отряды.

Еще в первые дни июля на тыловые службы, колонны, базы, опорные пункты германской армии обрушились тяжелые удары этих «ликвидированных» ведомством Геббельса бойцов.

В то же время план «Барбаросса» не предусматривал, что вместе с продвижением армий в глубь русской земли сопротивление советских войск станет возрастать. Каждый новый день приносил новые доказательства жизнеспособности обороняющейся армии.

Восточнее Смоленска немцы не сумели окружить советские дивизии, которые при отступлении оказывали ожесточенное сопротивление и обескровили атакующие отборные соединения фашистов. Восточнее Киева советские войска, успешно обороняясь, отступали организованно, сохраняя свои фланги, и с каждым днем все тверже и решительнее отражали атаки немцев.

В Берлине нервно совещались, выводили армии из всех оккупированных европейских стран и перебрасывали их в Советский Союз. Только доктор Геббельс утверждал, что война выиграна. Генералы рейха растерянно оглядывались. Кажется, надо уже думать о зимовке.

Дипломатия Гитлера добилась вовлечения в войну Финляндии, Венгрии и Румынии. Дипломатия Гитлера пыталась вовлечь в войну и Болгарию. С первых же дней Германия оказывала давление на болгарское правительство и царя Бориса, требуя, чтобы двенадцать дивизий царства двинулись через Румынию и Украину. В сентябре Бекерле уже недвусмысленно заявлял, что Германия поищет «своих самых верных друзей в Болгарии», которые знают, «чего от них хотят».

В августе и особенно в сентябре Гитлер несколько раз вызывал к себе военного министра, царя, Богдана Филова. Для всего мира и для советской разведки не оставались тайной эти усиленные «консультации», «обмен мнениями», «информации». Поездки к Гитлеру тревожили общественность — в течение этих сентябрьских дней сорок первого года десятки тысяч здоровых мужчин осаждали приятелей-врачей и «тяжело заболевали». И полиция, и армейская контрразведка располагали сведениями о том, что необычайно много молодых людей буквально осаждают резиденции митрополитов. «Религиозность» тысяч молодых людей объяснялась правом священнослужителей освобождать от военной службы и мобилизации.

Полиция с тревогой рапортовала о быстром росте сопротивления ячеек коммунистов и ремсистов[5].

А из главной квартиры фюрера, из канцелярии Риббентропа, из ведомства адмирала Канариса требовали, чтобы двенадцать болгарских дивизий пошли походом на Восток, пока еще имелись хоть какие-то шансы развить на фронтах первоначальный успех. В Софии «делали все необходимое».

Да, предпринимали «необходимое», охваченные злобой, страхом и растерянностью. Началась реорганизация вооруженных сил. Замышлялась замена вооружения, оставшегося от предыдущей войны. Артиллерия механизировалась, пехота получала автоматическое оружие и новые винтовки, новые германские пулеметы. ВВС перевооружались «мессершмиттами». Развертывались новые полки и дивизии. Москва следила за событиями в Софии и хотела знать, на чем остановятся болгарские военные.

Москва хотела знать. Должна была знать. Центр запрашивал еще несколько раз, требуя подробностей, подтверждения.

Доктор Пеев понимал ценность каждого своего сообщения. Он хотел охватить все, чтобы быть абсолютно точным и в то же время обезопасить себя от возможной игры дворца, от возможных неожиданностей. Он встретился с депутатами — своими старыми знакомыми. Да, дворец действительно хотел воевать против Советского Союза, настаивал, искал союзников среди старых политических волков, среди генералов, среди новоиспеченной политической верхушки, в торгово-индустриальной среде. И странно, в то время как «патриотическая» истерия и шумиха усиливались, желание воевать ослабевало.

А Москва знала:

Народ охватила тревога! Слухи облетали всю Болгарию: болгарские войска следуют через Генерал-Тошево[6] на Украину! Западные нейтральные наблюдатели, особенно чувствительные ко всякого рода сенсациям, уже информировали мир об этих слухах. Близкие к Англии круги в нейтральных государствах через свои газеты скупо, на первый взгляд, подсказывали болгарской прессе, что ей следует предпринять. И со временем в стране появился миф о Борисе III — царе-мудреце, царе-дипломате.

Уже десятого октября Москва знала, что произошло в Софии. Хотя это и противоречило газетной шумихе и бряцанию оружием, воинственным позам и заявлениям, в данных доктора Пеева содержалась правда о событиях в царстве:

Был ли Борис III доволен развитием событий в «собственном» царстве?

Он делал все возможное, чтобы втянуть «свою» армию в войну против СССР. Но его близкие и доктор Пеев знали, что царь нервничает.

У него повторялись нервные припадки. Он кричал, что разгонит негодных генералов, не имеющих ни авторитета, ни войск.

Генерал Михов рапортовал своему августейшему государю, что части небоеспособны.

Генерал Даскалов с грустью констатировал, что ни одна болгарская рота не будет боеспособной на фронте вне Балканского полуострова:

— Ваше величество, если мы оторвем болгарина от его нивы, он будет смотреть только назад.

— Ваше величество, извините за откровенность, хоть это и неприятно, — рапортовал командующий Фракийской армией, — влияние коммунистов непреодолимо.

Царь смотрел помутневшим взглядом куда-то в пространство.

— Как так… После двадцать третьего… двадцать пятого года… весь их актив, все их руководящие кадры ликвидировали. Еще Кимон Георгиев считал, что ни одна партия, включая красную, не имеет опоры в массах после девятнадцатого мая. Это необъяснимо, генерал!

— Ваше величество, — с тревогой делился с ним Никола Мушанов, о котором было известно, что, несмотря на свое англофильство, он согласен воевать, лишь бы война велась против большевиков, — мы потрясены фактами: наша интеллигенция, за исключением маленькой группы легионеров генерала Лукова и Жекова, вся за большевиков.

— Я не потерплю, чтобы оборванные сельские учителишки диктовали в моем царстве! — кричал царь в своем кабинете во время послеобеденного отдыха. — Я не прощу глупцам, которые позволили большевикам сохранить свое влияние в моем царстве!

— Государь, внимательное изучение полицейских досье каждого десятого солдата действующей армии заставляет меня подозревать в нем потенциального большевика, — рапортовал полковник Костов, известный всем начальник РО военного министерства. — Мы произвели проверку офицеров запаса, а без них невозможно представить себе армию. Каждый третий из них заражен большевизмом.

— Хочу воевать! — вопил царь, беспомощно оглядываясь. — Хочу воевать! А получается так, что мне нужно опасаться собственной армии! Уж не запачкан ли красным и мой лейб-гвардейский полк? Прикажу сшить им мундиры синего цвета!

— Так точно, и в лейб-гвардейский полк проникли красные. Устраним их, как только заметим…

— Ваше величество, святейший синод присматривается к верующим и своим оком и ухом улавливает чаяния христолюбивых болгарских чад, — говорил без апломба и пафоса варненский митрополит Иосиф, который в то время совершал поездки по своей епархии, посещал сборища легионеров и «христианские» общества, произнося туманные речи и открыто демонстрируя свой крайний шовинизм. — Царь и наш владыка, мы не можем рассчитывать на весь народ. При всех обстоятельствах необходимо удерживаться от вступления в войну, особенно против России.

— Ваше высокопреосвященство, мой отец сумел послать этот же народ сражаться против моего крестного Николая II.

— Государь, тогда действовали три фактора в пользу его величества Фердинанда: инерция войны, одинаковый политический строй в обоих царствах и то, что большевизм в России еще был слаб, а в Болгарии социалисты только агитировали и собирали силы.

Царь простонал:

— Ваше высокопреосвященство, молитесь за меня, неспособного помочь своей родине.

Владыка прочел «очистительную» молитву и продолжил:

— Ваше величество, пусть ваша беспомощность превратится в силу, пусть ваш народ узнает, что вы не хотите ввергнуть его в войну, пусть люди начнут молить бога за вас, тогда вы найдете способ помочь своей высочайшей личности и Германии.

Царь дрожал от нервного возбуждения, а митрополит отправился в синод докладывать об этом разговоре. Советники владыки в панике обходили министерства, полицию, дома сановных политических лидеров, надеясь получить ответ на единственный страшный для дворца вопрос: «Действительно ли влияние коммунистов настолько сильно, что это угрожает распадом армии при первом же столкновении с красными дивизиями? Таково ли внутреннее положение, что нам грозит революция, если мы пошлем войска на Украину? »

Начальник отделения «А» при дирекции полиции Никола Гешев, по мнению царя, был самым надежным информатором. Он не мог ему не верить. Этот человек словно существовал для того, чтобы убивать коммунистов, раскрывать их заговоры, укреплять трон и династию.

Гешева вызвали на неофициальную аудиенцию. Адъютант царя пригласил его на беседу с властителем, но полицейский предварительно знал тему беседы. До его слуха дошли данные о царских проверках настроений, о намерениях дворцовых кругов объявить войну Советскому Союзу.

Еще будучи студентом юридического факультета, Никола Гешев смутно догадывался о большом конфликте между дворцом и Москвой. Он побывал в Риме, провел там целых три года. Завистники злословили и утверждали, что фашистская полиция умело завербовала его и он преданно служил ей по нынешний день, что частично его авторитет перед царем объяснялся именно этим. Гешев мог соглашаться с этим, мог отрицать. Для него было абсолютно все равно, является он агентом фашистской полиции или нет. Сам он радовался своей службе у адмирала Канариса, а службу в других иностранных разведках хранил в тайне или демонстрировал внезапно, если имел от этого пользу.

Еще будучи чиновником в жилищной комиссии столичной общины сразу же после 1923 года, Гешев начал планомерно делать себе карьеру. Как и все платные полицейские, он пытался завоевать себе имя мелкими грязными доносами на уцелевших коммунистов, студентов и интеллигентов, и теперь по пути во дворец Гешев с полуулыбкой констатировал, что и поныне он остался всего лишь доносчиком, с той только разницей, что доносил уже не десятистепенным агентам, а прямо царю. В свое время, просто для удобства, он стал членом демократической (Цанковской) партии и Сговора[7]. А теперь ехал во дворец, переполненный злобой к коммунистам. Он еще носил при себе свой первый талисман — удостоверение полицейского сотрудника под номером 7179, подписанное бездарной личностью, бывшим директором полиции Ковачевым. Впрочем, события показали, что ковачевщина сохранила в полиции свой дух и теперь, а ныне требуется другое, нужна более серьезная, обдуманная и жестокая борьба. Именно борьба с коммунистами.

Гешев помнил номера и даты приказов о его назначениях, особенно первого: номер 288 от первого августа 1925 года. Шестнадцать лет пролетело с тех пор. Восемь из них, по его мнению, прошли впустую из-за бездарных шефов отдела «А». Он ехал к царю, а его мозг систематизировал все, что запомнилось из всех его операций против коммунистов. Гешев собирался потребовать у царя неограниченные полномочия, чтобы завершить борьбу со своими врагами. Потому что лучше узнал силу коммунистов, теперешнее состояние дел в царстве. Потому что всегда все трезво оценивал и ничего не преувеличивал.

Царь встретил полицейского в парке дворца. На сей раз, это редко случалось, царица тоже оказалась здесь. Она сидела под тентом веранды в своем роскошном послеобеденном платье. С нею была одна из дам ее свиты.

Гешев низко поклонился царице.

Она сложила руки на раскрытой книге и смотрела на него, прищурив глаза. Высокий широкоплечий мужчина. Продолговатое смуглое лицо. Широкие брови, тяжелая челюсть. В глазах — решимость. Царица боялась его, но верила ему. Где-то в глубине души она чувствовала, что он труслив: трусы всегда видят себе подобных.

— Господин Гешев, я хотела знать ваше мнение и нарушила распорядок своих занятий, чтобы вместе с царем выслушать вас.

Борис молча усаживался в кресле. Нетерпеливо указал Гешеву на кресло напротив. Он разозлился: этого полицейского нужно научить приходить, если не в выутюженном костюме, то хотя бы в чистой сорочке.

— Садитесь, друг мой, садитесь, — пригласила царица, и как только гость выполнил приказание, отвела взгляд от его рук. Она вспыхнула от возмущения: этот мужлан не привел в порядок ногти.

— Я хочу воевать, господин Гешев. Мне же со всех сторон докладывают, что армия заражена, больна.

Гешев не подтвердил это, но и не отрицал:

— Ваше величество, я доложу все по порядку. И попрошу развязать мне руки, если сочтете, что я прав.

Борис снял руки с подлокотника кресла и опустил их.

— Если это будет иметь смысл, развяжу, господин Гешев.

— Покорнейше благодарю, ваше величество. Еще двадцать второго июня я решил собрать в концлагерях самых авторитетных коммунистов. Три четверти из них уже скрылись. До сих пор мне удалось изловить только часть из намеченных мною. Скверно поступили господа офицеры: не разрешили мне арестовать коммунистов в воинских частях. Относительно большинства из них у меня самые обычные сомнения, но все они — бомбы замедленного действия. В государственном аппарате также много коммунистов. На этот счет у меня имеются точные данные.

Царь вскочил и начал ходить взад и вперед по террасе.

— Что вы делали до сих пор, господин Гешев? Спали?

— Никак нет, ваше величество. Боролся со своими коллегами за право громить коммунистов, за свободу действий. А в это время красные…

— Гешев! Предоставляю вам свободу действий! Если потребуется, засадите за проволочные заграждения миллион. А мне хватит остальных! — кричал царь.

— Я могу усмирить их, но упущены годы, и для этого потребуется время.

— Гешев, я хочу воевать!

— Ваше величество, только не сейчас. Я в первую очередь выведу из строя Военную комиссию ЦК коммунистов. Она имеет связи абсолютно со всеми частями армии. На то, чтобы пресечь их, потребуется год.

— Комиссия? Чья комиссия? Как вы сказали, Гешев?

— Центральная Военная комиссия при ЦК Болгарской рабочей партии (коммунистов). Она создана во время революционных событий и действует по принципу полной конспиративности и секретности. Коммунисты правильно оценивают обстановку: их люди в частях фактически превращают всю нашу армию в ненадежный инструмент. Если армия отправится на фронт до того, как мы произведем чистку, она разложится за двое суток. Это будет крах, государь!

Борис дышал тяжело. Йоанна, прищурившись, улыбалась.

— Господин Гешев, уж не хотите ли вы сказать, что мы царствуем, сидя на раскаленных углях? — спросила Йоанна.

— Вовсе нет, ваше величество. На мощном граните, но с подкопами, и к тому же минированными. Я вытащу взрывчатку, заложенную под трон династии, ваше величество.

— А что же мне ответить фюреру, Гешев? — спросил Борис.

— Скажите ему о коммунистах. Он тоже боится их. Но фюрер оказался умнее и расправился с ними в два счета. Там не жалели крови.

Борис нервно рассмеялся:

— Мне предлагают роль доброго царя, царя-миротворца.

— Это умно! Но только не мешайте мне!

— Хорошо, хитрец! — Борис вскочил. — Я буду добрым царем, а ты, скрываясь в моей тени, будешь моим подлинным образом. Хорошо. Если бы Иван Вылков был так умен, как ты. Слышишь, Гешев? Я говорю на «ты». Бурбонский герцог, принц Сакс-Кобург-Готский, потомок Людовиков и двоюродный брат Габсбургов, я — наследник Асеновцев[8].

Как только Борис начинал перечислять все свои титулы и свою родословную, он становился нестерпимо смешным и жалким. Полицейский знал, что это — выражение абсолютного доверия, и понимал, что назревает момент, когда этот паяц с длинными титулами подпишет указ о назначении Николы Гешева премьер-министром.

Наступило время определить конечную цель. Борис ему верил. Большего и желать он не мог. А война против России с такой армией. Да это же идиотизм! После первого же сражения Болгария превратится в вулкан, а вопрос кто кого станет ясен только после окончания германо-русской войны.

Это событие предшествовало войне на целых пять месяцев.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Снять наручники!

Арестованный тяжело вздохнул, помял натертые до крови руки и рухнул на стул.

— Оставьте его у меня!

Охранник знал, что это означает.

— Принести ведро воды, господин начальник?

— Иди спать, — Гешев ухмыльнулся. — Я сам.

Они остались вдвоем в большой полутемной комнате. Арестованный — с беспомощно раскрытым, как у рыбы, ртом и полными ужаса глазами. И Никола Гешев — человек, о котором было известно, что он обладает большей властью, чем премьер-министр и парламент, вместе взятые. Полицейский, который мог снять телефонную трубку и бесцеремонно позвонить Богдану Филову или любому другому министру, как это часто он и делал:

— Господин премьер-министр, я отменил ваше приказание. Да. И не позволю. Хорошо, объясню потом.

Арестованный смотрел на его большие руки с короткими скрюченными пальцами, на его мрачное, ничего не выражающее лицо. Этот человек не так давно поделился с директором полиции: «Я уже знаю, как ломать кости и не умерщвлять».

Этот человек начинал допросы со страстью садиста.

Арестованный зашевелился под гнетущим взглядом Гешева, предложившего ему сигарету:

— Закури, цыпленочек! В связи с твоим арестом у вас теперь паника. Все идет правильно. Я прибегнул к этому приему, чтобы избавить тебя от подозрений и повысить твой авторитет. Ты верно пронюхал. Никола Йонков Вапцаров не только писатель. Он еще встречается с большевиками, с членами ЦК партии. Тебя теперь отправят в концлагерь, и ты там немного похлопочешь.

Стоев растерялся. Он только почувствовал облегчение и вдруг — концлагерь. Полицейский угадал его мысли и рассмеялся.

— Не беспокойся, мы решили дать тебе вознаграждение сто двадцать тысяч левов за донесение о деятельности сотрудников ЦК. Десять получают майоры и полиции, дорогой. А если провернешь и это дельце, получишь еще. Сейчас с такими деньгами можно купить квартиру.

Вошел полицейский подбросить дров в печку и с удивлением отметил, что арестованный улыбается, а начальник пересчитывает банкноты. Он вышел и еще в коридоре поделился с дежурным агентом:

— Эта птица, пожалуй, из наших, глубоко законспирированных. Начальство отсчитывало ему деньги.

— Стоев, ты не должен скрывать в лагере, что имеешь деньги. Ты должен дать им понять, что за деньги можно сделать все. Это поможет тебе выяснить, кто из заключенных какой пост занимает в партии.

— Господин Гешев! Все это хорошо. Я разложу партийную организацию — один козырь. Выясню, кто из них в будущем будет самым главным — другой козырь. Но нормы, тяжелый труд, питание.

Гешев похлопал его по плечу:

— Дурак! Поработаешь дней десять — двадцать, потом заболеешь. Не бойся, доктора проинструктированы: они спасут тебя. А жена твоя пусть шлет посылки, чтобы не голодал! Слышишь? Ты мне понадобишься не столько в лагере, сколько потом. Я предполагаю, что Гитлер нападет на Россию.

Наступало 1 марта 1941 года. В тот же день в половине пятого Сергей Петрович встретился с доктором Александром Пеевым. На этой встрече оба изучали шифр «Боевого». А 2 марта двоим стражникам предстояло отвезти арестованного «коммунистического руководителя» «Цыпленка» в лагерь.

Странным в мыслях Тодора Стоева, которые не покидали его во время утомительной переброски в лагерь, было то, что он верил в победу Советского Союза.

«Как только красные придут к власти… Ну что ж, я среди них свой человек. И вообще, я коммунист».

Ему казалось, что ничего особенного он не сделал, а если и сделал, то полиция так или иначе все равно доведет дело до конца, а его вклад в борьбу против партии незначителен. Да и как большевики докажут это?

«Наши не смогут меня раскрыть…»

Он улыбался: ему казалось, что нет ничего лучше подобной позиции: можно делать свою подпольную партийную работу без страха. Он едет в концлагерь, но зарплата за ним сохраняется. Кто догадается? Партия хоть и с миллионами глаз, но они не могут заглянуть в сейфы политической полиции! Партия не у власти!

«Я действительно делаю зло». — Стоев нахмурился, почувствовав угрызения совести. Вытер шею, покрывшуюся холодным потом. Поднял воротник пальто. На скамейке напротив него сопровождающий его полицейский зевал. «Ну что же… каждый ошибается. А я… мог ли я устоять против Гешева? Нашим легко: они на свободе. А когда их схватят, они тоже могут расколоться». Он вздрогнул: ему показалось, что он говорит вслух.

«Спи, господин полицейский, спи. Я не убегу». — «Откуда я знаю, что ты за птица! А почему, дорогуша, мне сказали, чтобы я тебя пальцем не тронул?»

Арестант смотрел в окно. Светало. «Год в концлагере. Значит, первое марта сорок второго! Господи, сколько времени сидеть! И сколько же заплатят за это? Гешев обещал еще сто двадцать тысяч!» — думал с тревогой Стоев.

Поезд двигался на юго-восток, к Пловдиву.

«Красный», «Цыпленок», «Надка-50» и «Пешо» — это все псевдонимы Тодора Йорданова Стоева Дрындева, уроженца села Свежен Карловской околии. Он ехал в концентрационный лагерь. Сейчас в качестве «Пешо».

Вокзал в Пловдиве. Шумная группа солдат запаса слоняется по перрону. Германский майор из ВВС и фельдфебель стоят перед буфетом и смотрят в пространство.

А все могло быть иначе. «Цыпленок» смотрел на обледенелый перрон, и перед глазами у него пронеслась вся жизнь. Временами он чувствовал угрызения совести, но потом появлялось убеждение, что он прав, и это вытесняло все остальные мысли.

Вспомнил, как хоронили отца. Какой-то офицер говорил над могилой о подвигах покойного фельдфебеля Дрындева. Какие-то господа гладили его, десятилетнего мальчика, по голове и говорили: «Тодор будет таким же патриотом, как его отец».

Денег не хватало, и Тодору пришлось пойти работать. Он решил поставить дело так, чтобы карманы всегда были полны денег.

Поезд стоял на перроне. Полицейский ждал, когда придет сменщик. Он не подозревал, что мерзнет и дрожит за какие-то жалкие крохи, а у его арестанта в кармане двадцать тысяч, а дома еще сто. И он получит еще много, очень много.

Стоев не мог не улыбнуться: здесь в 1929 году он познакомился с Йорданкой Николовой. Но если сейчас ему попадется эта горячая голова, за которую Гешев даст не левы, а золото… Она рекомендовала его в члены РМС. Ей нравился подмастерье-портной, и она говорила: «Стоев — отличный товарищ, самоотверженный, боевой…»

Вспомнился 1931 год в этом заспанном темном городке с высокими холмами. Что заставило его броситься на конных полицейских? Товарищи решили, что это обычная комсомольская доблесть. Нет. Просто ему доставило удовольствие перехитрить агентов и полицейских приставов. Красные считали, что Стоев — боевой товарищ, но он-то сознавал, во имя чего все это делается. Он ходил на встречи и явки, создавал ремсистские группы. Его избрали секретарем окружного комитета Рабочего молодежного союза в Пловдиве.

Может быть, Стоев вживался в роль секретаря? Он не понимал, что заставляло его быть таким дерзким. Убеждения? Нет, ему хотелось думать, что увлечение политической борьбой вызвано его стремлением добиться того, что не давало ему покоя с детства: быть первым, иметь власть, совсем, как его отец, хотя тот и носил фельдфебельские погоны. Если к власти придут коммунисты, он станет комиссаром. А если не придут?

Стоеву поручили отвечать за молодежную прессу. Он набирал подписчиков, собирал абонементную плату и распространял газеты «Искра», «Трибуна», «Добруджански вестник», «Фракийски вестник» и «Македонски вестник». Его арестовали. Тодор помнил, как гордо и дерзко доказывал полицейским начальникам, что полиция — институт насилия, она служит регрессу, она еще ответит перед судом народа за все. Они трижды выселяли его из Пловдива, а он ездил по селам и спрашивал себя, до каких же пор это будет продолжаться.

Нет, Стоев не мог забыть тот день в бурном 1934 году. Он организовывал митинг протеста против переворота 19 мая. Они арестовали его на трибуне, когда Тодор призывал молодежь бороться за коммунизм. Агент повел его в участок. На этот раз ему наверняка будут ломать кости: полицейский грозился, что покажет ему. Стоев бежал, почти не веря в свое спасение. Петлял по маленьким уличкам и как-то внезапно догадался вернуться по направлению к полицейскому участку, переждать облаву, а потом повернуть к Марице.

Его решили переправить в Софию на подпольную партийную работу. Снабдили фальшивым удостоверением личности. Легализовали его.

Поезд стоял на пловдивском вокзале, а «Цыпленок», «Надка-50», «Пешо» глупо улыбался. Когда он работал в пошивочном ателье на улице Александра I в Софии у Тодора Попова, Стоев боялся, что провалится, и ушел с работы. А когда в 1935 году Гешев арестовал его и Тодор подписал обязательство, что будет служить ему, он, «Цыпленок», заметил, что сразу успокоился, и все стало на свое место.

Возможно, кое-кто из его ремсистских «товарищей» не смог бы объяснить, как это он, Тодор Стоев Дрындев из села Свежен Карловской околии, «смелый деятель» из РМС в Пловдиве, превратился в «Надку-50» и почему. Он жаждал власти сейчас, а не завтра. Да знают ли «те», что означает власть? Приходит к тебе человек. Ты рассматриваешь его с головы до пят и спрашиваешь себя: «Зачем он живет?» И вот он уже мертв.

Приводят к тебе врача. В твоей власти — переломать ему ребра. Приводят женщину. Она может стать твоей, если ты этого пожелаешь. Торговцы тебе продают, а ты берешь и не платишь. И они не смеют жаловаться на это.

Его учили каким-то принципам. Ленинизму. Хорошо. Ему даже нравилось. Но почему вся ремсистская организация восстала против него, когда он бросил ту софийскую гимназистку Веру? Веру Василеву из второй женской гимназии. Говорили, что его «критикуют». Да кто же дал им такое право? Неприятно было слышать на нелегальных собраниях, что какой-то мерзавец является причиной провалов. Мерзавец! Все до одного пройдут через Гешева. Да, но «те», кажется, начали работать по новой конспиративной системе, и добираться до них становится все труднее. Интересно, бьют ли арестованных по его доносу. Когда однажды ему показали одного из них — всего в крови, с опухшим посиневшим лицом, он подумал:

«Так, дорогие «товарищи». Видно, не писано вам на роду додуматься, кто самый хитрый полицейский агент на этом свете».

Да, он читал книги о проделках полицейских, вздыхал и говорил, что мог бы стать первым в мире, если бы Гешев был умнее.

Хитро задуман был ход с отправкой его в Варну.

Гешев направил его туда в 1939 году. Стоев считал, что Шерлок Холмс мог бы позавидовать ему, поскольку он без особого труда стал опытным конспиратором. Тодор имел алиби, облегчившее ему многое, — из ЦК РМС его направили на ремсистскую работу, и это помогло ему больше всего. В 1941 году Гешев рекомендовал ему ориентироваться на самого опасного террориста в стране, как он называл Антона Прудкина. А оказалось, что этот Прудкин советский разведчик.

Стоев гордился, когда лично докладывал Гешеву о Прудкине. А этого хватило бы с избытком, чтобы арестовать любого. Ему сказали, что Прудкина повесили. Гешев улыбнулся:

— А как же иначе? Человек рано или поздно все равно умрет, я только изменил дату. Но благодаря этому спутал карты московским «товарищам»…

В купе вошел новый конвоир — свирепый усатый старший полицейский с автоматом, в фуражке с огромной тульей и козырьком, закрывающим все лицо. В глазах горели злые огоньки.

— Ну ты, мерзавец, почему не встаешь, когда входит полицейский?

— Если хочешь носить эти погоны, садись и помалкивай! Слышишь? — прошипел «Цыпленок».

Полицейский посмотрел ему в глаза:

— О-о! Тодор! Старый клиент! Сейчас я тебе покажу, где раки зимуют!

В это время прежний конвоир вошел в купе забрать свой узелок. От удивления он вылупил глаза: его сменщик медленно приближался к арестанту, явно собираясь избить его.

— Нельзя, господин старший! Господин Гешев сказал, что свернет мне шею, если я трону этого человека.

Усач застыл с широко раскрытым ртом. А когда он пришел в себя, «Цыпленок» прошипел ему:

— Садись напротив! А если пикнешь, чурбан этакий, будешь объясняться с кем следует!

В борьбе за власть Гешев сталкивался с разными людьми. В определенных случаях умел вовремя отойти в сторону. «Я стану сильнее, когда мои враги сами свернут себе шею». Иногда он помогал им в этом. Когда в Болгарию прибыл представитель адмирала Канариса доктор Делиус, Гешев почувствовал, что отныне вместе с помощью немцев он получит еще и очень много неприятностей. Доктор оказался властолюбивым человеком с амбицией. Опасным соперником. Немцы и их друзья из служб военной разведки готовились искать пути выдвинуть своих людей. Гешев был чересчур умен и чересчур запачкан кровью, чтобы они осмелились выдвинуть его. Полицейский начал улавливать, что полковник Костов, шеф военной разведки, постепенно завоевывает симпатии царя. Для немцев полковник, этот дурак, был послушным орудием. В то же время они оберегали его от молвы о его жестокости, приписывая ее Гешеву.

Полицейский послал в лагерь Еникьой Тодора Стоева, «Цыпленка», журналиста из газеты «Камбана», человека алчного, вероятно, не столько для того, чтобы добиться еще большего успеха, чем ему удалось с его помощью (например, при нанесении удара Антону Прудкину), сколько для того, чтобы обеспечить удар по Делиусу и Костову, возможно, в более далеком будущем.

Дворец должен знать, что только Гешев пока в состоянии снять того или иного министра. Дворец должен наконец прислушиваться только к Гешеву. Сам Гитлер остался бы доволен, если бы узнал, на что способен болгарский полицейский, а здесь какой-то доктор Делиус пытается сойти за разведчика, опираясь на кретина Кляймпхампеля и на гомосексуалиста Никеля, а все вместе выдвигают выскочку Костова, очень похожего на дворцового церемониймейстера.

И хорошо, что при сопоставлении материалов о Делиусе, которыми он располагал, Гешев уловил скрытую борьбу между доктором Делиусом и Бекерле. В противном случае пришлось бы считать, что он на пороге краха.

Гешев уже получил по своей линии сведения о какой-то мощной радиостанции, почти каждый день проводившей сеансы радиопередач. Перед ним лежала куча нерасшифрованных телеграмм, переданных откуда-то, очевидно, для Москвы. С потемневшими от злобы глазами Гешев ломал себе голову над ними. В этот момент он очень напоминал огромного паука. Нижняя губа его подрагивала.

— Я еще доберусь до этих радистов! Они сами прочитают мне, что им передают сверху!

Начальник полиции пытался схватить эту дерзкую группу, которая доводила его до бешенства своим спокойствием, умением действовать. При положительных результатах это явится пощечиной для Делиуса и Костова.

— Они и материнское молоко продадут за погоны. А я… я мать продам, если это укрепит мою власть.

Гешев каждый день требовал досье сотен радиоспециалистов в Болгарии. Рассматривал их, хотя знал, что «бывший клиент полиции» вряд ли займется деятельностью, которая, вероятно, приблизит око полицейского наблюдения к группе. Надо начать выслеживать издалека. Гешев знал, что радиопеленгатор не сумеет быстро хотя бы приблизительно определить местонахождение радиопередатчика. К тому же если они вовремя перенесут свою станцию в другое место. И поскольку он не верил ни в случайности, ни в чудеса, знал, что и Костов, и доктор Делиус доберутся до чего-нибудь, и выжидал. Но, выжидая, подготавливал свой удар.

До сих пор у него было чересчур много «работы», и он проявил терпение охотника, чувствовавшего запах крови еще издалека. Гешев считал, что победит и на сей раз, однако меньше, чем кресло премьер-министра, его не удовлетворило бы.

Господин директор института, готовящего заядлых экспертов-счетоводов, не мог не оценить превосходства молодого специалиста Александра Периклиева над остальными коллегами. Такой проницательный, аналитический ум, такая способность делать правильные выводы и прогнозы — поистине божий дар. Господин директор не верил и глупым намекам относительно того, что Периклиев «левый». Он основывался на полученных из дирекции полиции сведениях. В них говорилось: «Молодой специалист, политикой не занимается. Может быть послан в Берлин и в любое другое место».

— Вы, Периклиев, родились, как бы это сказать, под счастливой звездой. Пишете докторскую диссертацию, а я предлагаю вам великий рейх, место, где вы сможете защитить диссертацию. К тому же будете достойны, как бы это сказать…

Молодой коллега был растерян. И именно это доставляло удовольствие господину директору. В кабинете стояли тяжелые кожаные кресла. Пол был застлан персидскими коврами. Обращали на себя внимание два телефона, бар и радиоприемник «Филиппс». Через институт прошли все финансисты царства, готовые хранить в тайне головоломные биржевые успехи своих шефов и внезапные крахи вчерашних миллионеров. Периклиев же пошел туда работать, чтобы войти в мир науки.

— Периклиев, в вашем лице я вижу будущее болгарской экономической мысли. Приходите завтра, мне будет приятно, если вы не отвергнете мою руку помощи.

Александр Периклиев стоял на углу улицы уже больше часа в ожидании своего недавнего хозяина. Он хотел, чтобы все выглядело так, словно встреча произошла случайно, без предварительной договоренности. Доктор предупредил его, что необходимо соблюдать осторожность и не афишировать без необходимости свою дружбу с ним.

— Гора с горой не сходится, а вот мы…

— Нет, Пеев, я специально.

Доктор замолчал и только глазами дал понять, что если это так, то лучше всего поговорить в Борисовском саду.

Они сели на скамейку, неподалеку от выхода, у памятника Ивану Вазову.

— Ну? — спросил Пеев и огляделся. Он знал, что в этот момент за ним не следят, но все-таки…

— Меня посылают в Германию на работу и для специализации.

— Это на пятьдесят процентов признание способностей и на пятьдесят процентов попытка привлечь к идеям национал-социализма с перспективой сделать тебя агитатором доктора Функа и рупором буржуазной экономической мысли.

— Мне хотелось сразу же отказаться, но еще не поздно.

Доктор взял его за руку:

— Александр, ты обязательно поедешь в Германию. Ты патриот, и именно это обязывает тебя выслушать меня…

Смущенный экономист молчал.

— Вы… странно как-то…

— Именно. По праву, которое я имею как болгарин и патриот, советую тебе принять предложение. Поезжай и внимательно изучи все то, что называется третьим рейхом. Экономику, индустрию, земледелие, законодательство. И вообще все, что нужно знать, чтобы победить их. Мы обязаны бороться со своим врагом всеми возможными способами всегда и везде при всех обстоятельствах! Мы обязаны знать о своем враге все!

Доктор Пеев замолчал. Пораженный Периклиев не мог произнести ни слова: он уже понял все. И почувствовал одновременно и восторг, и страх, потому что знал судьбу людей, вставших на трудный путь бойцов Красной Армии. Он замолк, понимая мотивы, предложение и ценность самого факта оказанного ему доверия. Это явилось для него проверкой.

— Дорогой Пеев, я поеду в Германию. Прошу вас, поймите меня правильно. Вы правы, мы должны добиться победы. Я попытаюсь узнать о фашизме все.

Голос Периклиева задрожал. Доктор сильно сжал его руку.

— Доблесть не всегда проявляется внешне. У нас она должна быть сущностью человека, — сказал он тихо, почти шепотом, — а опасностей значительно больше, чем успехов. Нам следует уточнить несколько вопросов чисто практического свойства.

У Эмила Попова был зять, Иван Владков — веселый парень, трудолюбивый человек, восторженный, жизнерадостный.

Эмил работал в мастерской, которую уже не считал собственностью брата, а считал собственностью дела, которому служил. Эмил встретил Ивана Владкова с радостью.

Пожаловался, что одному без помощников очень трудно, а дело опасное. За него дают или веревку, или пулю.

— А без этого дела лучше не жить, — добавил он.

Владков ударил кулаком по столу.

— Веревки не боюсь. Пуля меня не берет, а дело мне известно — уйти в горы.

— Нет, еще опаснее: в пасть к волку. Мне нужна твоя помощь.

Владков понял.

— Послушай, брат, если бы я мог! Я не член партии, пришел из Дряново. Ты это знаешь. Веришь мне?

Эмил с улыбкой проговорил:

— Вряд ли, браток, мы говорили бы с тобой вот так, как сейчас, если бы я не верил тебе. Меня пугает то, что это очень тяжело. Человек, несмотря ни на что, должен каждый день, каждый час быть готов ко всему. Ко всему, браток.

— Я прошел и через полицию!

— Хорошо, браток, значит, ты готов. А вот согласен ты лишиться личной жизни, спокойствия, сна, хлеба?

Владков чуть слышно проговорил:

— Да не хочешь ли ты, чтобы я пошел на легкие заработки в полицию как провокатор? Зачем же тогда ты говорил со мной об этом? Для коммуниста работа — прежде всего. У меня волосы встают дыбом, когда я вижу, что творится в мире, а мы все раскачиваемся.

Они молча пожали друг другу руки. Владков встал по стойке «смирно» и протянул повестку: явиться на призывной пункт.

— Брат, я завел этот разговор вот почему. Если бы ты не предложил мне эту работу, попросил бы тебя разрешить мне уйти в горы. Я с восемнадцатого мобилизован в пятый запасный батальон в Тырново.

Владков попал в канцелярию батальона. По совету Эмила он стал завязывать дружбу с офицерами. Однажды, когда он пытался поймать музыку по радио, случайно напал на какую-то русскую станцию. Ему хотелось слушать и слушать. Голова закружилась, сердце сжалось, и он даже выругался.

Один поручик рассмеялся:

— Не матерись, Владков! Гитлер здорово взялся за них, так что можешь быть спокоен!

Владков весь сжался, опустил голову и углубился в работу.

Нужно спешить. «Пар» — Эмил — требовал от него данных, цифровых сведений о мобилизационных формированиях 18-го егерского пехотного полка, схемы дислокации 5-й пехотной дивизии на болгарско-турецкой границе. Нужно снять копии с штатного расписания пехотного полка. Между прочим, к нему в руки попало секретное письмо: запрещалось допускать болгар к сербам-военнопленным и давать продукты этим несчастным.

Владков хитрил: учил детей офицеров ездить верхом, водил больных к врачу, искал случая попасть в доверие к начальству. Он ласково улыбался, делал комплименты. Владков спал в канцелярии, а поскольку у него были боли в желудке, он иногда по целым ночам «корчился» от болей. Иногда видели, как он ночью, наглотавшись таблеток, работал над документами батальона.

— Не могу уснуть. Пытаюсь работой отвлечь внимание от болей, — говорил он в таких случаях.

А потом ценные сведения надо было вынести из казармы. Владков чувствовал, что эта последняя фаза работы особенно опасна.

Он создал целую систему. Сам, без чьей-нибудь помощи. Отламывал концы у стеклянных трубочек, вкладывал в них данные и запаивал их снова. Потом опускал трубочки в темные бутылочки с лекарствами. И никто не догадывался, что худой солдат из запаса с горящими глазами был счастливым солдатом. Но не в армии его величества…

Доктор Пеев настаивал на том, что необходимо найти сотрудника-железнодорожника.

Почти в каждом сообщении Центра задавались новые вопросы, связанные с транспортировкой частей вермахта из Греции и Сербии на Восточный фронт, а рассчитывать только на «Журина» становилось все труднее. Было опасно нагружать его несвойственными сфере его деятельности заданиями.

Иван Владков очень быстро сумел установить связь со своим давнишним знакомым Тодором Николовым Василевым, старым коммунистом и добряком, контролером на БДЖ[9].

Тодор Николов предложение принял.

— Да мне нечего раздумывать. Это мой долг перед партией.

Доктор Пеев, узнав о решении Тодора Николова, стал ходить взад и вперед по кабинету с карандашом в руках, которым он постукивал по лбу и по губам.

Этот железнодорожник просто-напросто считает, что настала его очередь. Об опасностях он знает. Наверняка думает: «Если и до этого дойдет черед, поищу выход. Да и умирают-то всего лишь один раз».

Елизавета улыбалась. В последнее время с получением первых сведений о том, что наступление фашистских армий остановлено, Сашо стал нетерпеливым. Он сильно уставал: приходилось часами просиживать над новыми данными, сопоставлять их с предыдущими. Ему хотелось, чтобы каждое переданное в Москву слово было абсолютной правдой.

Даже служебные тексты он тщательно анализировал, при переводе подолгу искал подходящие слова.

— Сейчас Советам особенно трудно. Они сдерживают сильнейший натиск. Им просто необходимо видеть и слышать все, что происходит у нас. Ты извини, до того дня, когда советские танки остановятся перед нашим домом, я буду занят все больше и больше. Ничего не поделаешь.

Группа стала больше.

Пеев получил возможность отправлять все более подробные шифрограммы. А Центр требовал сведения даже о последнем открытии немцев — препарате «Обермюллер».

Информации полковника Стефана Димитрова, генерала Стойчева и генерала Маркова уже не хватало.

14.IX 1941 года Пеев получил предупреждение из Москвы: необходимо усилить бдительность. Эта телеграмма, в сущности, явилась новым, дополнительным руководством к действию.

Сможет ли он, столичный адвокат, человек, отказавшийся от всего другого, справиться со столькими задачами, причем самостоятельно? Не допустит ли ошибок?

Москва делает упор на двух основных задачах: строгая конспирация и регулярное информирование Центра. До сих пор достигнуты известные успехи, но сделано мало.

С того времени у него стало привычкой говорить: «Да! Трудно! Но завтра будет еще труднее!»

Положение на Восточном фронте становилось все тяжелее. Гитлеровские войска продолжали двигаться в глубь советской территории. Людям, которых он привлек в качестве сотрудников в системе советской разведки, приходилось помогать. В них нужно было вдохнуть уверенность в победе советского оружия, советского социалистического строя, доказать, что успехи немцев — временные.

Александр Пеев руководствовался не догмами, а живым словом марксизма. Маркс учил, что когда идеи овладевают массами, они становятся материальной силой. Это положение всецело относилось к людям, работавшим в тылу у немцев. Они должны быть полностью убеждены в правоте дела, во имя которого рискуют жизнью. Только такие люди способны на настоящие дела. А задачи, которые ставят перед ними, особенно трудны и важны. При выполнении их требуются быстрота, точность и смелость.

Москва запрашивала.

26.IX 1941 года.

1.X 1941 года.

5.XI 1941 года.

11.XI 1941 года.

14.XI 1941 года.

15.XII 1941 года.

«Сообщите, есть ли в Софии адвокат Моллов, сын профессора. Сообщите, что он собой представляет».

Пеев — Центру.

1.IX 1941 года.

9.IX 1941 года.

20.IX 1941 года.

«Боевой» передает:

29 сентября 1941 года «Боевой» сообщил, что в Болгарии нет германских транспортных самолетов и парашютнодесантных войск, что болгарский черноморский берег охраняется немцами, поскольку они опасаются высадки там советского десанта. Прибывающие из Германии рассказывают об усилившемся терроре. Там чувствуется острая нехватка железа, неприязнь между немцами и итальянцами непрерывно растет.

11 октября 1941 года «Боевой» сообщил, что, по сведениям «Журина», одна немецкая дивизия, выведенная из Греции, проследовала через Русе и Румынию на Восточный фронт, что в Беломорской Фракии началось восстание местного греческого населения, что борьба против немцев на Балканах быстро усиливается. Серьезные бунты произошли на территории Югославии и Греции. В Хорватии оружие у партизан итальянского происхождения.

15 ноября «Боевой» передал: уже три дня как арестован и находится в Дирекции полиции Павел Шотев; в городе Прилеп начался бунт; болгарские войска не будут отправлены на Украину; создана новая сборная болгарская дивизия для оккупации Моравии и Ниша под командованием генерала Михова.

25 ноября передал:

12 декабря 1941 года «Боевой» сообщил:

«Павел Шотев находится в концентрационном лагере около Ксанти. Здоров. Радиостанцию «Христо Ботев» в последнее время плохо слышно. Рекомендовал принять меры и исправить неполадки. Информировал, что в советское посольство назначен сотрудник по имени Борис и что этот человек — агент полиции; что Киро Посталский уже 20 дней живет в доме номер 20 по улице Патриарха Евтимия. Среди правящих кругов Болгарии — суматоха в связи с успехами Красной Армии под Москвой. Передал также, что русских белогвардейцев в Болгарии принудительно записывают в войсковые части, созданные немцами.

…В Белграде уже сформирована дивизия из белогвардейцев, но немцы пока не решаются отправить ее на Восточный фронт. Бо́льшая часть белогвардейцев настроена плохо по отношению к немцам».

С утра и до вечера Александр Пеев был среди людей. Из кафе он отправлялся в суд, из суда — в банк, из банка в кабинет Никифорова, оттуда на встречу с Янко Панайотовым в гостиницу «Славянская беседа». Часто встречался и с известным деятелем кооперативного движения Костой Нефтеяновым, с доктором Илией Палазовым, ответственным сотрудником в Болгарском кооперативном банке, с прогрессивным писателем, ученым-географом Павлом Делирадевым, с Иваном Велковым, сотрудником археологического музея в Софии, с профессором Грозьо Денковым из софийского университета, со Стояном Власаковым — журналистом, с Петром Алековым — широким социалистом[10], с Георгием Говедаровым — депутатом Народного собрания, с Цветко Бобошевским и многими другими. Вечерами советский разведчик Александр Пеев закрывался в своем рабочем кабинете и анализировал все то, что собрал в течение дня. Уже на следующее утро в Москву шли новые радиограммы, а дешифрованные радиограммы из Москвы становились программой работы на следующий день.

Результаты этой работы за два года говорят сами за себя — огромную деятельность по своей широте и глубине проводил доктор Александр Пеев — один из стойких борцов против фашизма, разведчик, патриот.

Благодаря привлечению к работе генерала Никифорова доктор получил доступ к важным решениям заседаний Высшего военного совета, ко всем документам военного министерства, ко дворцу и к германскому военному командованию. Генерал Никифоров сумел завоевать полное доверие военного министра генерала Михова, а позже и генерала Даскалова. Он был личным другом и однокурсником по военному училищу генерала Костадина Лукаша — начальника штаба болгарской армии. Пользовался поддержкой и получал сведения у Любомира Лулчева, личного советника царя Бориса. Никто не сомневался в его преданности монархии. Казалось невероятным, чтобы такой человек, как Никифоров, начал войну против дворца, хотя бы потому, что при дворе он мог сделать себе такую карьеру, о которой мало кто мог мечтать.

Пеев умело использовал свои связи с генералом Марковым, командующим 2-й Фракийской армией в Пловдиве, с командующим артиллерией 2-й Фракийской армии полковником Стефаном Димитровым из Пловдива. Через этих высших офицеров ему, по существу, удавалось проникнуть в штабы германских армий.

Пеев был приятелем личного секретаря министра Багрянова Марина Маринова. Благодаря ему он знал решения совета министров, повестки дня заседаний совета министров, отношение отдельных министров к вопросам, которые решаются в совете министров, какие приказания отдает царь, кто и в какие страны отправляется и с какими заданиями.

Пеев получал ценные сведения от Георгия Говедарова, депутата и председателя комиссии по иностранным делам в Народном собрании. Он использовал свое влияние на Говедарова и с его помощью успешно продвинул в пользу Советского Союза ряд важных вопросов на некоторых международных конференциях.

Георгий Говедаров считал, что политические деятели должны трезво смотреть на политические события. Пеев ценил его попытки быть объективным и добросовестным. Может быть, даже больше того, ему удавалось воздействовать на него. Сам Говедаров признался однажды приятелям:

— Сашо Пеев никогда не спорит о том, чего сам не знает. Сашо не идет на компромиссы со своей совестью. Уважаю его разумные доводы. Жаль, что такие способные люди, как он, стоят в стороне от управления государством.

Очень часто приятели затрагивали жгучую по тому времени тему «большевистской России». Говедаров твердил, что любит Россию, но к большевикам он относится настороженно.

— Как же мне верить, Сашо? Старые агентства, такие, как Рейтер и Би-Би-Си, преподносят потрясающие факты о кровавом терроре и массовой нищете в России. Москва говорит, что все идет от хорошего к еще лучшему… а нам, болгарам, трудно проводить свою политику, если нам не ясны русские проблемы.

Пеев обычно отвечал так:

— Говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, поэтому поезжай и посмотри. Возвращайся и начинай оценивать и переоценивать.

Говедаров воодушевлялся. С каждым днем он все больше убеждался в том, что нужно самому все посмотреть, узнать правду о России в самой России.

— Мир игнорирует славянский колосс, и это не к добру, — делился с Пеевым Говедаров. Внутренне он испытывал двоякое чувство: страх перед большевиками и симпатии к русскому народу. — Русские добродушны, человечны. И вообще они имеют много положительных качеств. Нужно, чтобы о них знали правду. Это особенно важно сейчас, когда надвигается большая война.

Стояло лето 1939 года.

Доктор Пеев решил действовать, причем быстро, по возможности тайно. Ведь Говедаров в принципе человек честный, думающий.

Доктор ждал Говедарова в Народном собрании. Схватил его за руку и отвел к окну. Отсюда виднелся позеленевший купол собора Александра Невского и клочок синего знойного неба.

— Сегодня вечером приглашаю тебя домой.

— Принято, с удовольствием! — воскликнул Говедаров. — Но для подобного приглашения достаточно и телефона.

— Обдумай хорошенько. Придет и Прасолов, исполняющий обязанности советского представителя.

— Знаю его, Сашо, встречал, — ответил депутат. — Ты ради меня его приглашаешь?

— Да, Георгий. Впрочем, и да, и нет. Я хотел, чтобы Прасолов рассказал мне о германо-советских отношениях, и решил, что тебе тоже будет полезно кое-что услышать.

Председатель парламентской комиссии по иностранным делам мог отказаться, но мог и принять приглашение. Он имел право на неофициальные встречи с дипломатическими представителями, аккредитованными в Софии. Прасолов — советский дипломат, человек Москвы. Было что-то опасное в этом. Что именно — трудно сказать сразу.

— Хорошо, Сашо, приду. Скажи Прасолову, что я не хочу, чтобы по Софии кричали на каждом углу: «Говедаров прощупывает возможности улучшения отношений с Москвой!»

— Не вижу причины, почему бы не разузнать все о Москве, но если хочешь, никто, кроме нас троих, не узнает о встрече.

Говедаров пожал ему руку и проговорил:

— Сильные люди называют вещи своими именами.

В то же самое время Говедаров стал центром одного многозначительного события в Народном собрании. Они с Георгием Марковым предложили депутатам организовать экскурсию на сельскохозяйственную выставку в Москве. Георгий Марков был земледельцем[11], примкнувшим к правительственному большинству. Кроме того, его избрали первым заместителем председателя Народного собрания.

Георгий Марков не мог даже представить себе, какую бурю вызовет его предложение, подсказанное Говедаровым. Записалось девяносто три депутата. Собиралось записаться еще двадцать.

Царь, информированный о необычайном заседании Народного собрания, впал в бешенство. На поездку в СССР записалось девяносто три депутата… Это же коммунистический парламент! Нет! Нет! Этого не будет!

Премьер-министр кричал, что покажет им такую экскурсию, что они запомнят ее на всю жизнь. Сильно раздраженный, он попросил аудиенции у царя, и его величество, успокоившись, решил, что уже неразумно запрещать поездку, но отправить в Москву надо самое большее двадцать человек. Говедаров пошел к Пееву, специально одевшись как можно проще. Он хотел этим подчеркнуть, что не придает этой встрече особого значения. Когда же он увидел, что и Прасолов в будничной одежде и что поступок его не произвел на него впечатления, он вздохнул, приятно удивленный.

Разговор не клеился. Советский дипломат все время соблюдал определенную дистанцию. И все же вопреки всему чувствовалась теплота.

Прасолов улыбался:

— Господин Говедаров, искренне сожалею, что отвергнуто предложение о девяноста трех депутатах, но рад, что позволили поехать в Москву хотя бы двадцати. Очевидно, кое-кто боится объективности даже такого человека, как вы, о котором нельзя сказать, что он друг коммунистов. — И он еще раз передал личное приглашение Говедарову.

Говедаров покраснел. Ему льстил жест дипломата, и в то же время показалось, что уже сейчас прокрадывалась мысль: он вернется с новым отношением к Советам.

— Благодарю вас. Очень признателен. В таком случае поеду. Вместе с одним нейтральным депутатом и одним суперправым.

Первого августа 1939 года группа из двадцати трех депутатов отправилась в Москву. В разношерстную по составу группу входили люди, предварительно принявшие достаточно эффективные меры против «большевистской заразы»: они договорились с редакторами газеты «Зора», что обольют большевиков помоями. Другие же ехали просто так, «посмотреть мир», а третьи стремились увидеть опору мирового пролетариата.

Делегацию болгарских парламентариев совершенно неожиданно для них встретили как желанных и дорогих гостей. Начиная от пограничной станции и в течение всего пути до Москвы депутаты были окружены теплотой и сердечностью.

В честь гостей из Болгарии был устроен прием в Кремле.

Одни считали, что большевики «ухаживают» за Болгарией.

Другие думали, что это обыкновенный шаг, продиктованный протокольным порядком. Да, но почему прием не устраивает заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР, равный по рангу руководителю болгарской группы?

Третьи считали, не без горечи, что исторические превратности могут временно отдалять болгар от русских, но укоренившуюся кровную дружбу никогда не удастся перечеркнуть.

Четвертые видели в этом акте советского правительства желание ЦК ВКП(б) еще раз продемонстрировать свою принципиальность и честность в деловых связях.

Пораженный Георгий Говедаров видел, что Москва не делит государства на великие и малые, что уважение, проявленное к нему, — лишь капля во всей системе мышления, в делах большевиков. Он поделился своими мыслями с коллегами:

— Возникает желание заставить наших твердолобых из министерства иностранных дел поучиться тому, что такое дипломатия, такт, принципиальность и культура.

Их сопровождали советские парламентарии. Говедаров расспрашивал неутомимо. Сначала он опасался задавать каверзные вопросы, а потом уловил, что здесь не скрывают и не замазывают неудач.

Во время визита болгарской парламентской делегации в СССР Говедаров из авторитетных советских источников узнал, что Советский Союз не будет возражать, если его примут в Межпарламентский союз.

В Осло, в зале парламента, проходила 35-я межпарламентская конференция.

Говедаров внимательно следил за выступлениями и, поскольку он не нуждался в переводчике, почувствовал фальшь в речах большей части делегатов.

Словно где-то к югу от Осло, под Гданьском и Гдыней, не сгустились тучи, предвещающие большой пожар! Словно эти господа не знали, что германская военная машина к войне готова. Маршал Пилсудский и Рыдз-Смиглы принимали парад в Варшаве и «пугали» своими кавалерийскими дивизиями армии рейха, сосредоточенные на польско-германской границе. Знают ли эти господа парламентарии о том, что немцы бряцают оружием? Знают ли они, что только Советский Союз делает ясные, точно сформулированные предложения, приемлемые для всех стран старой Европы? Эти предложения Советского Союза могли бы укрепить равновесие, сдержать натиск темных сил.

Говедаров негодовал. Вспомнил точку зрения доктора Пеева. И здесь, в Осло, он еще раз мог оценить его прозорливость. Да, прав доктор: в настоящий момент единственная в мире сила, которая не говорит о мире с целью замаскировать свою подготовку к войне, — Советский Союз.

Говедаров попросил слова, когда председательствующий объявил, что предстоят дебаты о приеме новых членов. Он прошел мимо президиума под изучающими взглядами коллег-делегатов. Поднялся на трибуну. В зале стало тихо.

— Многоуважаемые господа, коллеги. — Говедаров говорил по-французски. — Дорогие господа народные избранники…

Последовала обязательная, ничего не говорящая тирада о роли Межпарламентского союза. Затем Говедаров стал говорить о том, что имело самое важное значение, по чему судили о делегате, а именно: какую страну он поставит на первое место в своем приветствии после страны, где проводится конференция.

— …Я приветствую… — Говедаров в отличие от всех выступавших до него ораторов перечислил в алфавитном порядке страны Межпарламентского союза.

В зале были склонны считать, что это самый тонкий дипломат из всех присланных сюда.

Говедаров определил позиции своей делегации и задачи болгарского парламента в настоящий момент.

Через какое-то время все в зале решили, что история союза будет ознаменована рождением нового дипломатического таланта: оратор, прежде чем закончить речь, перечеркнул все сказанное им.

— Я не вижу реальных гарантий для успеха нашего дела, если объективно мыслящие, влиятельные и уважаемые деятели, какими являются присутствующие здесь, не объявят, что в наших рядах явно не хватает коллег из теперешнего русского парламента. Предлагаю принять Советский Союз…

Установилась тишина. Зловещая тишина. Но буря не разразилась. Одни полуулыбки. Оратор возвращался на свое место. Зааплодировали только шведские коллеги.

Говедаров улыбался и думал: так вам и надо, господа, раз вы столь благовоспитанны, что не смеете наброситься на того, кто все поставил с головы на ноги!

Председатель Межпарламентского союза граф Картон де Виар заглянул в список делегатов и спросил технического секретаря:

— Уважаемый оратор — коммунист, не так ли?

— Нет, нет, господин граф, даже наоборот, господин граф. Он член самой правой болгарской партии, той самой, которая подавила большевистское восстание в Болгарии в 1923 году.

Граф де Виар почувствовал, как брови его поползли вверх, но он старался сохранить хладнокровие:

— Как странно.

Делегат Венгрии едва дождался слова. Он имел титул барона. По-французски говорил как парижанин.

— Господа, я выражаю свой христианский протест, свое удивление, огорчение, обиду.

Румынский делегат размахивал руками:

— Наша «железная гвардия» видит, как гибнет христианство на великой русской земле. Я протестую и…

Он говорил долго. Позволил себе даже оскорбить Говедарова. Назвал его «внезапно заболевшим коллегой».

Югославский делегат темпераментно доказывал, что включение советского парламента в Межпарламентский союз подорвет основы союза.

Граф де Виар не предоставил слова остальным претендентам для ответа Говедарову, а их записалось более десяти. Граф поднялся и сказал:

— Господа, есть предложение вопрос уважаемого господина Говедарова рассмотреть пятого сентября этого года.

Царь Борис получил от Бекерле стенограмму речи Говедарова.

— Не верю! — кричал он. — Не хочу верить! Говедаров — человек из Сговора! Он сошел с ума! Я все поставлю на свои места!

Лулчев имел свое мнение по поводу обеих речей Говедарова, и оно пришлось царю по душе:

— Я бы предложил, ваше величество, один ход. Девяносто три депутата изъявили желание поехать на экскурсию в Москву. Следовательно, девяносто три потенциальных русофила сидят в парламенте. А предстоят события. Поэтому можно сделать один ход: распустить парламент и…

Царь кивнул.

— До сих пор хорошо. Но не выберут ли новых девяносто три большевика на мою голову?

— Ваше величество, сейчас очень удобный момент. Англофилы верят, что ваши связи с королевским двором Великобритании являются гарантией умеренности в ваших связях с фюрером. В то же время германо-итальянский пакт оказывает свое влияние через ее величество.

Царь кивнул.

— Да, хорошо. Хорошо. А гарантии против неожиданностей?

— Хорошо бы поговорить с Гешевым, ваше величество.

Царь поблагодарил, убежденный в том, что эта мера поистине разумна, но не спешил сделать решающий шаг, Польша сдалась. Когда отгремели бои за Варшаву и Европа уже раскололась на две части, он заторопился.

Указ о роспуске парламента и о назначении новых выборов царь подписал 28 октября 1941 года.

Царь нуждался в послушном парламенте. Полицейский Гешев гарантировал выборы в соответствии с его волеизъявлением.

1 января 1942 года.

Пеев хотел бы позвать всех к себе домой, прочитать радиограмму и сказать, что это — высокая моральная награда за самоотверженный труд, что все они воины Красной Армии. Неплохо было бы выпить за первые успехи Красной Армии. Разумеется, шампанское нашлось бы, но нельзя. Главное в работе — конспиративность. Он, конечно, скажет «Пару» на следующий день, когда они сядут в трамвай номер четыре для очередной встречи в двенадцать пятнадцать, но радость придется скрыть. Радиограмму эту надо было бы передать «Журину»: он больше всех заслужил это. Но и этого делать нельзя. «Пар», разумеется, поделится радостью, если будет удобный случай, и с самым молодым сотрудником военной разведки Иваном Владковым, который по ночам снимает копии в секретной секции, собирает данные о штатах военного времени дивизии, пехотного полка и передает их Марусе, своей супруге, сестре Эмила Попова.

Маруся, младшая дочь старого коммуниста деда Николы, наверняка всплеснула бы руками от радости и запела бы «Алый мак», но нельзя. Она, может быть, посмотрит на себя в зеркало и прошепчет: «Ого! Я свое еще спою! Потом буду петь сколько захочу и что захочу».

И вероятно, если по радио прозвучит какой-нибудь из «ее» вальсов Глазунова, она настроит радио так, что жители квартала скажут: «О! Раз Маруся такая веселая, значит, произошло что-то очень, очень хорошее!» Какое имеет значение, что они ничего не знают о ее радости!

Доктор Пеев сидел с радиограммой в руке. Пламя пожирало бумажку. А он уже видел, как большое пламя постепенно разгорается и уничтожает фашизм. А убитые на фронтах? В родных горах? В тюрьмах? В концентрационных лагерях?

Он соберет всю свою многолетнюю силу и опыт. Какое же нужно раздуть пламя, чтобы сгорел весь ужас войны? Человек не знает, какой силой он обладает, какова его выносливость. Он проверит. Попытается использовать все — логику, ум, опыт. Те бегут от Москвы. Надо сделать так, чтобы они бежали до самого Берлина, до Рейна и бросились бы в его мутные воды. Деловой, трудолюбивый немецкий народ должен расправить плечи, увидеть, кто посылает его на бойню. Если он не найдет в себе сил, труд миллионов советских воинов поможет ему.

Доктор Пеев улыбался. Он вдруг увидел Мавзолей, нескончаемый поток людей перед входом, Москву-реку. Откуда-то оттуда отправляется на запад полк за полком.

В какой из них зачислили его? Когда война кончится, он снова поедет в Москву. Пройдет вдоль Кремлевской стены и остановится у Мавзолея. Там в стене покоится прах тех, кто погиб за революцию. Он отдаст им честь. Пеев вдруг почувствовал себя счастливым: если случайно он не доживет до того дня, сын его остановится перед Мавзолеем и будет гордиться тем, что имя отца — среди имен павших геройской смертью.

Бумажка превратилась в пепел. Доктор заторопился. Начинался новогодний праздник.

Доктор Делиус с трудом выносил Николу Гешева. Полицейский, неизвестно почему, брился редко и явно не любил воду. Воротнички его рубашек всегда были грязными. От волос и тела распространялся неприятный запах. Между тем именно этот человек и Костов были лучшими полицейскими царства. Но Гешев каким-то образом умудрялся затмевать его, Делиуса. Особенно при сложившейся обстановке.

Делиус чувствовал, что в Софии действует опытный советский разведчик.

На третьем совещании, происходившем на вилле Делиуса, хозяин дома распорядился:

— Господа, я хочу, чтобы советский разведчик был пойман! В противном случае буду считать, что болгарская полиция ни на что не годится!

Делиус был хозяином, Костов и Гешев — гостями. Делиус мог бы догадаться, что не коньяк «Метакса» доказывает гостеприимство. И еще, что это все-таки Болгария. Черт бы побрал ее, эту Болгарию. Но обидное «буду считать» могло означать для царя большие неприятности.

— Господин доктор, вы, в сущности, считаете болгарскую полицию ни к чему не пригодной, не так ли? — спросил вдруг Гешев. Но интересовался он только коньяком. Этот жадный немец не догадывался снова наполнить рюмки.

Делиус вспыхнул… и сам угодил в западню. Впрочем, Гешев не мог поступить иначе: нужно было, по крайней мере на некоторое время, забыть об ударе, направленном на него. А после этого доктору предстоит попытаться доказать, что огромный штаб его «метеорологов» принял участие в разгроме подпольщиков. Ветер гуляет в головах у этих «метеорологов». Что же касается грубой резни, то они умеют это устраивать. Карательные операции тоже по их части. Вообще для Гешева германская разведка — слепая, глухая, наделенная колоссальной ударной силой банда негодяев, умеющих чудесно рапортовать, допрашивать, но не способных вступить в противоборство с советской разведкой.

— Да! Я считаю, что болгарская полиция не в состоянии справиться с большевистской группой.

— Хорошо, господин доктор, — Гешев усмехнулся, и его глаза впервые за этот вечер оживились. — Я имею и моральное, и законное право, раз болгарская полиция никуда не годится, отказаться от выполнения этой задачи. С этого момента и впредь вы ищите группу. А я — нет. Не стану ее искать.

Доктор Делиус вышел из себя. Полковник Костов вскочил:

— Господин Гешев, полагаю, ничего подобного вы не можете позволить себе! Вам прикажут!

— А кто же, Костов, может мне запретить позволить себе? Фюрер запросит Бекерле: «Что за конфликт?» Бекерле спросит царя, тот — меня, Бекерле — доктора. Ха! Костов, пусть доктор Делиус продемонстрирует свое мастерство разведчика третьего рейха.

Гешев поднял два пальца к бровям и иронически улыбнулся. Через мгновение лицо его приобрело свинцовый оттенок, а глаза снова стали безжизненными. Он проговорил:

— Если речь идет о резне, то этой ночью я прикончу двоих. Нет троих. Но если в течение года вы не обнаружите русских шпионов, месяц спустя поймаю их лично я. К вашему сведению, в настоящий момент они меня не волнуют. И я не занимаюсь ими. Но если займусь, выдам их вам. А сейчас — работайте вы! Я же, господа, займусь своей черной работой! Ее мне хватает!

Уже на следующий день царь вызвал Гешева с намерением вышвырнуть его из полиции. Полковник Костов был доволен: этот тип действительно прикончил трех подследственных и, наверное, в самом деле не посмеет взяться за такую работу, как эта. С большевиками. Сейчас царю следовало бы дать ему от ворот поворот. И он обязательно это сделает.

Но Гешев вышел из дворца веселый: царь уже потерял способность говорить и мыслить. Врачу Ханджийскому пришлось сделать ему для успокоения инъекцию. Взволнованный царь поделился с ним:

— Уволить Гешева. Легко сказать. Но ведь он же самый верный мне человек! Моя опора! Что же я буду делать без него!

У выхода врач встретил полковника Костова. Остановился. Попросил сигарету. Потом заговорил:

— Знаете ли вы, как плохо действует Гешев на царя? У меня такое чувство, что он сильно влияет на него и не всегда в лучшую сторону.

Костов выругался и опустил голову.

В одиннадцать часов 2 апреля 1942 года «научно-техническая» служба немцев в Софии вторично дала свое заключение: в Софии работает несколько подпольных радиостанций. Но засечь места расположения радиостанций — дело трудное. Для этого нужно время и дополнительные радиопеленгаторные установки.

Заключение экспертов передали и Николе Гешеву. Он повертел бумажку в руках и потребовал, чтобы полицейский инспектор Любен Димитров принес ему доклад о результатах проверки 872 человек, проживающих в Софии (Дирекция полиции получила сигналы, что они, возможно, занимаются коммунистической деятельностью). Инспектор и Гешев до самого вечера мудрствовали над этим докладом. Просмотрели и «сигналы» тайных сотрудников. Выделили из списка примерно человек 100 — наиболее сомнительных. Гешев отдал распоряжение Любену Димитрову подготовить план проверки этих людей. На это дал всего три дня.

В списке фигурировало и имя доктора Александра Пеева, проживающего по улице Адольфа Гитлера в доме номер тридцать три. Папка со сведениями о докторе Пееве оказалась довольно увесистой. В отношении его уже дважды вносилось предложение об аресте, но министр внутренних дел и социального обеспечения не подписывал его. Симеон Бурев, известный миллионер и сторонник Гитлера, давал гарантию министру, утверждая, что хорошо знает Пеева, который является его личным адвокатом. Он заявлял, что уверен в его лояльности и в том, что доктор не занимается политической деятельностью.

Просмотрев все документы, шеф контрразведки потребовал, чтобы Любен Димитров ознакомился с мнениями остальных агентов из подведомственных отделению «А» учреждений.

Он освободил своего помощника только тогда, когда убедился, что в Дирекции уже распространилась молва: начальник Гешев действительно не занимается радиостанциями. Пусть «метеорологи» сами сделают хоть что-нибудь. Пусть РО доберется до русских разведчиков» — ведь РО всевидящий и всеслышащий.

Удар этот должен был наконец принести то, что в последнее время оспаривали у такого полицейского, как Гешев.

— Я нанесу удар в четырех направлениях. — Взгляд Гешева блуждал, а мысль пыталась предугадать все остальное. — Я должен победить этих большевиков. Борис должен убедиться в моем мастерстве. Я дам ему почувствовать, что без меня его убьют на второй же день. Это поможет мне погубить Костова, а Делиусу придется сдаться. Для меня это игра во имя власти, а может быть, и во имя крови. Судьба болгар — это я сам. Я еще стану всем в этом государстве. Всем.

В кабинете Гешева, в несгораемых сейфах, лежали папки с именами жертв. Он не подпускал к этим сейфам никого, даже первого своего помощника секретаря отделения Шарбанова. Это был его мирок ужасов, и он распоряжался в нем, довольный своей ролью инквизитора.

В своем рапорте от 23 апреля полицейский инспектор Любен Секлунов доносил начальнику отдела «А», что наблюдение в течение апреля 1942 года за доктором Александром Костадиновым Пеевым результатов не дало.

Между прочим Секлунов писал:

На рапорте Секлунова Гешев наложил следующую резолюцию:

Подобный рапорт Любен Секлунов представил и о пребывании Александра Пеева в городе Пловдиве со 2 по 6 мая 1942 года. Секлунов писал:

Разумеется, Пеев, знавший, что он находится под наблюдением полиции, не мог вести себя иначе. Кроме того, только в этой среде он мог получать сведения для советской военной разведки. Но это были люди проверенные, испытанные представители буржуазной власти и дворца в Болгарии, и это спасало Пеева в глазах полиции.

Советское военное командование продолжало проявлять большой интерес к Турции:

Пеев получил радиограмму из Москвы 15 февраля 1942 года. Янко Панайотов только что вернулся из Турции. Он привез радостные новости, которые доктор своевременно передал в Центр…

Пеев помнил желание Янко Панайотова любой ценой вырваться из заколдованного круга служения усталой, преступной, старой Европе. Новый день для него приближался с восходом этой странной, непонятной, могучей большевистской державы, которая, совершенно очевидно, несет миру нечто молодое, красивое, упоительно чистое, перспективное и новое.

Панайотов ездил взад-вперед из Турции в Египет и сумел уловить, а позже и установить с абсолютной точностью, что Турция не будет воевать на стороне Германии, что в Турции англичане обосновались так же, как немцы в Болгарии. Он сообщил подробности о дипломатических мерах, предпринимаемых Италией и Германией в Анкаре, о тактике английской дипломатии. Пеев неоднократно осведомлял Центр обо всем этом. Там знали источник информации и по своим каналам убеждались в том, что все в ней является правдой.

Дипломат привез много ценных данных из Швейцарии и Турции.

— Сашо, — начал Янко, — каждый на моем месте попытался бы получить компенсацию за риск. Я же прошу только одного: скажи мне, что, учитывая мои возможности, это единственное средство приобщиться к тому новому, что зарождается в мире. А благодарности… нет, не хочу…

В скором времени по пути в Токио (по просьбе Пеева) Янко Панайотов проехал через Советский Союз. Доктор попросил советских друзей помочь «Тану» в поездке: в связи с войной это представлялось делом трудным и весьма опасным. Дипломат успел повидаться с ответственными советскими товарищами в куйбышевской гостинице, где он остановился переночевать, перед тем как отправиться в Японию.

Иное положение дел, иной дух, иные настроения ощущались по всей стране. Известия главной ставки фюрера уже не сопровождались торжественными отрывками из симфоний Бетховена. Как-то, слушая Берлин, доктор Пеев всплеснул руками и, вскочив со стула, воскликнул:

— Пятая симфония Бетховена имеет эпиграф — «Удары судьбы»! Удары судьбы, Елизавета! Это как раз подходит Гитлеру!

И хотя армии Манштейна и Бека сумели добраться до Эльбруса, а клин Паулюса коснулся Сталинграда, события лета и осени свидетельствовали о том, что все это именно успехи, но не победы, что веерообразное наступление немецкой южной группы армий обречено на неудачу.

Ноябрь выявил истинную цену наступления и подтвердил предположение о начинающейся агонии гитлеровской Германии и о том, что инициатива безвозвратно вырвана из рук фюрера.