Передает «Боевой»

Борис замахал обеими руками.

— Гешев, чем же тогда можно оправдать твое старание? Ты не можешь ликвидировать коммунистов! Да, не можешь!

— Могу, ваше величество. Смог бы, если бы бездарные руководители не чинили мне препятствий, если бы хоть кто-нибудь прислушивался ко мне полтора года назад. Тогда я был готов отрубить голову ста тысячам… и исправить положение.

— А что же делать сейчас, Гешев?

— Ваше величество, мне удалось собрать более трехсот листовок с коммунистическими лозунгами, требованиями и даже с платформой их Отечественного фронта. Ваше величество, позвольте перейти к внешнеполитическому положению, и только после того, как я изложу вам свою позицию, представлю на ваше усмотрение свое мнение.

— Гешев, что ты думаешь о докладе моего министра иностранных дел? Тебе известен его последний доклад? Наступил удобный момент сбить спесь с этих господ министров.

— Как ему было выгодно, так он и лгал, ваше величество. Эти господа с громкими титулами думают прежде всего о себе и потом уже о том, выгодна ли вам их позиция. Япония, например, начала задыхаться на своих островах. Швеция требует с японцев доллары за бензин, который находится в их распоряжении в районе Тихого океана. Они не хотят японской валюты, и прежде всего расчетов на базе японского клиринга. А что все это значит? Что японская валюта не имеет никакого золотого покрытия и никакой перспективы. Возьмем русских, ваше величество: они приближаются к Харькову. А что вытекает из боев под Курском? Они еще продолжаются, и притом как? Весь вопрос в том, когда капитулируют немцы.

— Гешев, — царь говорил шепотом и пытался на ощупь найти свою рюмку на столе. — Гешев, ты не понимаешь, что ты говоришь!

— Ваше величество, стоит вопрос о том, будете ли вы царем и будет ли его высочество князь Симеон наследником вашего престола. Я много думаю об этом и потому так говорю. Скажу вам одну тайну, но до этого вернусь к началу нашего разговора, когда вы, ваше величество, соблаговолили спросить меня, что же делать. Вы лучше всех умеете хранить тайны.

Это соответствовало действительности. Гешев знал, что царь умеет хранить молчание. Царь помнил все, каждое слово, сказанное ему, и годами хранил в памяти тысячи и тысячи событий, разговоров, имен и дат. Гешев мог рассчитывать на его молчание: ведь если тот проговорится, он потеряет все.

— Гиммлер заявил на одном совещании в Баварских Альпах, ваше величество, вскоре после поражения под Сталинградом, что Германия уже побеждена. На этом совещании собрались все мои коллеги из отделов разведки рейха. Этот факт, ваше величество…

Борис закрыл лицо руками.

Полицейский был доволен: теперь из этого пластилина он будет лепить что пожелает.

— Ты… может быть, тоже лжешь, как все…

— Не смею, ваше величество. Спросите Бекерле, есть ли доля правды в моих словах, и сообщите ему, что узнали об этом от меня. Через сколько часов после этого вам сообщат, что нашли меня мертвым!

Борис кивнул головой:

— В таком случае…

— Я упомянул о докторе Пееве. Он лишь одно из звеньев в цепи. Игра крайне рискованна, ваше величество. Речь идет о том, чтобы я по всем линиям усилил борьбу против коммунистов и начал массовую чистку безо всякого суда. Враги царя до конца года должны найти себе могилу.

— По примеру Гитлера…

— Именно так, ваше величество. Вы оставили в живых Никифорова, но я и к нему могу «прислушаться», но только после того, как вытяну из него все, как вы приказали.

Борис оживился. Когда признавали его прозорливость, он всегда становился оптимистом:

— Так что же: оставить в живых и этого Пеева?

— Нет, ваше величество. Разрешите мне подготовить доклад, собрав материалы против тех генералов, которые мешают вам. Назревают события. Вы, наверное, почувствовали, что ваш высочайший тесть осматривается, что он начинает действовать, в сущности, против Муссолини. Разве Муссолини слабее господина… — Но вдруг не стал продолжать дальше. Еще не наступило время наносить удар Филову. Ведь он все еще крепился. И Гешев решил нанести первый удар по его престижу. Только с кого начать? С генерала Даскалова или Михова? Ведь сам господин Богдан Филов не случайно послал Янко Панайотова Пеева в Токио, хотя никогда сам не признается в этом.

— Ваше предложение, Гешев? — царь перешел на «вы».

Гешев улыбнулся: почувствовал, что побеждает.

— Ваше величество, теперь поздно доказывать верность Германии. Гитлеровская Германия здорово увязла. А мы должны сосредоточить свое внимание на укреплении внутреннего положения. Укреплять вашу власть.

— А что делать с коммунистами, Гешев?

— Ваше величество, это моя забота. Развяжите мне руки, предоставьте в мое распоряжение генерала Кочо Стоянова, и я к Новому году доложу вам, что коммунисты больше не существуют.

Борис велел позвать Костова. Позже потребовал к себе митрополита, а к концу дня и премьер-министра. К девяти часам вечера он остался наедине с царицей и примерно в десять пожелал видеть начальника ее охраны. Этот господин доложил высочайшим супругам известные ему и его коллегам факты о положении дел в Италии. Примерно в одиннадцать приехала княгиня Евдокия со свитой из двух дам и адъютанта. Борис упорно пытался сменить тему разговора. Но Евдокия снова и снова настаивала на своем. Она считала, что именно теперь самое время вызвать кризис кабинета министров. По ее мнению, в Болгарии существовал только один человек, рожденный стать ее спасителем и спасителем династии. Багрянов. А если положение станет непоправимым, Константин Муравиев.

Чтобы отделаться от мрачных мыслей, Борис стал пить коньяк рюмку за рюмкой. Около двенадцати он потерял сознание и его отнесли в спальню. Личный врач царя только пожал плечами: обычное состояние его величества. Завтра он снова будет бодрым. Немного кофе — и все будет в порядке.

— Никола Гешев!

Полицейский встал. Перед ним стоял его номинальный начальник Антон Козаров.

— Ты почему не уведомляешь меня, когда и зачем посещаешь царя?

— Потому что никто не обязывал меня делать это и потому что царь не спрашивает ни меня, ни тебя, с кем ему встречаться.

Козаров съежился:

— У тебя, я вижу, отличное настроение.

— И не настаивай, дорогой, на том, что ты начальник. Нет смысла. Твои интересы в другом месте, и ты не должен забывать об этом. Если будешь слушать меня и не будешь играть на моих нервах…

Козаров знал, что его собственное положение нестабильно, что он занимает политический пост, всегда ненадежный и всегда находящийся под угрозой.

— Уж не думаешь ли ты, что у меня мало сил?

— Сил у тебя много перед арестованными, мой шеф. — Гешев ухмылялся, дожидаясь, когда принесут кофе и папку с материалами следствия по группе «Боевого».

— Ты же знаешь, раз я сказал что-то, значит, у меня собраны по этому вопросу документы. У меня есть данные о твоих финансовых злоупотреблениях. Причем они настолько крупные, что тебе вряд ли удастся скрыть их. Я собрал данные о достаточно большом числе будто бы убитых партизан и о выдаче за их ликвидацию соответствующих наград разным полицейским, но этих полицейских нет ни в одном служебном списке, ни в одной ведомости.

Козаров пожал плечами:

— Ты способен на ужасные вещи.

— Однако я не допускаю ничего подобного по отношению к приятелям, если они смыслят кое-что. Давай-ка лучше будем с тобой помалкивать. Если поможешь мне, обещаю тебе, что ты останешься на своем посту до тех пор, пока сам не скажешь «не хочу больше». Приближается смутное время. Италия…

— Слышал. Чересчур уж откровенно. Канарис наверняка устроит какой-нибудь номер.

— Поздно. Виктор-Эммануил вступит в союз, если хочешь знать, даже с коммунистами.

— Что же тогда делать?

— Надо внимательно следить за тем, что делается у нас в стране, и действовать только в союзе с Борисом. Только с Борисом. Ты понял это? И в пользу Кочо Стоянова. Он один способен уничтожить партизан в горах. И вот еще что. В связи с доктором Пеевым я думаю…

Козаров барабанил пальцами по столу. Он понял одно: Гешев удостоился благоволения царя. Ну, конечно, в разное время разные люди могут понадобиться дворцу.

Они вызвали к себе подследственного доктора Пеева. Доктор напоминал скорее тень. Гешев показал ему на стул. В тот вечер он решил быть деликатным и внимательным.

— Садись, доктор. Думаю, что разговоров в подвалах уже хватит. Гестапо хорошо работает, не так ли?

Пеев уловил в голосе полицейского нотки торжества.

— Бесспорно.

— Я хотел, чтобы ты, доктор, повторил, что борешься только против немцев в нашей стране, а не против Болгарии.

— Да. Я могу повторить это много раз.

— А если это так, то из этого следует, что ты не враг официальной политической линии его величества.

— Да, если бы его величество не продал Болгарию гитлеровской Германии, если бы наша страна проводила политику мира. А наша родина находится на пороге катастрофы, причем по вине теперешнего правительства. Кроме того, я не могу гарантировать, что смирятся те, чьих сыновей именно его величество отправил на кладбище.

Козаров кипел от негодования. Гешев спросил:

— Ты согласился бы подписаться под тем, что борешься только против немцев, доктор?

Это была уловка.

— Но как я буду писать этими руками? Посмотрите, у меня нет ногтей.

Гешев рассмеялся:

— Ничего, ничего. Ты будешь диктовать, а машинистка будет писать. Потом как-нибудь распишешься.

Козаров онемел. С каких пор Гешев стал таким?

— Доктор, ты умен, а не видишь, что в политике выигрывает тот, кто поворачивает туда, куда дует сильный ветер.

Пеев почувствовал, что теряет силы. Неужели дворец задумывает провести операцию «отказа от союза с нацистами»? Это подорвало бы всю политическую систему. У партии уже есть силы, чтобы воспользоваться подобным срывом: она не упустила бы возможности подтолкнуть спускающихся вниз. Это позволило бы ей найти свое место и перепутать расчеты всех тех, кто и без того запутался в своих делах.

— Я продиктовал бы…

Машинка равномерно отстукивала текст. Гешев шептал Козарову:

— Только бы Борис не заварил какую-нибудь кашу. Если он ничего не напутает, мы с тобой наверху, а коммунистам — крышка. Кочо будет размахивать саблей, и никогда, пока светит солнце, большевикам не вступить в Болгарию.

Пеев стонал от боли, ставя свою подпись:

— Все. Я кончил.

Зазвонил телефон. Гешев поколебался: снимать ли трубку или нет. Посмотрел на Козарова. Потом все-таки снял.

— Алло, что стряслось, голубчик? — Гешев рассмеялся. Ударил себя по лбу и объявил: — Ему ничего. — Нажал кнопку звонка. Когда вошел полицейский, показал на Пеева. Потом жестом руки приказал подождать, пока он не кончит отдавать распоряжения. — Доктор, у меня есть хорошая новость для тебя: послезавтра ко мне приведут… кого бы ты думал? Эмила Попова.

Доктор Пеев опустил голову. Руки его безжизненно повисли. Полицейский потащил его по коридору.

В кабинет Гешева вошел агент Яначков и доложил о результатах наблюдения:

— Встреча Манола Божилова с женщиной состоялась на углу улицы Белчева и улицы Аспаруха точно в восемнадцать часов. Женщина оказалась Анной Рачевой, проживающей вместе с мужем в доме своего отца Димитра Неделчева Димитрова из села Ситово Силистринской околии, жителя Софии. Они живут на улице Антима в доме номер четырнадцать, в квартале Кирпичный завод. По сведениям Манола (я с ним разговаривал после встречи), это та самая женщина, которая укрывает Эмила Николова Попова.

Потом Гешев стал говорить о составе групп, которые должны возглавляться инспектором Любеном Гочевым Абаджиевым и Секлуновым, и потребовал, чтобы ему любой ценой доставили Эмила Николова Попова живым.

— Я хочу, чтобы его доставили лично ко мне. Он единственный человек, которому удалось посмеяться надо мной. Он действительно подготовил и осуществил побег самостоятельно. Я убежден, что даже Белина не знала о его намерениях, иначе она выдала бы себя.

Гешев отдавал распоряжения, а сам думал о том, что не группа Пеева волнует его; впрочем, теперь он будет заниматься ей по-настоящему, а кое-кого из этой группы использует для более существенных планов.

«Что я выиграю, если докажу, что генералы готовят переворот? А что я выиграю, если докажу, что они не готовят переворот? Не знаю. И никто этого не знает. Никто не знает, что думают наши военачальники. В таком случае человек должен придумать что-то, и если понадобится, создать видимость готовящегося переворота, а если это не потребуется, объявить, что его нет.

Гешев попытался допросить нескольких арестованных. Вспомнил об Иване Владкове. Ведь этот парень имел связи с доктором Пеевым.

В голове у Гешева созрел план.

— Садись, садись, Владков! — предлагал Гешев. Уже по тому, как он посмотрел на него и как предложил сесть, арестованный понял, что на сей раз все будет иначе.

— Благодарю, господин Гешев, — проговорил Владков, опускаясь на стул. В кабинете никого не было. Значит, разговор будет с глазу на глаз.

— Думаю, что никакие введения не нужны. Предполагаю, что тебе известны намерения высших военных кругов отдать отечество англо-американскому блоку. Эмил Попов не говорил тебе об этом? Ты расскажешь мне, что тебе известно.

Для Владкова это было чем-то новым. В ответ он только пожал плечами. Гешев заметил это и нахмурился. Если Владков действительно ничего не знает об этом, ему следует согласиться с этим и написать показания. Он даст Гешеву данные, которые потом подтвердят Эмил Попов и доктор Пеев.

— Владков, мне кое-что известно. Я хотел бы, чтобы ты написал об этом, а я организую твое спасение. Не позволю, чтобы тебя приговорили больше чем на пять-шесть лет. Посидишь в тюрьме год-два и выйдешь оттуда живым и здоровым.

— Что же я должен написать?

— Ничего особенного. О встрече Эмил а Попова и доктора Пеева с генералом Стойчевым и генералом Никифоровым. Потом об их встречах с генералом Марковым, генералом Лукашом и с командующим военно-воздушными силами. А также с людьми из советской дипломатической миссии в Софии. Для меня очень важно, чтобы ты подтвердил все это.

— Это будет звучать фальшиво, господин Гешев.

— Надеетесь, что Россия победит?

— Да, господин Гешев. С каждым днем становится все яснее, что фашизм будет побежден. И не потому, что мы мечтаем об этом, а потому, что боремся за это. Сотни офицеров понимают эту истину. Одни пока еще не находят в себе силы порвать с вами, другие скоро обретут эту силу, а третьи уже нашли. И готовится не переворот, господин Гешев. Мы противники фашистских методов действия. Мы готовим генеральный удар не только против царя. Мы готовим удар против всей государственной и политической системы в нашей стране во главе с его величеством. Вот и все, господин Гешев. А если господа генералы нам помогут, то есть произведут чистку в верхах до нас или параллельно с нами, это очень нам поможет. Благодарю вас за информацию, господин Гешев. Она вернула мне веру в то, что вы здорово ослабли. Так ведь, господин Гешев?

Полицейский нервно расхаживал по ковру. Неожиданно остановился перед арестованным. Кулаком приподнял его подбородок:

— Ты мне лекций не читай, я в этих делах разбираюсь не хуже тебя. Только этому не бывать. Сейчас ты будешь писать под мою диктовку. Потом подпишешь.

Владков знал, что́ его ждет в ближайшие минуты, и тем не менее улыбался. Помолчав, сказал:

— Вы так и не поняли, что я за человек, господин Гешев. Я могу написать только правду. Другого не могу. Зачем же тогда вам мучиться понапрасну?

Гешев ухмылялся:

— Разве только я мучаюсь? А ты не мучаешься?

— Вы избиваете меня. Ломаете кости. И думаете, что это что-то значит? Даже если вы будете жечь меня раскаленным железом, это ничего не изменит. Истина останется истиной.

— Ты говоришь, что генералы помогли бы вам? Так-так. — Гешев отпустил Владкова и быстро сел за свой письменный стол. Нажал на кнопку звонка. Вошел полицейский.

— Этого господина отведите в камеру. И чтобы его больше не трогали. Он стал помогать мне. Давайте ему улучшенное питание и какие-нибудь книжки, чтобы человеку было чем заняться.

Потрясенный Владков молчал.

Значит, вместо побоев Гешев решил скомпрометировать его перед товарищами.

Полицейский вел его по коридору и громко рассказывал дежурным, сидевшим на стульях перед камерами:

— Поумнел малыш. Теперь ему не надо будет снова проходить через все испытания. И потребовалось-то всего-навсего сказать несколько фраз. Мы сразу станем для него вместо матери и отца.

«Как бороться с этим?» — думал Владков.

Гешев допрашивал арестованных офицеров. Просмотрел документацию по делу генерала Заимова. Материалы нескольких дознаний в 1-м и 6-м пехотных полках, следствия по делу арестованных младших кандидатов в офицеры из артиллерийской школы и из 1-го инженерного полка. Дело двигалось, но не так быстро, как ему хотелось. Ведь он старался отыскать самое существенное и поэтому старательно просматривал каждый документ.

Когда Гешев просмотрел личные дела более чем восьмидесяти заподозренных офицеров, перед ним возникла безрадостная картина, А такой полицейский, как он, понимал, что, если арестовываешь двоих, это означает, что на свободе остаются пятеро неуличенных или незаподозренных. Что же вдохновляет господ, чьи плечи украшают звездочки, подаренные царем? Ответ был прост: Советский Союз и партия, которую он знал лучше всех в царстве.

Арестованные и неарестованные господа офицеры не знали о страхе царя перед военным переворотом. Они не знали, что полицейский выполняет поручение Бориса, который после разоблачения Пеева и его заместителя генерала Никифорова потерял сон. Все ночи напролет царь ходил из угла в угол. Пил. И тем не менее в показаниях арестованных содержались чересчур точные данные о «покорности» высшего командного состава армии.

Гешев еще не подготовился к докладу царю, когда дежурный полицейский доложил, что полковник Костов, начальник РО, хочет зайти к нему.

Гешев приказал немедленно провести полковника к нему в рабочий кабинет. Протянул ему руку, но со стула не встал. Костов обратил внимание на то, что Гешев в последнее время стал чего-то бояться: в коридоре его охраняли двое полицейских, а на каждом этаже лестницы стояли часовые. Не ускользнули от его взгляда и двое в гражданской одежде. Наверное, это были люди из тайной полиции Дирекции, из доверенных людей Гешева или самого директора. Важно то, что ни одного, ни другого он не знал, поэтому постарался запомнить их лица.

— Садитесь, господин полковник. Как видите, я пытаюсь работать. Хотел написать кое-что. Народ должен знать, что я думаю о его будущем, в то время как другие роют могилу царю и заодно мне. Садитесь, господин Костов. Слушаю вас.

— Гешев, я пришел к тебе, так сказать, и по личному, и по общим делам. Думаю, что не огорчу тебя, если сообщу следующее: один из моих подчиненных доложил, что у еврейских семейств во Фракии и Македонии изъяли большое количество денег, ценностей, серебра и золота.

Гешев грыз кончик своей ручки. Пристально всматривался в глаза полковника, пытаясь отгадать его мысли. Соблазнительное дельце: они поделят добычу, и дело с концом! Ему не хотелось отказывать Костову.

— Господин Костов, сколько твоих подчиненных знают об этих деньгах? Конфискованы ли они? Может быть, кое-кому надо дать, чтобы заткнуть рот. Остальное легко. Разделим их, и все. Потом переведем в Швейцарский банк.

— Договорились, господин Гешев. Я организую доставку денег и золота. Раз мы заодно, никто не разоблачит нас. Ведь разведка и контрразведка в наших руках.

— Действуйте, Костов, так, чтобы никто не смог подкопаться. Если кто-нибудь попытается нам помешать, мы примем меры. Мы же боремся, укрепляем власть царя. И если завтра случится что-нибудь… Ведь красные стали продвигаться на Запад.

— Гешев, я давно думал об этом, но, по правде сказать, боялся…

Гешев махнул рукой и весело сказал:

— Раньше было нельзя, а теперь можно!

Гешев попросил второй аудиенции у царя.

Борис приказал привезти полицейского в его собственной, царской машине, подаренной ему фирмой «Мерседес-Бенц», и сразу ввести к нему в кабинет.

— Садитесь, Гешев, садитесь!

— Ваше величество, я просмотрел огромное количество документов, и это позволило мне аргументировать свою точку зрения. Я буду очень доволен, если материалы, которые я принес, пригодятся вам. Думаю, что не огорчу вас, ваше величество, если сообщу, что генералитет, как и всегда, мало командует и много разглагольствует на политические темы. В таком случае он становится угрозой для государя.

Ваше величество, генералы не объединены в союз. О заговоре и речи не шло. Нет данных и о попытках устроить переворот. В ходе допросов я узнал, что генерал Стойчев, например, отменяет приказы РО об аресте офицеров и солдат. Он всем говорит: «Мать Россия и мы, неблагодарные». Генерал Марков считает, что германофильство — предательство, а Россия, даже большевистская Россия — истинный союзник Болгарии. А генерал…

— Остановитесь, Гешев! Вы утверждаете, что заговора нет, и в то же время генералы не одобряют моей линии поведения. Как это понять?

— Это все равно, что заговор, ваше величество. Даже нечто более опасное. Если бы они объединились в союз или если бы договорились о чем-нибудь, я узнал бы об этом и проинформировал вас, а вы пресекли бы все попытки. А при теперешнем положении ничего нельзя сделать. Прямо-таки мина с часовым механизмом. Слышу тиканье часов, но не знаю, в котором часу мина должна взорваться.

Царь закрыл глаза.

— Ваше величество, я могу предложить нечто очень простое и эффективное. Один генерал и один полицейский начальник готовы служить вам до последнего дыхания…

Царь махнул рукой и произнес:

— Знаю, о ком идет речь. Догадываюсь и о ваших планах. Согласен с вами, но пока еще рано. Ведь часовой механизм еще работает.

Гешев хотел проверить, что думает РО о генералах и как бы реагировал этот всемогущий армейский отдел на сообщение о ненадежности генералитета.

Он нашел повод: показания генерала Никифорова. Вызвал к себе Костова: решил поделиться с ним опасениями в связи с тем, что освобожденный генерал подготавливает какую-то операцию в главной ставке армии.

Костов пришел злой и усталый. Он запутался в каких-то чересчур деликатных для такого грубого человека, как он, делах. Речь шла о женщине. Ему нужно каким-то образом выйти сухим из воды. В противном случае все могло кончиться грандиозным скандалом. К своему дню рождения его величество обычно повышало военных в чинах. Генералы Русев и Михов согласились представить его к повышению. Впрочем, никакая любовная история не остановила бы царя, но в данном случае дело касалось дочери министра, супруги одного из высших чиновников. А Борис ценил и супруга, и отца этой женщины.

— Садись, полковник, — пригласил Гешев. — Садись, хочу поделиться с тобой своими опасениями! Нет ли у тебя желания поработать с генералом Никифоровым, хотя он и «на свободе»? У меня такое чувство, что он заинтересует тебя больше, чем меня.

— Хорошо, благодарю. — Костов побледнел.

Они ненавидели друг друга. И в то же время сознавали, что служебные интересы сближают их в какой-то степени, что их ждет одна и та же судьба, если, не дай бог, коммунисты хоть на один день придут к власти. Они мешали друг другу, но не в работе, а при дележе добычи, а служба приносила им немалую прибыль. И они не раз делили ее между собой. «Прижимали» не одного и не двух человек, а потом пытались перехитрить друг друга.

— Послушай, полковник, я готов даже отблагодарить тебя, если ты согласишься хоть раз не подставлять мне ножку.

Гешев играл с азартом. Чувствовал, что Костов сейчас не в форме. Полковник не слышал, что ему говорили. Его ухо уловило только слова «готов отблагодарить». Гешев открыл ящик стола, взял пачку банкнот по тысяче левов и протянул ее полковнику.

— Бери, бери…

Костов слабо улыбнулся и заметил:

— Ты зря кошелек не раскрываешь.

— Послушай, Костов, как внушить царю, что напрасные обвинения против генерала Даскалова и генерала Лукаша просто вредны. От этого будет зависеть, куда мы приведем новую линию в политике Болгарии.

— Эти генералы не имеют ничего против его величества. Я сделаю все необходимое.

— Поэтому-то я и решил сделать тебе приятное. Боюсь, как бы дворец не запутал все. А то ведь возьмет да и заставит меня сосредоточить свои усилия против наших людей, и получится так, что мы прозеваем коммунистов.

Прошло два дня. Гешев самодовольно потирал руки. Лулчев и один из частных детективов государя сообщили ему о провале Костова. Тот пытался уверить царя в лояльности генералитета. Но все его старания только усилили страх у царя, и он выгнал Костова. Теперь Гешев мог радоваться: соперник избрал ошибочный ход. И все это он сделал за какие-то сто тысяч! Чтобы кончить игру, Гешев сказал Костову, что при разговоре на ту же тему царь выгнал и его.

Костов и поверил и не поверил, но Делиус сразу уловил суть игры Гешева. Он попытался доказать царю, что оба лгут, но Борис знал точку зрения адмирала Канариса и его оценку качеств полицейского. Царь только пожал плечами и печально улыбнулся:

— Уж болгар-то я как-нибудь знаю! Раз богомильство[17] зародилось здесь, раз за пятьсот лет рабства семьдесят раз вспыхивали восстания… Как же мне согласиться, что болгарин в состоянии терпеть и не смотреть исподлобья на своего хозяина? Даже самые верные мне люди перестают быть верными, когда им представляется случай изменить мне.

Доктор Делиус развел руками:

— Ваше величество, надеюсь, вам удастся справиться с ними.

Царь встал. Ему не хотелось выгонять доктора: ведь он немец, то есть друг на все случаи жизни.

— Господин Вагнер, я боюсь всех моих генералов. Даже Даскалова и Лукаша. Боюсь каждого из них в отдельности, потому что они получили одинаковое воспитание с этими вашими, как их там… Пеевым, Никифоровым… Что им стоит сделать шаг влево или вправо! Господин Вагнер, вы должны правильно ориентировать меня. Я готов произвести некоторых подпоручиков в генералы и доверить им армию, чтобы избавиться от всех этих кошмаров!

Доктор Делиус поклонился:

— Постараюсь, ваше величество.

Находясь в кабинете Гешева, доктор Делиус сквозь зубы процедил:

— Гешев, я постараюсь доказать тебе, что ты слишком высоко метишь. Доктор Пеев стал исходным пунктом для чересчур многих комбинаций. Запутавшись во всех этих ходах и комбинациях, ты совсем забыл о самом докторе Пееве. Ты делаешь все возможное, чтобы поссорить генералитет с царем и создать во дворце атмосферу недоверия.

Гешев взорвался:

— Ты меня не запугивай! Канарис придерживается другого мнения. Это во-первых, а во-вторых, атмосферу недоверия создают другие. Твоим «метеорологам» удалось с помощью сводок пустить тебе пыль в глаза!

Делиус похолодел. Закашлялся. Злоба и обида душили его. Какое-то ничтожество смело обидеть его, Вагнера.

Подняв руку, чтобы ударить Гешева, он крикнул ему прямо в лицо:

— Унтерменш!

— Послушай, Вагнер, твой фюрер уходит с арены вместе со своими юберменшами[18]. А теперь вот что: поучись разведке у доктора Пеева, если хочешь, чтобы твое пребывание в Болгарии принесло хоть какую-то пользу! Создавай агентуру. В остальное не вмешивайся — получишь по рукам.

Делиус, пошатываясь, вышел из кабинета Гешева. Ну это уже чересчур! Что и говорить, полицейский нанес ему удар в слабое место.

— Да, агентура. С этим действительно можно справиться. А Борис — последняя моя забота. Да-да. Борис пойдет туда, куда его толкает страх. И все же Гешев почти немец.

Остались невыясненными подозрения относительно генералов из главных штабов действующих 2-й и 4-й армий. Осталось недоверие к действиям высших военачальников, командиров некоторых дивизий и полков. Остался невыясненным вопрос: действительно ли только Никифоров и Заимов русофилы.

Костов всячески пытался доказать невиновность генералов. Гешев же методично, каждый день понемногу, собирал данные о неблагонадежности высшего командного состава. И когда ему удалось встретиться с царем, доложил ему буквально в нескольких словах:

— Ваше величество, если кто-нибудь попытается уверить вас в том, что у нас есть генералы, то только для того, чтобы усыпить ваше внимание.

Борис приказал Гешеву подобрать людей для дополнительной охраны.

— Благодарю вас, ваше величество, за доверие. Пока я жив, можете не беспокоиться за себя, за корону, за престолонаследника…

Он знал, что находится на пороге самой большой своей победы.

Хозяин дома — бай Димитр Неделчев, хозяйка — Стоянка. Анна Рачева — их дочь.

Гости: Эмил Марков и Эмил Попов.

Петров день. Никто здесь не верил в бога и в его ключника из рая. Но хозяйка и хозяин верили, что ключи от реального рая находятся в руках таких парней, как эти двое: больной Эмил Попов и здоровый, жизнерадостный Эмил Марков. Анна чем-то очень напоминала тех сильных добрых женщин (героинь сказок о гайдуках), которые на зеленой мураве перевязывают раненых богатырей.

В Петров день полагается есть цыпленка. Стоянка позаботилась, чтобы все было, как в настоящем болгарском доме. И чтобы за ужином всего хватило этим добрым и смелым людям. Страшные ветры, если они повеют, поднимут высоко-высоко самых сильных и самых честных.

Бай Димитр встревожился, когда Анна рассказала, что Манол пришел на встречу, как говорится, с пустыми руками, не принес материалов, которые у него просили. Эмил Попов посмотрел куда-то в пространство и сказал:

— Думаю, надо изолировать этого Манола.

Бай Димитр интуитивно почему-то не доверял человеку, которого звали Манолом Божиловым.

Стоянка накрывала на стол, а бай Димитр под предлогом, что у него заболела нога и он должен поразмяться, вышел во двор. Посмотрел на улочку с загадочными тенями, на небо с едва заметными летними звездами. Прислушался. Успокоившись, пошел в дом. Стоянка приглашала гостей к столу. Она пристально смотрела на свою Анну, и глаза ее наполнились слезами: ей бы любить, громко смеяться, бегать по траве под солнцем. Разве для пистолета созданы, эти пальчики?

— Садись, доченька, садись рядом с отцом, чтобы он не старел.

— Садись, Эмил! Садись и ты, Эмил!

Марков с умилением смотрел на Стоянку. Как быстро стареют наши женщины! Стоянке нет еще и пятидесяти пяти, а она уже похожа на седовласую библейскую старуху. Бай Димитру скоро шестьдесят, а он так отяжелел, словно ему все сто. Но это понятно. Ведь эти люди выносят на своих плечах страдания и тяготы, которые приносит борьба.

Попов сидел рядом с Анной и улыбался. Сборка шести радиостанций не такое уж большое дело. Но если придет подтверждение из Москвы и «Пар» снова сядет за ключ — вот это будет дело.

За ужином все оживленно разговаривали.

— Соли посыпь на крылышко, сынок, без соли оно не такое вкусное, — говорила Стоянка.

— Выпили бы, но раз сказали, что нельзя…

— Ну, будьте здоровы! — Эмил Марков поднял ладонь, сложенную в виде ковшика. — На сей раз хватит, бай Димитр. Если хочешь знать, наши продвигаются вперед со средней скоростью тридцать километров в сутки. Возьми карту и измерь расстояние от Харькова до Берлина, потом раздели на тридцать километров. Выходит, что к марту будущего года Берлин падет.

— Аминь… — Стоянка подняла руку, чтобы перекреститься, но, заметив свирепый взгляд мужа, смущенно опустила голову.

— А немцы видели Москву в свои бинокли, — с улыбкой проговорил Марков, разрезая грушу. — Видели. А их командование выясняло у вояк, где бы они хотели получить имение. Под Москвой, под Киевом или под Ленинградом? Сколько им нужно для хозяйства рабочих из местного населения. Но я не боялся за исход войны, потому что знал силу Советского Союза.

Бай Димитр обтер лицо платком и сказал:

— После таких слов хочется петь.

И тихим дрожащим голосом он запел:

Ужин затянулся.

Себе и бай Димитру Анна постелила на полу, а Эмилов устроила в спальне. Среди ночи бай Димитр проснулся, оделся и вышел на улицу. Тишина. Вокруг — ни души. Он походил по двору минут десять и снова лег спать.

Ровно в два часа ночи дверь в прихожую с шумом раскрылась и осталась висеть на одной петле. Бай Димитр вскочил. Перед ним стоял полицейский по прозвищу «Бык» с двумя пистолетами в руках. За ним показался агент-убийца Любен Секлунов — самая верная ищейка Гешева. Агент ударом ноги распахнул дверь в маленькую комнату. Третий агент открыл дверь в большую комнату — и в тот же миг раздался выстрел.

Секлунов пошатнулся и рухнул на пол. «Бык» выстрелил несколько раз подряд. Прихожая наполнилась дымом. Раздались выстрелы и в маленькой комнате, но потом все стихло. В окно влезли полицейские. Послышался шум. Потом крик:

— Готово, господин Секлунов!

«Бык» перевернул тело Секлунова на спину.

— Господин Секлунов убит. Еще есть убитые?

— Эмил Марков убит, господин старший!

Руководитель группы полицейских — агент Любен Абаджиев — приказал надеть на арестованных наручники.

Он уже не думал об арестованных: они в его руках. Не думал и о неприятностях: ведь Эмила Маркова надо было доставить живым. Кто же застрелил его? А Секлунов мертв. Абаджиев задрожал от страха: представил себе лицо Гешева, когда тот узнает, что его любимец мертв. Поручив другим заниматься обыском, он пошел звонить. Набрал номер Гешева и рассказал ему обо всем. В трубке послышалось резкое, как удар хлыста, и очень характерное для Гешева:

— Ну ничего.

— Такой успех, господин Делиус, нельзя замалчивать. Надо повышать моральный дух личного состава Дирекции полиции и ваших сотрудников. Собственно говоря, ликвидация пиратской радиостанции — наша совместная заслуга, а не заслуга одного Гешева.

Доктор Делиус уловил в голосе Антона Козарова нотки искренности. Он не допускал мысли, что главный начальник полиции в Болгарии в данный момент да и в будущем действует и будет действовать как частный агент всемогущего начальника отдела «А», подведомственного ему, Козарову.

— Я бы принял приглашение, господа, но при условии, что обстановка не окажется кабацкой и приглашенные будут не из рядового состава.

Козаров и Абаджиев переглянулись:

— Господин доктор, кажется, ресторан «Болгария» — заведение отнюдь не второго сорта.

Немец поднял бровь и произнес:

— Значит, вы цените своих людей, если приглашаете их в этот райский уголок, где так приятно можно провести время. Благодарю, господа, только не знаю, какой чин у младшего из приглашенных, чтобы решить, в каком чине должен быть младший в моей группе.

Козаров пожал плечами:

— Майор, господин Делиус.

Хозяин проводил гостей. Потом пошел к себе в кабинет. Сел, обхватив голову руками. Что происходит в Болгарии? Директор полиции превратился в младшего адъютанта, который развозит приглашения на банкет. Неужели банкет будет на таком высоком уровне, что лично он должен заниматься приглашениями? В сущности, приход Козарова надо воспринимать как попытку наладить отношения, испортившиеся из-за неудач «метеорологов» и из-за оскорбительного поведения Гешева. Начальник отдела «А» имел нахальство через голову своего начальника Козарова, через его, Делиуса, голову, через голову министра Габровского доложить Канарису:

Телефонный разговор, старательно записанный «метеорологом», специалистом по подслушиванию, закончился страшной фразой, которую доктор Делиус воспринял как личное оскорбление:

И вот теперь приглашение на банкет в ресторан «Болгария». Банкет для старших офицеров. И он должен идти туда в качестве подчиненного единственного немца в Болгарии, этого малокультурного, нечистоплотного, пропахшего потом и кровью Гешева.

«Надо было убрать его два года назад. Теперь он пошел в гору». — Делиус понял, что разговаривает вслух. Попытался улыбнуться секретарше, просунувшей в дверь свою белокурую голову.

— Прошу вас, сообщите господам старшим офицерам нашего института о банкете сегодня вечером в ресторане «Болгария». Явиться в официальных вечерних костюмах. Вы могли бы прийти на банкет?

Секретарша вытаращила глаза: герр Делиус никогда не был так любезен по отношению к ней. Он, казалось, даже не замечал ее существования. А она ведь далеко не уродлива. И к тому же ее награждали еще в гитлерюгенде.

— Большое спасибо.

— Будьте добры, принесите коньяк, сигареты и две рюмки.

Секретарша не верила. Такое счастье: начальник обратил на нее внимание! А ведь она и не мечтала о большем.

Она села рядом с ним. Наполнила рюмки. Посмотрела ему в глаза.

— Послушайте, милая, я расстроен. Извините, что я не очень внимателен.

— Прошу вас, господин…

— Можете без титулов. Видите ли, мы с вами находимся словно на дне кратера. Над головой у нас тонкая пленка. И эта ненадежная броня в руках у варвара Гешева!

Зазвонил телефон.

Делиус снял трубку и передал ее секретарше.

— Бюро доктора Делиуса! Дежурный секретарь слушает. Берлин?

Доктор взял трубку. Звонил какой-то Верк из полицейпрезидиума в Берлине. Этот господин хотел знать — такая бестактность! — есть ли в протоколах показаний доктора Пеева какие-либо признания о Периклиеве.

— Я ничего не знаю по данному вопросу! — орал Делиус — И никто не давал вам права спрашивать о подобных вещах по этому телефону, к которому можно подключиться!

Берлин замолк на секунду, но потом снова послышался голос Верка:

— Если ничего нет, я предложу освободить этого Периклиева. По-моему, у него все чисто.

— С подобных тупиц надо снимать штаны и всыпать им как следует, а потом отправлять их в штрафной батальон на Восточный фронт.

— Отправьте Гешеву зашифрованную телеграмму с запросом. В Софию. В Дирекцию полиции.

Берлин замолк, и через десять секунд Верк заговорил снова:

— Понятно. Но мне приказали узнать по телефону.

Делиус в ярости бросил трубку. Вынул вилку аппарата из штепселя.

— Фрейлейн Элиза, не могли бы вы сделать мне одну услугу? Неслужебного порядка.

— Всегда!

— Хорошо. Тогда закройте входную дверь виллы на ключ.

Он направился в спальню, чувствуя, что вместе с этой историей доктора Пеева кончается его спокойная жизнь. Что из того, что группа Пеева раскрыта и обезврежена! Ведь таких групп не перечесть.

— Милая, Болгарию придется покинуть. И мне и вам. Вы не поехали бы со мной в Варну?

Антон Козаров сидел напротив полковника Брукмана.

— Имею честь заявить вам, господин полковник, что торжество состоится в ресторане «Болгария». На него приглашены только те, кто имеет чин не меньше инспектора и майора. Возможно, прибудет господин министр. Наверняка будет присутствовать кто-нибудь из адъютантов его величества.

Фон Брукман вертел в руках нож для разрезания книг.

— Торжествуете по поводу поимки группы доктора Пеева?

— У нас есть для этого основания, господин полковник.

— Это верно. Боюсь только одного, господин полковник. Как вы сохраните в тайно от нейтральных корреспондентов европейских газет тот факт, что военный атташе рейха ест и пьет вместе с представителями полицейских властей в Болгарии? Или вы считаете, что эта демонстрация явится бальзамом для фюрера? Выражением неразрывности нашего союза?

— Если мы найдем, что данный корреспондент нескромен, мы попридержим его немного, а когда его корреспонденция устареет, он сам откажется ее передавать. Да можно и испортить телефоны и телеграф.

— Козаров, вы плохой полицейский. Борис прячется за спину Йоанны. Думаю, что вы должны дать Гешеву возможность внушать его величеству некоторые вещи, потому что мы уже не в состоянии делать это.

Все прояснилось в глазах начальника полиции. Значит, гестапо, абвер, СС и всевозможные секции, отделы и группы имперской разведки больше всего и прежде всего ценят Гешева, раз считают его достаточно сильным, чтобы оказать влияние на дворец.

— Думаю, что Гешев уже приступил к работе. В его лице Болгария дает гарантию того, что она не порвет с рейхом и будет воевать вместе с вами до победы.

У фон Брукмана сверкнули глаза. Он был толст. Дышал тяжело. Приход Козарова неожиданно предоставил ему возможность начать самый важный разговор. Разговор, который придется вести не только с ним. Но пока только с этим человеком, который явно проверяет что-то, раз он опустился до роли адъютанта, сообщающего дни и часы банкетов.

— Господин Козаров, теперь самое время доказать истинный смысл слова «сотрудничество». Да, этот сорок третий год — год испытаний, проверки.

— И я так думаю.

— Я принимаю приглашение на банкет, даже если вы не пригласили ни одного из господ адъютантов и советников его величества. Но при условии, что мы с вами договоримся о…

Козаров поднял указательный палец и спросил:

— О чем?

— О сохранении в тайне того, о чем мы с вами будем говорить. Гарантии я вам представлю тотчас же. — Фон Брукман встал и пошел к письменному столу. Достал оттуда несгораемый ящичек-коробку, внимательно просмотрел, что в ней находится, потом протянул гостю книжечку. Когда Козаров взял ее, он объяснил: — Этот вклад в Банк де Лозан может гарантировать вам и вашим внукам спокойную жизнь. Сберегательная книжка не подписана. Вы получите ее только после того, как я получу ваши уверения, что вы представите нужные мне данные и что они будут абсолютно точны.

Козаров только моргал глазами.

— Почему же в Лозаннский банк, а не в Венский?

— А потому что мы проиграли войну из-за этого сумасшедшего ефрейтора! — пропищал фон Брукман и тяжело опустился в кресло.

Козаров с трудом перевел дух.

— А вместе с нами пропадете и вы, господин Козаров! Так что или сотрудничество, или… А все так называемые наши люди в вашем царстве — мертвые души. Вы и Гешев…

— Согласен безо всяких оговорок, господин Брукман. Итак, я должен представить доказательства…

— Во-первых, вы будете осведомлять меня о том, что замышляют во дворце… и имеют ли место настроения против нас.

Неужели у фон Брукмана нет своих агентов во дворце? Разве кто-нибудь терпел бы британского агента Любомира Лулчева, если бы Лулчев не был и агентом гестапо? Тогда что же все это означает? Это уловка или всего-навсего беспомощность?

— Во-вторых: я хочу знать, готовятся ли военные поддержать царя, если он попытается… Ведь лично Борис никогда не предпринял бы никаких шагов против нас, если бы его не окружали такие разные люди.

— Разумеется. — Козаров уже знал и вторую тайну немецкого военного атташе: удар, нанесенный Заимовым в прошлом году и Никифоровым в этом, исчерпал доверие немцев к болгарским генералам. — Я даже сделал бы вам список опасных генералов, которых необходимо сместить.

Фон Брукман протянул руку:

— Я приду, господин Козаров. Приду и приведу с собой господина Бекерле. Это я гарантирую. И мне будет приятно, если найдутся корреспонденты нейтральных стран и газет, которые разнесут по всей Европе весть о том, что мы еще крепче, чем раньше, связаны друг с другом. Да, господин директор. — Помолчав немного, чтобы обдумать, надо ли признаваться в чем-то еще более страшном для болгарина, резким голосом проговорил: — Спасение болгарской короны не гарантирует вам наше покровительство завтра, когда вам придется жить в эмиграции. Потому что, если вы останетесь здесь, корона, которой вы не верны ныне, не сможет, просто не сможет, спасти ваши головы. Царь будет занят спасением собственной головы. А без головы кому нужна корона?

Козаров вышел из кабинета фон Брукмана ошеломленным. Он шел как пьяный. Следовавшие за ним агенты охраны переглядывались: начальство с трудом держится на ногах, а ничего вроде бы не было выпито. Интересно, за что ему дали взбучку?

Война окончена. Окончена ли? Возможно, это вопрос месяцев, пока у дивизий рейха есть еще кое-какое пополнение, пока у них есть еще хоть какой-то оперативный простор для отступления. Воина должна окончиться только тогда, когда в Болгарии не останется ни одного живого коммуниста. К этому сводилось предложение фон Брукмана. Именно в этом смысле нужно понимать чековую книжку на многие тысячи американских долларов и желание немца прийти на банкет. Просто ему хочется увидеть собственными глазами тех, кому он доверяет отныне и впредь самую важную миссию гитлеровской полиции в Болгарии. Неужели положение настолько серьезно? А тайное оружие? Блеф, разумеется.

— Завтра соберу областных директоров и областных начальников полиции и шкуру с них сдеру, на медленном огне пытать их буду. Соберу офицеров жандармских батальонов до подпоручика включительно и, как удар хлыстом, брошу им в морды… Пятнадцать тысяч партизан в горах, а они со своими восемью дивизиями ничего не могут сделать. — Он обернулся. Ему показалось, что кто-то кричит. Но это кричал в нем страх. Мозг сверлила мысль: «А что же, черт побери, нас ждет?» Иными словами, нельзя допустить, чтобы царь вдруг повернул куда-нибудь, нельзя допустить, чтобы Болгария порвала с осью. А кто же в таком случае будет командовать армией? Махов? Даскалов? Марков? Стойчев?

Ему вдруг захотелось, чтобы нашелся кто-нибудь, кто застрелил бы Бориса. А что случится, если он все-таки останется? Ах да, здесь расположатся британские дивизии. Установится какая-нибудь демократия, направленная против большевистской России, то есть то же самое, что у нас сейчас, но уже не под маркой союза с осью. И все же у Бориса есть кое-какие преимущества по сравнению с любым другим, кто занял бы его место, потому что он был, есть и останется верен Германии независимо от того, кто ею управляет! Даже когда царь старается лавировать, он делает это по требованию Германии. А если его не станет? Дивизии отправятся на Восточный фронт. Боже! Как довезут их до фронта господа офицеры, если только в 19-м полку, пострадавшем от большевистской заразы меньше всего, уже дезертировало восемь человек, причем когда полк размещался в Разграде!

Торжественный банкет, названный товарищеской встречей, устроили, что называется, по всем правилам.

Антон Козаров распорядился, чтобы триста тысяч левов наградных за убитого Эмила Маркова, обещанных лично министром внутренних дел, разделили между непосредственными участниками операции по задержанию Эмила Попова и Эмила Маркова, причем одну треть отдали лично Гешеву. Семье убитого агента Секлунова отдельно отпустили какую-то сумму, кажется, пятьдесят или семьдесят пять тысяч левов. Гешев не соглашался делить на несколько человек эти триста тысяч.

— Если бы Секлунов не сделал эту глупость и не полез перед «Быком», сидел бы сейчас с нами.

Приглашенных предупредили, что явиться надо в вечернем костюме при галстуке.

В зале было сравнительно прохладно. Столы расставили в форме буквы «П». На стену повесили огромную икону с ликом святого архангела Михаила — покровителя полиции и портрет его величества царя Бориса в форме генерала полиции. И все. Козаров, правда, пытался развесить бумажные гирлянды. Управляющий рестораном хлопал себя по лбу и говорил, пытаясь разубедить Козарова:

— Ресторан «Болгария» не парикмахерская, господин Козаров! Немцы повернутся и уйдут, если увидят эти гирлянды!

— Да что с них взять — никакого вкуса!

Козаров заторопился узнать, кто из приглашенных высокопоставленных лиц явится на банкет. Директор полиции действовал, имея двух попечителей: фон Брукмана и невидимого Николу Гешева. Гешев хотел, чтобы Козаров сел рядом с доктором Делиусом. Тем самым удалось бы подчеркнуть равенство между ними. А если принять во внимание руководящую роль Гешева, можно догадаться, что Гешев считает Делиуса значительно ниже себя. С другой стороны от Козарова решили посадить журналиста, Данаила Крапчева, директора и редактора газеты «Зора». Кроме всего прочего, Козаров должен был следить за тем, чтобы кто-нибудь из немецких гостей не оказался рядом с министром внутренних дел Габровским, потому что рядом с ним планировали посадить Гешева.

Остальные могли располагаться по усмотрению Козарова. Все они, по мнению начальника отдела «А», не представляли особого интереса: их можно увольнять, повышать, убивать и от этого никто ничего не потерял бы.

Немцы оказались предельно пунктуальными: ровно с восьми часов их машины начали подъезжать через каждые десять секунд. Приглашенные хлопали дверцей машины, и шоферы сразу же отъезжали по бульвару Царя-освободителя. Начальники на правах хозяев приехали на полчаса раньше остальных и встречали гостей, выстроившись в шеренгу по старшинству. И странно, Габровский, войдя в банкетный зал, сразу заметил Гешева и указал на него своему секретарю:

— Почему не Козаров первый, а Гешев?

— Случайно, господин министр.

— Думаешь, случайно? Ну ничего, если случайно. А что, если это отражает истинное положение дел? Антон не в состоянии подставить ножку Гешеву. Желаю им жить в мире и согласии.

Доктор Делиус пришел с секретаршей. На банкете, кроме нее было еще шесть или семь женщин. Заместительница директора тюрьмы, начальница женского отделения, одна из женщин — агентов Дирекции полиции, несколько чиновниц из министерства внутренних дел.

Гости чинно здоровались. Раскланивались. Повсюду черные костюмы, накрахмаленные белые сорочки. Галстуки. Аромат духов. Тихие разговоры. Дамы в вечерних платьях. Приехали и директора торговых обществ. Главные акционеры крупного табачного объединения «Картель», руководители компании по экспорту продуктов питания и Народного банка. Представитель святейшего синода. От военного министерства приехали полковник Костов и два подполковника из РО, представители министерства путей сообщения и связи во главе с главным директором Борисом Колчевым, а также многие другие известные господа.

Мрачный Гешев кусал губы: не приехал военный атташе Италии. Не явился и военный атташе Финляндии. Появление заместителя военного атташе Венгрии и военного атташе Румынии не утешило его. Отсутствие итальянцев говорило о чересчур многом.

«Следовательно, мою программу надо дополнить еще одним звеном. — Гешев обдумывал свои позиции. — Надо решить, что самое выгодное лично для меня, особенно после того, как в Италии все окончательно запутается. Ведь неизвестность когда-то кончится. Надо поручить… Кому же поручить? Штарбанову? Он не знает итальянского. Ничего не понимает в политической разведке. Умеет только ломать людям кости. Ладно, решу это завтра».

Гости занимали свои места. Заиграл оркестр.

Министр Габровский смотрел на хозяина. Козаров встал. Постучал вилкой по тарелке. Негромко, но властно. Он стоял и смотрел из-под густых бровей на собравшихся людей. Рядом с ним сидел Павел Павлов. Завистник, считавший себя начальником Гешева, а занимавшийся мелкими происшествиями. Гешев докладывал, что Павел Павлов хранит в своем сейфе доклад секретаря Богдана Филова о специальном самолете, в полной готовности стоящем на аэродроме «на всякий случай». Наивный, он считал, что это даст ему в руки крупный козырь! Неужели он не знал, что здесь каждый против каждого, против всех остальных и все против каждого в отдельности, что все они хранят какую-то тайну, способную скомпрометировать его или навредить ему. Неужели он не знал, что цена этих тайн меняется в соответствии с обстановкой и что, если год назад этот самолет «на всякий случай» мог вызвать министерский кризис, то теперь он вызвал бы всего лишь насмешки. Павел Павлов улыбался. Габровский не терпел бы его ни одного дня, если бы нашелся другой, более толковый, если бы Гешев пожелал занять его пост. Но у Гешева, очевидно, другие, более широкие планы. Уж не нацеливается ли он на его место?

— Многоуважаемые гости, ваше высокопреосвященство, уважаемые дамы и господа, — начал свою речь Козаров. — Эта наша встреча призвана собрать элиту нашей нации в момент, имеющий решающее значение для судьбы великой Европы. Мы хотим доказать наше несокрушимое единство, причем в тот момент, когда эгоцентристские продажные круги пытаются вынудить великий рейх в одиночку вести священную борьбу против азиатско-плутократической коалиции…

Все слушали внимательно. Господин Козаров официально делился известной всем высокопоставленным лицам тайной о попытках венгерских министров и особенно Каллаи застраховать себя от возможного поражения в войне за счет того, что они заплатят дань: будут продолжать войну против большевиков и заключат мир с западными силами.

Козаров упомянул и о заслугах Гешева. Это показалось неожиданным поворотом к частным вопросам, мало кого интересовавшим, разве что только Павла Павлова, отчасти Костова и в значительной степени доктора Делиуса.

Козаров предложил тост в честь Гешева, и все зааплодировали. И вдруг внезапное, как взрыв, решение министра внутренних дел сообщить самое важное в этот вечер. Даже Данаил Крапчев был застигнут врасплох. Газетчик приготовил блокнот и карандаш, но министр заметил это и, наклонившись к нему, прошептал:

— Публиковать это небезопасно.

Министр развернул лист бумаги. Положил перед собой коробочку, обтянутую лиловым бархатом, и поправил на переносице очки:

— Попрошу вас выслушать высочайшую волю.

По какому поводу? Взгляды выдавали напряжение. Царь — единственный магнит для высшего общества: англофилы рассчитывали на его англофильство. Связавшие себя навсегда с Германией рассчитывали на его германское происхождение. Русофилы из «умеренного антибольшевистского крыла» строили свои планы на том, что благодаря его англофильству большевики признают царя жертвой Гитлера.

— За исключительные заслуги перед нашим троном и нашим народом мы, Борис III, царь всех болгар, решили наградить нашего верного и преданного слугу Николу Гешева медалью «За заслуги» первой степени, а также и знаком с гербом наших предков, украшенным личным гербом тырновских князей.

Один из представителей картеля, генерал-лейтенант запаса, выкрикнул:

— Разве Гешев генерал?

Раздались аплодисменты. Министр тактично умолчал о чине своего полицейского служащего и наградил его личным значком династии с гербом Сакс-Кобург-Готтских принцев, на котором в нижнем углу примостился малюсенький лев. Этим знаком до сих пор награждали только генералов — любимцев дворца.

Гешев был ошеломлен. То и дело произносились речи и предлагались тосты. В них подчеркивались его заслуги. Говорились невероятно приятные вещи, с ним чокались, даже Делиус произнес речь. В сущности, немец был единственным человеком, кто искренне присоединился к решению царя, хотя и ненавидел полицейского. Этот Гешев, так или иначе, довольно много сделал для рейха в Болгарии, и ему можно простить нахальство и грубость.

Гешев был счастлив. Царь наградил его самым высоким орденом, каким только мог, и знаком. Этим самым он хотел сказать две вещи: выразить свое доверие и желание расконспирировать свое предпочтение, оказываемое ему, а это имело целью заставить завистников начать действовать против новоявленного любимца. Да, теперь он должен будет бояться даже собственной тени.

Гешев стал злым, замкнутым. Кто-то сказал:

— Не знал, что Гешев такой скромник.

Тот услышал эту фразу. Скромник? Нет. Умник. Теперь Борис будет плясать под его дудку. А если наделает глупостей, поплатится головой.

Певица исполняла песню, в которой высмеивались евреи. Верховный комиссар по еврейским вопросам ехидно улыбался: кто из присутствующих знает… да, Павел Павлов бережет этот козырь против Гешева… ведь начальник отдела «А», прибегнув к шантажу, вытянул у девяти евреев тридцать два миллиона левов, обменял их на доллары и перевел всю сумму в банк де Лозан!

Костов разговаривал с соседом, генеральным директором какого-то акционерного общества по импорту и экспорту.

— Гешев действительно хороший полицейский, однако в Болгарии всегда с трудом замечали самых выдающихся. Высоко стоят только те, что первыми прорвались наверх, и когда они поднимают голову, их блеск слепит глаза простым смертным, и те не замечают их.

— Разве его величество простой смертный человек, полковник?

Ошеломленный Костов умолк. Когда началась неофициальная часть банкета и гости расселись в креслах, а кавалеры стали приглашать дам танцевать, Данаил Крапчев приблизился к Гешеву, чокнулся с ним и, улыбаясь, спросил:

— Борис хоронит с медалями и возвышает с помощью медалей. Как ты думаешь, что станет с тобой?

— Ты, господин Крапчев, лучше спроси, что станет с Борисом.

Директор газеты с трудом перевел дух:

— Скажи что-нибудь более определенное!

— Ничего особенного, господин Крапчев. Пока что нет ничего особенного. Просто наши милые союзники начали увиливать. Если и мы начнем увиливать, у нас моментально прекратятся всякие неприятные истории и сразу же найдется железная рука.

Крапчев смотрел то на люстру, то на свой бокал, то на руку Гешева. Он, кажется, напал на самое важное, самое поразительное, самое серьезное из всего того, что ему попадалось за последние три года.

— Я надеялся, что Кочо Стоянов будет здесь, — сказал Крапчев.

— Я же надеюсь, что Кочо Стоянов отправится туда, где его место. Ты видишь кого-нибудь другого, способного справиться с партизанами? Я — нет.

— Так, так. И все же ты не сказал мне, что тебе известно о Борисе и что ты думаешь о династии.

— С Борисом не может случиться ничего особенного. Он так запутался со своими советниками, что пусть все остается на их совести. Его окружения я не касаюсь. Для меня он остается главной опорой. Вот так-то, Крапчев.

А думал в это время о другом: Борис должен сделать поворот в сторону Италии и одновременно нанести решительный удар по коммунистам в горах. В руки Кочо надо передать верховное командование жандармерией, а жандармерия должна сравняться по численности с армией. Так оно и будет: 5-я особая армия под командованием Кочо. Массированные удары в районах, равных целым областям. Прочесывание местности, и тут же переброска частей в соседнюю область. Когда в горах уже не останется ни одного партизана, снова крутой поворот. Надо выйти из войны. Германия обезопасила свои тылы за счет нейтралитета Болгарии, большевики не смогут вступить в Болгарию из-за того же самого нейтралитета, а будущий премьер-министр Никола Гешев объявит принципы совсем новой демократии.

Было весело. Только певица уже сорвала голос — должно быть, напилась, мерзавка. Гешеву так захотелось схватить ее за горло и избить до полусмерти, но он сдержался. Пришлось даже стерпеть неделикатный вопрос представителя синода:

— Вы празднуете вчерашнее убийство Эмила Попова?

— Не Попова, ваше преосвященство, а Эмила Маркова. Я с Попова с живого шкуру сдеру. Он мой личный враг. Перехитрил меня. Но мы празднуем не это, а то, что меня наградили.

— А справитесь ли вы со всем тем, что легло на ваши плечи? Служители бога поддержали бы любого борца за правду Христа, которому удастся сохранить престол божий, престол земной от всяких превратностей.

— Давно бы так, благодарю, отче.

Фон Брукман делился с Крапчевым пренеприятнейшими новостями с фронта. В этот вечер, в шесть часов, Берлин оповестил, что фюрер приказал сократить протяженность линии фронта под Курском.

— Я верю в тайное оружие. Это не газетный блеф. Вы знаете Фау-1. Но это только начало бесконечной серии все более серьезных вещей. Например, усиление мощи взрыва в десять тысяч раз, использование в сражениях артиллерии типа Фау. Я не имею полного представления об оружии, уже испытанном на полигонах. Мы его пока не используем, потому что нет большой концентрации войск противника, а это оружие эффективно только против сосредоточения огромных войсковых масс…

Крапчев тихо спросил:

— А Италия? Она посвящена в это? Мне кажется, что какую-то часть из этих новых видов оружия изготовляют на миланских заводах и на заводах «Фиат».

— Италия мертва в военном отношении, господин Крапчев.

Принесли ликеры. Гешев с отвращением взял рюмку, предложил газетчику. Он знал, что с помощью такого громкоговорителя, как Крапчев, можно сделать многое. Теперь надо запрячь Бориса и заставить его плясать под свою дудку. Если это удастся, газетчик создаст нужную атмосферу вокруг бывшего полицейского, начальника отдела «А», ныне истинного распорядителя в царстве. И если все пройдет хорошо, в Болгарии не останется ни одного коммуниста, болгарская армия будет сражаться против большевиков. Англия будет вооружать эту армию и аплодировать ей.

Где-то поблизости громко смеялись. Гешев посмотрел краешком глаза. Это Делиус доказывал, что женщины всех национальностей одинаково привлекательны, когда влюблены, но немножко. И что все они одинаково отталкивающи, когда влюблены до безумия:

— Потому что, господа, тогда нет никакой возможности отделаться от них.

Гешев изучал присутствующих. Собственно говоря, знал, кто из этих людей с этого момента и впредь будет представлять в царстве самую большую силу. Ведь теперь деньги потекут и в полицию, а не только в армию. Именно полиция будет играть главную роль в назревающих событиях. Эти господа станут всем в царстве. Возможно, ту или иную куклу и выдвинут на передний план, чтобы создать видимость того, что в стране существует демократический парламентарный порядок при конституционной монархии, как это было всегда. Полиция не случайно устроила эту встречу, этот смотр своих боевых сил. И не случайно царь наградил самого верного, самого хитрого, самого безрассудно-упрямого из полицейских: дворец намекал, что намерен в будущем «оседлать» полицейскую машину, если заметит, что она выиграет в гонке на политической арене.

Гешев мог бы уйти. Мог бы и остаться до конца. Он проверил себя, сопоставил свою силу с силами остальных полицейских. В самом деле, для него не нашлось соперника по рангу, по занимаемой позиции, по шансам. Он был доволен. Габровский знает о себе все: он лицо политическое, лицо, стоящее у власти от и до. Придет время — он уйдет, создастся новая обстановка и станет возможным выдвинуться — он выдвинется. Гешев же создаст надежную обстановку только для себя.

Гости начали разъезжаться. Он стоял у выхода из зала, целовал руки дамам, нескладно кланялся. А сам думал: «Все они будут плясать под мою дудку».

Подошел попрощаться Делиус.

— Герр Гешев, — почти прошептал он, — мы можем стать друзьями!

«Можем, чурбан! Можем, потому что земля горит у немцев под ногами и ты не знаешь, что свалится тебе на голову без Гешева, вот почему мы можем стать друзьями! Но ты еще будешь полезен мне в ближайшие дни! Очень полезен!» — думал про себя Гешев.

— Это просто необходимо, господин Делиус! Необходимо!

Делиус сверкнул глазами. Гешев поцеловал ручку его даме.

Доктор Делиус открыл дверь своей машины и сел за руль. Шофер посмотрел на него с опаской и спросил:

— Вы разве не устали, герр доктор?

— Поезжайте в такси, дорогой. Я не устал.

Дама склонила голову на плечо Делиуса и прошептала:

— Они не так уж плохи, эти добросердечные господа!

Делиус резко затормозил машину, чтобы не врезаться в столб, истерично рассмеялся:

— Добросердечные? — Он стал гладить ладонь секретарши. — Хочешь посмотреть, как сейчас, сразу же после банкета, они разойдутся по следственным камерам и, пребывая в великолепном настроении, начнут ломать людям кости, выпускать из них кровь капля за каплей. Хочешь, милая?

— Раз я арийка, значит, должна хотеть!

Мерседес остановился перед зданием Дирекции полиции. Делиус пожелал занять кабинет Гешева, чтобы поговорить с одним из арестованных. Полицейский, выдававший пропуска, доложил:

— Надо позвонить господину начальнику.

— Вот видишь, милая? Гешев уже здесь. Пойдем…

Перед Гешевым на полу лежал молодой мужчина, очевидно сваленный одним ударом.

Гешев повернулся к вошедшим. Посмотрел на них глазами озверевшего человека.

— Пожалуйста, доктор! У меня с этим Эмилом Поповым свои счеты!

Эмил пытался приподняться. Гешев наступил ему на руку и крутанул каблуком. Эмил застонал:

— Нет… ничего не скажу…

— Жаль, доктор, что у него туберкулез и он может быстро окочуриться. Но мы найдем выход из положения. Применим иные методы. Что хотела бы увидеть барышня? Кровь? — И Гешев нажал кнопку звонка. Сразу же появился полицейский, — Эй, отнеси этого в цементную камеру, и чтобы никто не прикасался к нему.

Барышня улыбнулась, сделала реверанс, придерживая рукой юбку:

— Благодарю, герр Гешев. Вы такой внимательный.

Через несколько дней, когда Гешев уже подготовил полицейские следственные материалы против людей из группы доктора Пеева, стало известно, что король Виктор-Эммануил подписал указ о снятии Муссолини и назначении маршала Бадольо премьер-министром Италии.

Еще через сутки радио сообщило, что англичане, французы и американцы высадили десант на острове Сицилия, а также о самом страшном событии в этом месяце — июле тысяча девятьсот сорок третьего года: немцы сократили линию фронта под Курском на целых сто двадцать километров. На полях сражений под Курском был уничтожен цвет танковых соединений Гитлера.

Царь вызвал Гешева на доклад и сразу же принял его. Хотя властелин еще не завтракал, он пригласил полицейского в парк, чтобы можно было поговорить, не опасаясь подслушивания. Указал ему место на скамейке рядом с собой:

— Садитесь, дорогой. Надеюсь, я заслуживаю того, чтобы вы оставались верны мне до последнего вздоха, не так ли?

— Именно поэтому-то я и здесь, ваше величество. Хочу доложить вам…

Полицейский положил перед царем папку. Несколько страниц, напечатанных на машинке, содержали выдержки из показаний доктора Александра Костадинова Пеева.

— Здесь его соображения относительно того, почему он решил работать на Советский Союз, ваше величество. Каждый умный человек, ваше величество, должен сделать для себя выводы и воспользоваться ими. Раскрытие группы «Боевого» — успех, ваше величество, большой успех. Пеев так хитро водил за нос наших генералов, в том числе и Лукаша, что спокойно, в более благоприятных условиях, мог бы использовать их против нас.

Царь молча слушал. Он был убежден, что такой полицейский, как Гешев, признает подобные вещи только тогда, когда действительно начинает попахивать разгромом. А раз немцы потерпели такое тяжелое поражение под Курском и раз Виктор-Эммануил смог преодолеть свой страх и благословил декретом свержение Муссолини… раз там нашлись силы, способные смести всесильного до недавнего времени дуче… Группа Пеева и Никифорова могла нанести огромный ущерб. Да, огромный. И Гешев прав, сто раз прав.

— Ваше величество, сегодня к вам явится итальянский чрезвычайный посланник. Доктор Делиус звонил мне и просил сорвать эту встречу. Чрезвычайный посланник Венгрии тоже хочет встретиться с вами. Делиус ищет способа сорвать и эту встречу. Это уже что-то значит, не так ли? И как тут быть, ваше величество?

— Это точка зрения самого Делиуса или кто-то навязывает ее ему? Уж не прячется ли за ним Бекерле?

— Ваше величество, за ним наверняка кто-то стоит.

— Интересно, что скажет Гитлер о позиции Италии и об остальных союзниках после поражения под Курском, когда я приеду к нему?

— Его дела плохи, ваше величество. Он будет просить у вас войска для Восточного фронта, но армия не годится для войны против большевистской России. У нас нет надежного тыла, численность партизан непрестанно растет, участились случаи дезертирства солдат. Полиция одна не в силах справиться с большевиками в нашей стране.

— С помощью нашей армии мы не сможем спасти Гитлера от поражения, если не произойдет какого-нибудь чуда, Гешев. Я начинаю уже отчетливо представлять себе поражение Германии.

— Ваше величество, разрешите прочесть, что пишет по этому поводу доктор Пеев: «Для меня существует только одна политическая сила, способная вывести нас из теперешнего безнадежного катастрофического положения — это СССР…» Я, разумеется, не разделяю его точки зрения и поэтому предлагаю вам подумать о таком варианте: призвать английские войска в Болгарию, тогда большевистской России трудно будет вводить свои войска в нашу страну. Только так можно сохранить трон, государь!

— Об этом я думал, Гешев. Но еще не настало время. Кроме того, мы должны сделать все возможное для победы Германии. Она все еще сильна. Мне вовсе не хочется видеть мое царство побежденным, Гешев. Совсем не хочется. Поэтому-то я и рассчитываю на вас, Гешев. В этом году вы должны окончательно ликвидировать партизанское движение в Болгарии и очистить мою армию от коммунистов!

— Тогда попрошу вас согласиться со мной и предоставить для начала в мое распоряжение Кочо Стоянова.

— Кочо в вашем распоряжении, Гешев. А что мне посоветует Лулчев с его любовью к короне моего двоюродного брата короля Британии? Посмотрим. Гешев, я очень благодарен вам. Постоянно держите меня в курсе всего происходящего в столице. События становятся угрожающими.

Гешев велел шоферу отвезти его к Любомиру Лулчеву. «Этого хитреца надо посадить на место. Он должен плясать перед Борисом под мою дудку». И со своей папкой с выдержками из показаний доктора Пеева он предстал перед советником и прорицателем:

— Здравствуй, господин Лулчев. Его величество пожелал, чтобы мы поговорили предварительно.

Лулчев пристально посмотрел на полицейского. Ясно, что царь ничего подобного не приказывал. Но отказаться от разговора — значило бы в лучшем случае нарваться на неприятности. К тому же имеет смысл узнать об отношении полицейского к доверенному лицу дворца и к британской разведке.

— Давай поговорим, Гешев. Ничего не имею против, ничего. Давай присядем!

Это уступка. За ней должна последовать еще одна. Еще и еще, пока этот господин не поймет, что его голова в руках начальника отдела «А».

— Но не здесь. Садитесь в машину, я отвезу вас в одно место, совсем близко отсюда, всего в десяти минутах езды.

Лулчев побледнел, но подчинился, потому что знал: Гешев повсюду носит с собой пистолет, даже когда входит к царю. Охрана ждет его в старом мерседесе, в пятидесяти метрах от парадного входа во дворец.

— Как вам будет угодно, господин Гешев. Только я намеревался идти к царю. Мы не задержимся?

Гешев сел за руль и указал на место рядом с собой:

— Садитесь, господин Лулчев, не беспокойтесь. Я отвечаю и за вашу жизнь.

Машина понеслась по направлению к дворцу. Он дал знак своему шоферу и агенту, чтобы они следовали за ними. Они ехали по пустынному Пловдивскому шоссе и начали подниматься на возвышенность перед Нови-Ханом.

— Куда вы меня везете? — спросил советник.

Ответа не последовало. Царедворец вышел из себя. Начал угрожать, перечислять свои заслуги перед дворцом. Упомянул о любви Бориса к нему. А Гешев молчал и ухмылялся. Вот и овраг. Кустарник. Проселочная дорога вела куда-то вверх, к вырубленному лесу с его кривыми, плохо растущими дубками и гнилыми пнями. Машина то и дело подскакивала на ухабах. Мотор ревел. Когда же машина остановилась на поляне, Гешев открыл дверцу машины, вышел и сказал:

— Пожалуйста.

Было очень тихо. До господа и царя далеко. До остального мира тоже. В пятистах — шестистах метрах ревел мотор второй машины. Она остановилась. Мелькнули фигуры людей из охраны Гешева. Исчезли.

— Лулчев, давай согласуем линию поведения перед царем. Иначе вторая наша прогулка кончится так: я уйду, а ты останешься лежать в земле. В полиции составят протокол: «Убит партизанами из-за собственной неосторожности».

— Ты, Гешев, берегись, чтобы они не выскочили сейчас откуда-нибудь.

— Здесь их нет. Ты не заметил часового воинской части в трехстах шагах отсюда? Если не заметил, то вряд ли из тебя выйдет хороший разведчик. Гешев собственной персоной в западню не полезет. Ну ладно, оставим это. Итак, о твоей линии поведения перед царем. Будь осторожен! Не подведи меня, потому что я узнаю об этом и тогда тебе это даром не пройдет. Я знаком с твоими хозяевами. Они верят мне больше, чем тебе. Это тебе известно?

Лулчев сел на траву. Значит, на сей раз не придется умирать.

— Гешев, ты же все знаешь. Почему же не проверишь где следует?

— Ты мне голову не морочь. Тамошнюю линию я знаю. Меня интересует здешняя.

— Я слышал, что у тебя возросли аппетиты.

— Нет, но мне вовсе не хочется, чтобы меня повесили красные.

— Да… В этом ты прав. Моя линия поведения? Хочу внушить царю, что он сидит на заминированном троне, что у него нет войск, что он не должен быть таким упрямым и не должен брать на себя обязательство непосредственно вступить в войну. Ведь тогда вспыхнет революция и его сметут. Пусть помогает немцам, но делает вид, что служит британским интересам.

— Все это известно. Меня интересует другое — Италия. Что ты предпринял в этом отношении?

— Ничего. Абсолютно ничего.

— А теперь предпримешь. Будешь внушать то же самое, что и до сих пор, с той только разницей, что станешь предсказывать итальянские события в Румынии, Венгрии и Финляндии.

— Но что же мы выиграем? Получится путаница.

— Мы должны заставить Бориса отступить и осуществить смену в правительстве.

— Уж не место ли премьер-министра ты потребуешь, Гешев? Кто поддержит тебя, кроме полиции? А достаточно ли ее? Павел Павлов подкапывается под тебя. Козаров замолчал, но неделю назад был против тебя. Габровский и его дружки… Не на кого тебе опереться, Гешев!

— Вы дадите мне Кочо Стоянова в качестве военного министра, а министром внутренних дел я предложу кого-нибудь из моих людей. Посмотришь, через три месяца после этого у нас не останется ни одного красного. Наступило время для массового беспощадного террора. Пора истреблять целые семьи, целые села и околии. Но это мое личное дело. И когда я с этим покончу, приглашу англичан, чтобы они пришли через Турцию.

Колоссальный, невероятный план. Почему люди считают, что Гешев туп? Это, в сущности, генеральная линия господ из «картеля», окружения Губиделникова, Тевекелиева, Бурова. Это генеральный план, о котором они еще не мечтали, но догадывались о нем. Может быть, полиция составляла его, заимствуя деталь за деталью у антибольшевистских кругов и у старых партий? Гешев поделился своей идеей с британским агентом. С майором королевских военно-воздушных сил Великобритании, чтобы его услышал Лондон. Не далее как через неделю Лондон узнает об этом. И если даст свое благословение… Однако почему же сам он не попытался осведомить Лондон?

— А доктора Пеева я освобожу. — Гешев лег на спину, подложив руки под голову. — Отправлю его в Сливенскую тюрьму. Здесь опасно из-за бомбардировок. По дороге доктор Пеев «совершит побег». Потом я найду пути к Эмилу Попову через одного мерзавца, Манола Божилова, моего шпиона. Это он убил Эмила Маркова и привез ко мне в полицию Эмила Попова. Потом я устрою процесс и сведу счеты с остальными из группы доктора. Но важна моя голова, Лулчев. Важно, чтобы мы не допустили нашествия красных в Болгарию. Все остальное от лукавого.

— От лукавого, — повторил Лулчев.

— В 1929—1930 годах я помог тебе избежать тюрьмы, когда ты организовал убийство своей жены, Лулчев. Теперь ты мне поможешь.

— Гешев, а ты знаешь, что все пойдет к черту, если какой-нибудь негодяй осведомит Гитлера и немцы пришлют к нам две-три дивизии «на отдых».

— Такого негодяя нет. Никто не узнает об этом. Разве только твои решат за спиной у нас известить самого Гитлера.

Оба сели и посмотрели друг на друга. Они уже стали соучастниками. Однако необходимо расширять круг новых сотрудников. Их всего четверо: Козаров, Гешев, Лулчев и Кочо Стоянов, всегда готовый резать и вешать людей. Предстояло найти духовных вождей. Какого-нибудь старого пронафталиненного «народного вождя», если бы удалось найти такого среди бывших земледельцев, но не Багрянова. При его честолюбии он едва ли потерпит, чтобы кто-нибудь другой стал первым.

Гешев встал и подал руку:

— Я пустил бы в тебя пулю, если бы ты отказался сотрудничать со мной. А теперь я буду охранять тебя. А я умею это делать. — Лулчев сел в машину. Гешев посигналил своим людям, сел за руль, и мерседес поехал по направлению к городу.

Сделка стала не только благим намерением. Нет. «А Богдан Филов? А Михов? А Даскалов и Русев? Им хватит и маленькой неразберихи, и все они разбегутся. Кочо настигнет их со своей армией, только бы Борис сделал его военным министром. А Кирил, этот свихнувшийся принц. Мои болваны будут подсовывать ему красивых женщин, и этого ему вполне достаточно. Большего он и не заслуживает. Цанков уже изношенная антерия[19], за него могут держаться только немцы. Ну и пусть держатся. Главное — Кочо. Стоит ему стать министром, как он сразу же призовет под знамена сто тысяч человек — подофицеров запаса, кавалеров разных орденов, уволенных по различным поводам капитанов, легионеров[20]. Всякие найдутся. Любая шестимиллионная держава может выделить сто тысяч пустоголовых и проходимцев для любых целен.

Пеева я не выпущу, и пусть себе твердит Георгий Говедаров, что он нужен нам живой. Его я предам суду. Пусть суд законными средствами прикончит его. Так будет лучше. Пеев прежде всего нужен России. Тогда зачем же он мне? — решил полицейский. Доехав до Врани, он остановил мерседес. «Пусть теперь Лулчев идет к Борису. Пеев. Как можно использовать Пеева? Никак. Он по-прежнему верен Москве. Мне не удалось сделать его отступником».

Он отъехал от Врани. Лулчев вызовет машину, чтобы его довезли до самого дворца. Подумав, решил, что пусть лучше охрана отвезет его домой. Да, так будет лучше. Он попал в то место, которое является ахиллесовой пятой Лулчева: тот любил помогать снимать людей и теперь поможет полицейскому снять тех, кого он не любил или не выносил. Таких, как Филов, Михов, Даскалов.

Да, начиналась крупная игра, а для нее понадобятся люди.

…Двадцатого августа сорок третьего года Гитлер прислал официальное приглашение Борису III посетить Берхтесгаден. Приглашение представляло собой ультиматум. Гешев считал, что во всей этой истории чувствуется рука доктора Делиуса. Возможно, немец предчувствовал, что в Софии что-то происходит. Что из того, что полгорода уже эвакуировано и что часть города — сплошные развалины. Политика есть политика, сплетни есть сплетни, а «метеорологи», должно быть, почуяли, откуда дует ветер.

Перед отъездом Борис нервничал.

— Ваше величество, эта демонстрация добром не кончится, уверяю вас, — говорил ему Богдан Филов.

Бекерле отрезал:

— Ваше величество, в таком случае нам едва ли придется разговаривать. Коммунисты или мы, все равно кто, решим, что республика все же больше подходит этой древней демократической нации.

Борис выгнал Бекерле. И это был единственный смелый поступок, на который он решился. Потом приказал отвезти себя в Рилский монастырь. Там он исповедался, поделился своими тревогами с игуменом. Игумен ни от кого не получал инструкций. По мнению Гешева, ему следовало бы ждать распоряжений из Парижа, но в Париже господствовал Гитлер. Существовали две Франции — Франция Петэна и Франция де Голля. И обе эти Франции командовали по-разному.

— Ваше величество, молите бога о спасении.

Борис выругался.

— Разве я не иду за ним? Почему же он не является непосредственно хотя бы мне, своему помазаннику — царю?

Потом Борис поехал с семьей в Боровец.

Гешев считал это комедией беспомощности. А все так просто: надо лавировать перед Гитлером и затянуть петлю у себя в стране. Кочо сразу же нанесет удар. Он сформирует эту армию-мечту. Особую армию жандармерии, которую они создадут всего за месяц, а через два месяца Болгария будет очищена от скверны. Возможно, придется сжечь половину сел и городов, ну и что из этого? Тогда не надо будет лавировать перед Гитлером. И сразу же через Турцию проследуют дивизии Британии. Фронт пройдет где-то около Кулы через Крива-Паланку по Шар-Планине, а на юге по Дойрану, только с юга будут тащиться не англичане, а разбитые «отдыхающие» дивизии Гитлера с острова и из Греции.

Гешев нашел царя в Боровецком дворце.

Государь встретил его как своего избавителя и согласился говорить с ним тотчас же:

— Значит, ты считаешь, что я должен лавировать перед Гитлером? А если он ультимативно потребует от меня армий?

— Дайте ему три-четыре дивизии, ваше величество. Пусть проверит их боеготовность. И обещайте ему остальные, если военные круги рейха одобрят их. А в этих дивизиях, которые мы ему дадим, как бы их ни прочесывал полковник Костов, будет достаточно красных. Они буквально кишат подпольными группами. Я убежден, что они не станут сражаться против Советской Армии. Назовите это актом согласия.

— Я немец. Принц Сакс-Кобург-Готтский. Князь Тырновский и граф Рилский. А этот ефрейтор управляет моей родиной!

— Ваше величество, я подготовил проект замены некоторых министров и некоторых командующих армиями, как вы приказали. Мотивировки убедительны. Надеюсь, он вам понравится…

Борис сидя уснул. Дала знать о себе мастика.

А на следующий день рано утром, окруженный двумя генералами, двумя советниками, врачом и адъютантом, Борис не нашел времени заняться серьезным предложением Гешева и указом о Кочо Стоянове. Гешев не хотел, чтобы кто-нибудь узнал об этом прежде, чем указ будет скреплен высочайшей подписью. В десять часов царь улетел специальным самолетом, присланным фюрером. Самолет сопровождался четырьмя болгарскими и тремя немецкими истребителями. Царя болгар устроили в одном из лучших отелей Берхтесгадена. Пусть ждет. Кого? Австрийского крестьянина, лгавшего в двадцать седьмом году, что он мюнхенец, баварец, утверждавшего, что Ева Браун из рода древних аристократов Пфальц Браунов, хотя эта дама вряд ли видела аристократа ближе, чем на расстоянии ста шагов и то во время какой-нибудь церковной процессии. Пусть ждет. Болгарский царь! Принц Сакс-Кобург-Готтский, князь Тырновский и граф Рилский!

Фюрер приехал мрачный. Молчаливый. Со всей своей свитой. Борис даже не поинтересовался, кто эти господа маршалы, вошедшие в вестибюль, а стоило ему только повернуть голову, и он непременно встретился бы с чьим-нибудь взглядом. Он знал всех их. Возможно, только фельдмаршал фон Кейтель заслуживал какого-то внимания. Он был бароном при кайзере Вильгельме и незадолго до его свержения получил герцогство, но, кажется, никто не хотел признавать это звание. Даже самый обыкновенный дворянчик, какой-нибудь «фон», последний барон, захудалый граф по крови по своим правам выше этого австрийца с безобразными усиками.

Подполковник-адъютант, щелкнув каблуками и не подняв руку вверх в уродливом фашистском приветствии, сообщил:

— Его превосходительство фюрер просит к себе его величество царя болгар!

Борис даже не взглянул на адъютанта. Если бы он заметил, что это подполковник из СС или гестапо, если бы обратил внимание на черный мундир с черепом и скрещенными костями на рукаве, изумился бы. И в этом случае попросил бы позвать кого-нибудь из своей свиты. Да, попросил бы. Свита. Эти господа стояли внизу, в приемной, и разговаривали с маршалами, дипломатами. Ему показалось, что и Риббентроп там. Он узнал его баритон.

Царь вошел к фюреру.

Фюрер стоял в глубине огромного кабинета, скрестив руки на груди. Уж нет ли у него странности ощущать себя все время голым? Может быть, именно поэтому он старается прикрыть хоть что-то своими нервными руками маньяка? Иначе эти руки без конца жестикулировали бы.

Фюрер молчал. Если бы он имел хоть какое-то представление о воспитании, он должен был бы преодолеть гнев и обиду. Когда Борис подошел к нему, он подал ему руку и продолжал молчать. Хоть бы сказал: «Добро пожаловать, царь». Это не в привычках Гитлера. А жаль! Славянам, кажется, удалось убедить даже Бориса, такого фанатика-германофила и немца до мозга костей, в преимуществах своих обычаев. Борис считал, что только пруссаки такие, мягко выражаясь, грубые. В баварцах есть что-то южное, сравнительно теплое. А в австрийцах тем паче. А этот кто такой?

— Мои дивизии защищают Европу от большевизма! — выкрикнул вдруг фюрер, и ошеломленный царь даже отступил на шаг назад. — Мои дивизии хоронят сотни тысяч убитых в русской степи ради Европы, защищая ее от еврейско-плутократическо-большевистского заговора! Мои союзники умирают вместе с нами на фронтах!

— Мои пять дивизий заняли место пяти ваших дивизий на югославских просторах, ваше превосходительство! — решительным тоном проговорил Борис. Ему очень захотелось выпить хотя бы глоток мастики. Она успокоила бы его, вернула бы ему равновесие.

— У меня есть данные — они получены от моих представителей в вашем царстве — о потерях в этих дивизиях! У вас не наберется и пятидесяти убитых на полк за весь год! Вы посылаете своих солдат только мешать карательным экспедициям моих войск! Вы прикрываетесь громкими фразами! — Фюрер строевым шагом прошел вперед и остановился в десяти шагах от царя. Глаза его как-то неестественно сверкали и в гневе казались дикими. Он вытащил из кармана лист бумаги, встряхнул его и стал изучать.

— Я требую от вас ваши двенадцать дивизий или же буду считать, что вы предатель!

Борис испытывал досаду оттого, что ему приходится выслушивать этого болтуна. Лулчев предупреждал его, что силы фюрера на исходе. Теперь он кусается только тогда, когда ему удается схватить жертву своими затупившимися когтями.

— Господин рейхсканцлер! У меня есть сведения, что вы проигрываете войну, — повторил царь слова Гешева, не представляя к чему это может привести, — но я немец, я люблю свою первую родину больше, чем вторую родину — Болгарию. Давайте договоримся.

— Я не веду переговоров, — заорал фюрер, — я не веду переговоров, а приказываю! Вы генерал-лейтенант рейхсвера, вы лейтенант гвардии кайзера Вильгельма! Выполняйте волю своего верховного военного начальника!

Итак, удар, нанесенный Италией, вывел этого господина из равновесия. Удар, полученный под Курском, поверг его в панику. Увещевания папского нунция, предлагавшего сепаратный мир с Великобританией при условии, что Германия пожертвует Гитлером, сделали его просто жутким.

Гитлер всматривался в глаза Бориса: неужели Делиус, которого он с трудом вспомнил (он видел его один-единственный раз в кабинете адмирала Канариса), так ловко дезинформировал болгарского царя! Неужели болгарская полиция не почуяла самого важного, проделанного фон Брукманом за последние десять дней в Софии? Тем лучше. Борис уже вне игры. И все же ему стало жаль принца Сакс-Кобург-Готтского, в котором течет и кровь Бурбонов, ведь он по материнской линии принц Гогенштауфен.

— Царь, десять дивизий!

— Господин рейхсканцлер! Я люблю Германию не меньше вас. Для нее я сделаю все, когда встанет вопрос о ее спасении. Прошу вас только об одном: не забывайте, что я глава государства. И желаю, чтобы мы разговаривали как равные. Мы руководители держав!

Гитлер вытаращил глаза — он уже не владел собой. Начал истерично смеяться. Потом успокоился:

— Ваши дивизии я пошлю на правый фланг, они будут удерживать фронт на Дону, пока мои десять дивизий будут передвигаться из Франции на север, пока не станет ясно, сумеет ли Кессельринг удержать Италию со своими двумя эсэсовскими дивизиями, пятью дивизиями фольксштурма и двумя итальянскими фашистскими дивизиями, пока не выяснится, не перестанет ли Лондон отказываться от переговоров, как в свое время с Руди Гессом, пока не станет ясно, что действительно все поставлено на карту. — После этого Гитлер снова начал кричать. Он орал во все горло, переходил на фальцет, кашлял, задыхался, махал руками, словно рубил саблей. Подошел к Борису.

Царь молчал. Сначала все это показалось ему очень страшным. Это и в самом деле было так, и он не случайно ощутил леденящее дыхание ужаса. Возможно, впервые в своей жизни царь приблизился к истине о гитлеризме и впервые признался себе, что те, коммунисты, столь ненавистные ему, правы. Потом ему показалось забавным, что государственный деятель столь высокого ранга впадает в такой раж. Стало обидно за Германию, что ею управляет такой паяц и палач. Он и слушал его и не слушал. Потом, когда фюрер замолчал и сложил руки на груди, царь снова попытался успокоить его:

— Мой фюрер, я согласен дать войска.

Фюрер молчал. Потом вернулся к письменному столу и нажал кнопку звонка.

Подполковник гестапо, царь теперь заметил его форму, знаки различия старшего офицера и заслуженного полицейского, вытянулся в струнку:

— Мой фюрер…

— Пора накрывать стол к обеду! Пусть подадут и болгарскую мастику. Внизу, в моем зале, господин подполковник. Там очень уютно.

Борис заметил холодный свет в глазах гестаповского офицера. Словно заговорщики, рейхсканцлер и невзрачный офицер обменялись взглядами, и это пробудило в нем чувство необъяснимого страха перед фюрером.

— Ваше величество, думаю, что мы поняли друг друга. Я очень рассчитываю на болгарские дивизии. Вначале на десять, потом посмотрим. Если понадобится, увеличим их число.

— Да, мой фюрер. Только давайте уточним, когда они должны быть готовы. Может быть, к концу сентября?

Гитлер задумался.

— Хорошо, согласен.

Царь поднял голову и, улыбаясь, дошел за подполковником. Он считал, что поступил правильно. Теперь машина заработает. Гешев вместе с Кочо Стояновым покончит с коммунистами за каких-нибудь двадцать — тридцать дней, и дивизии будут готовы. Да, готовы. В то же самое время через папу римского, подобно царю Калояну[21]… Да, папа Пий XI благосклонен к Йоанне, а значит, и к нему… ему удастся убедить хотя бы Рузвельта… у него жена католичка… через Черчилля, три года тому назад сказавшего Лулчеву, что во имя антикоммунизма он готов признать британцем даже болгарского царя-немца… а возможно, удастся договориться и с другими западными деятелями, но при условии, что в Болгарии не останется даже воспоминаний о коммунистах. Варфоломеевская ночь — не бог весть какое дело, факты об Освенциме и Дахау — не пустые россказни. Да, ему удастся убедить мир, что он антикоммунист, но друг Англии. Болгария, превращенная в крепость против русского большевизма, будет полезнее Германии, чем теперешние ее дивизии, которые и гроша ломаного не стоят. Да, Гитлера правильно информировали, что у Дурмитора болгарские войска численностью пятнадцать тысяч человек позволили югославским партизанам невредимыми вырваться из окружения. Но хуже всего то, что это было не военное поражение, а хитрый маневр какого-то командира, будто бы случайно нашедшего лазейку, через которую партизаны незаметно ушли.

Сейчас Гитлер может орать, но завтра он будет благодарить. А может быть, не он, а антикоммунистическая, но не гитлеровская Германия. Этого не может понять ефрейтор. Даже Гешев, этот чурбан и головорез, видит дальше.

Царь спускался по мраморным ступенькам в апартаменты на первом этаже. За его спиной поскрипывали сапоги подполковника гестапо.

Они прошли через салон. Маршалы вскочили с мест и щелкнули каблуками. Даскалов вытянулся в струнку. Этот болван считает себя великим военачальником и чуть ли не Наполеоном. А эти штатские господа советники из Софии, чьих имен никто не запомнит, пытаются играть роль великих дипломатов. Да что они знают? Борис III начинал подготавливать то, что должно было сделать его самым великим борцом против коммунизма: государство без коммунистов, государство — бастион антикоммунизма. Нечто вроде прежней Польши Пилсудского. Но более крепкое. Все поддержат Бориса, когда станет ясно, что он за великую Болгарию и против коммунизма.

Они спустились в салон. Апартаменты для отдыха высокопоставленных гостей с выходом в парк, с лестницами в рабочий кабинет фюрера и подземные бомбоубежища.

Борис опустился в кресло и проговорил:

— Сначала содовой, потом чего-нибудь покрепче. Может быть, болгарской мастики. Позовите лакея!

— Слушаюсь, ваше величество, — отозвался своим металлическим голосом гестаповец.

Борис пожал плечами. Ничто уже не имело значения, ровным счетом ничто. Игра становилась большой, и ефрейтор должен проиграть ее. В Европе будет создан новый антибольшевистский союз без Гитлера. Возможно, Гитлер и умел убивать. А разве он, Борис, не убивал людей тысячами? Для масштабов Болгарии это больше, чем теперешние подвиги Гитлера для масштабов Германии.

Борис понимал, что ему теперь следовало предпринять. Только этот тупой ефрейтор не в силах понять, что Болгария в надежных руках, в его руках, и что пока он хозяин там. Болгария будет идти только с его родиной. Гитлеру плохо, и он хочет, чтобы Болгария помогла ему каким-то образом. Ну хорошо, она это сделает. Да, сделает.

Гитлер нервно расхаживал по кабинету, скрестив руки на груди, кусал губы и мрачно смотрел на Гиммлера:

— Для меня Борис остается немцем, и только немцем. И во многих отношениях спасителем рейха. Да. А я-то думал…

Гиммлер подсмеивался:

— Мой фюрер, я всегда считал Бориса нашим человеком.

Гитлер в ответ только кивнул. Потом, повеселев, прошептал:

— Надеюсь, Борис не обманет. А если он не сдержит слова, мы найдем более усердного слугу в этом царстве с его сорока дивизиями. Неужели, Гиммлер, вы не понимаете, что мне нужны дивизии? Позовите сюда Риббентропа.

Бориса провожали скромно.

Гитлер поднял руку и пожелал царю успеха в его трудных делах в царстве, находящемся на неспокойных Балканах.

Устроившись в кресле самолета, Борис изучал лица провожающих. Гитлер казался неестественно оживленным. Гиммлер смотрел из-под бровей своими немигающими, круглыми, куриными глазами. Риббентроп чем-то напоминал пьяного, а Геринг был очень напыщен.

Ничего. Они, по крайней мере, располагают еще какой-то реальной силой и могли бы справиться со всем миром, если одна из воюющих стран согласится заключить с ними перемирие.

Самолет начал как-то слишком быстро подниматься вверх.

Подполковник раздавал кислородные маски и говорил:

— Мы поднялись на высоту свыше четырех тысяч метров. Пожалуйста, соблюдайте режим полета. Ваше величество, эта маска ваша.

Борис подчинился. Ему казалось, что теперь он уже вернется в Софию с иными намерениями, начнет игру и будет играть так, как давно уже никто не играл.

Демократическая ширма, а власть в руки Николы Гешева, армию — под командование Кочо Стоянова.

Он облокотился на спинку кресла и уснул. Эти переговоры с Гитлером очень утомили его. Да и не только они. А в сущности, реально ли обещание Кочо Стоянова покончить с подпольщиками?

Самолет летел уже совсем низко над землей, когда он проснулся. Чувствовал себя хорошо, попросил чего-нибудь прохладительного. Подполковник гестапо принес. Когда приземлились в Софии, на аэродроме царя ждала машина. Это было 25 августа 1943 года.

Прошли похороны. Над дворцом развевался приспущенный флаг штандарт.

Учредили регентство: Богдан Филов, князь Кирил, генерал Михов. И негласные регенты: Евдокия и Йоанна. Правительство возглавил Добри Божилов.

Формально ничего не изменилось. В камере, куда поместили доктора Пеева, было полутемно и влажно. На допросы его уже не вызывали. Не избивали. Ослабленный до предела организм мучительно медленно набирал силы.

В камере он не обнаружил никаких перемен. И все же доктор Пеев ждал перемен. Он вращался в высших сферах Болгарии, знал правящие круги, место, которое занимал покойный государь в планах каждой группировки, каждого политика в отдельности. Знал, как отразится эта перемена на полиции, изучил образ мыслей Гешева.

Для Пеева полицейский начальник Гешев являлся фигурой номер один во всей военизированной полицейской ударной силе царства.

Может быть, теперь Гешев получит возможность развернуться. Или же наоборот. Может быть, именно теперь на Гешева обрушится удар, который в свое время готовились нанести ему. Пеев рассчитывал на эту перемену: она позволила бы и более умеренным, более демократически настроенным силам в царстве осмотреться и получить дополнительный заряд смелости. Эти силы уже дали почувствовать, что они существуют. Они всплыли на поверхность сразу же, как только Сталинград доказал силу Советской Армии, как только Курск вторично доказал, что не климатические факторы помогают русским, а их мастерство. И еще одно обстоятельство: советский строй и необыкновенный патриотизм большевиков. Да, патриотизм.

Тот факт, что Гешев ни разу не вызвал доктора на допрос, а перевел его в тюрьму вместе с остальными подследственными из группы «Боевого», уже сам по себе свидетельствовал о многом. На основании этого можно было предположить, что полицейский теперь будет торопиться назначить рассмотрение дела в суде или же, наоборот, будет всячески тормозить его. Если политика нового правительства царства будет на грани соглашательства с англичанами и подготовит почву для будущих переговоров с ними, рассмотрение дела в суде будет отложено. Если же политика Божилова явится непосредственным продолжением политики Филова или, точнее, если Божилов попытается прибегнуть к крутым мерам, чтобы превратить наконец Болгарию в военный округ рейха, из которого уже без труда можно будет заимствовать дивизии для «прорывов» на Восточном фронте, то дело будет назначено к слушанию, причем в самом скором времени.

Доктор Пеев тщательно готовился к тому моменту, когда ему предъявят обвинительный акт. До сего времени он ожидал атаки лишь по одной линии. Возможно, появилось что-то новое в документе, который ярче обрисовал политическую позицию правящей верхушки. Обвинениями они доказали свою позицию. Именно она волновала доктора. Она имела самое прямое отношение к судьбе Болгарии. Собственная его судьба была решена. Пеев знал, что его ждет смерть. Если он по какой-то случайности останется в живых, это будет чудо или победа. Победа дела, которому он служит, вернее, победа партии, потому что он не видел ни одной более значительной политической силы в стране. Фашисты по одну сторону баррикад и коммунисты по другую. Да, именно так.

В тюрьме, хотя он и сидел в одиночной камере, доктор иногда получал газеты. Политические заключенные снабжали его газетами «Зора», «Заря» и «Утро». В дни похорон царя доктор был доволен. Он прочел множество статей. Авторы их пытались создать впечатление, что обстановка стабилизируется, что рейх все еще крепко держится на ногах и вопреки всему победит. Это позволило доктору воссоздать истинную картину событий происходящего. Он сразу понял новый трюк Геббельса, что Курск лишь эпизод, что это не Бородино, а обескровливание наступающей Советской Армии и что обескровленной она предстанет перед непробиваемой оборонительной линией, где немцы ждут нового секретного оружия. Он знал, насколько ограничены мысли господ правящей верхушки страны и как они всегда принимают за чистую монету самую нелепую болтовню газетчиков венской и берлинской печати; как те голоса разума и спокойствия, которые с большим трудом долетают издалека, тонут и захлебываются в шумихе полицейских облав, в визге следствий, в рукоплесканиях продажным чиновникам, управляющим ограбленной и измученной страной.

Доктор Пеев был убежден, что развязка будет именно такой, какой он представлял ее себе уже в первый день войны. Но нетерпение сменилось у него трезвым и спокойным ожиданием человека, который не имеет права на фантазию. В сущности, едва ли теперь можно назвать действительность фантазией. Он видел полки Красной Армии. Он видел горящий Курск, Орел, охваченные войной села и степи. Видел отступающих немцев. Видел, как полки шли через непробиваемые геббельсовские оборонительные линии и как Варшава — все еще далекая от фронта — вышла из подземелья своего гетто, из развалин Старо-Мяста, из развалин кварталов Праги и Жолибожа. Видел, как из руин улицы Унтер-ден-Линден подобно призракам выходят старые немецкие коммунисты Тельмана, преданные анафеме, преследуемые немецкие коммунисты и как они безмолвно склоняются перед красными знаменами, поднимаются с поднятыми кулаками и шепчут:

— Данке шен, камераден…

А чтобы встретить обвинительный акт так, как он хотел, — потому что для него его собственная позиция должна стать бастионом, частью тех полков, которые маршируют, — он, преодолевая адские головные боли, пробовал успокоить свой мозг, нормализовать мышление. Избавиться от приступов слабости. Ему было разрешено пользоваться уголовным кодексом, и он читал его как студент, как преподаватель в университете, как специалист с большой практикой, как коммунист.

Считать время заключения в тюрьме? Нет, события на фронте уже тревожили «Цыпленка». Он сидел задумавшись. То будущее, которое рисовал Гешев, почти безнадежно. Деньги были получены. Их достаточно на содержание семьи, пока он терял время и портил нервы в темной камере.

Почему, в сущности, «Цыпленок» пошел на все то, что от него требовала полиция? Коммунисты считали бы его своим человеком. А если все же полиция потребовала бы от него проваливать таких людей, как доктор Пеев? В этом случае у него была бы возможность, с одной стороны, делать это для Гешева, а с другой — предупреждать находящихся под угрозой и тем самым заслужить себе право на героическое завтра. Да завтра.

«Цыпленок» имел возможность читать газеты, слушать радио. Он лучше многих читал между строк.

Отступал ли Гитлер только на одном фронте — все равно это означало поражение. А отступал он уже и в Сицилии, и в самой Италии, и под Смоленском. Это означало чересчур много для стратегической обстановки, изменения которой ставили «Цыпленка» только перед двумя фактами. Но их было достаточно, чтобы превращать его с каждым новым днем во все более нервного и озлобленного человека. Первый факт был самым существенным: Германия потеряла инициативу и постепенно превращалась в осажденную крепость. Второй был неприятен лично для «Цыпленка»: союзники рейха по примеру Италии стремились выйти из состава оси Рим — Берлин — Токио и практически оставались только Берлин — Токио.

Так или иначе, «Цыпленок» все еще имел связи с коммунистическим руководством тюрьмы. Он делал попытки добиться доверия со стороны этого руководства и впервые за всю свою практику провокатора не выдал его директору тюрьмы, так как теперь уже ему был необходим надежный щит против надвигающейся опасности, у которой пока еще не было названия.

— Если увижу, что они подозревают меня, немедленно пошлю их к черту, — решил он, рассчитывая таким образом сжечь и этот последний мост.

«Цыпленок» перестал спать. Ему приносили еду, а он хотел водки. Но однажды счастье улыбнулось ему и он напился так, что, когда проснулся на следующее утро, ему показалось, что он наглотался отравы и гвоздей. Головная боль была дикой. Ему дали пирамидон.

— Я сделал только один неверный шаг… Да, только один, — стонал он.

И поскольку связь с партийным руководством заключенных из «политических» была все еще надежна, он решил «облагодетельствовать» этих людей. Раза два он предупредил их, будто узнал от «земляка двоюродного брата», что будет обыск камер. Да, надо было спасать детекторный приемничек, сделанный с таким риском и трудом, — это оконце в мир.

Этот «земляк двоюродного брата» был выдумкой, на которую он пошел, чтобы устранить возможные подозрения. Дело в том, что подозрения погубили бы его привилегированное положение тюремного аристократа.

За делом доктора Пеева он следил с волнением. Ведь доктор очень легко, легче, чем другие, добрался бы до него, открыл бы его предательство. И если тот не увидит этого, не будет никакой нужды в алиби, тогда он будет спасен.

«Цыпленок» считал, что опасность есть. Он видел ее в небрежности тюремного управления в отношении конспиративности его положения. В явном нежелании Дирекции полиции изолировать его от остальных заключенных, а когда они все еще использовали его, их не волновала опасность того, что все это видят. Он сделал замечание одному из заместителей директора и получил ошеломляющий ответ:

— Молчи, холостой патрон. Для тебя и того много, что мы не рассказали большевикам, каков ты на самом деле, и не посадили в одну камеру с ними.

«Цыпленок» сжался. Замкнулся в себе. Потом появилась мигрень, та адская головная боль, которая убивала его. У него было такое ощущение, будто он пьянствовал сутки напролет и просыпался с похмелья в определенный час дня. А по ночам стал просыпаться все чаще, встревоженный чем-то неизвестным. Старался припомнить, что ему снилось, хотя спал без сновидений. Его неотступно преследовали неясные страхи. «Цыпленка» терзала мысль, что он должен сделать что-то, а делать было нечего. Он стал жертвой самого себя. Но только ли самого себя?

Создавалось обманчивое впечатление, что положение на фронтах России и Италии стабилизировалось. Нарастал психоз ожидания: рейх еще нанесет противнику удар секретным оружием и потерянные позиции будут возвращены. Германия не может быть разбита. Немецкие войска своими глазами видели Москву. Успели увидеть в трехстах шагах от себя широкие воды Волги. Роммель наводил окуляры бинокля на пирамиды. Как может погибнуть дело, основанное на крови миллионов людей? Это дело было почти закончено. С нами бог! Но бог не только с немцами. Бог есть у всех, кто воюет. Одни называют его аллахом, другие Христом, третьи не называют его по имени, потому что он — в их силе, в их вере, в их знамени. Как же может рухнуть это дело, когда в Освенциме погибло уже четыре миллиона! И они прошли через газовые камеры! Когда есть Лидице и Орадур. Есть Югославия, вся в крови и пепелище. Есть Болгария, вся в тюрьмах и виселицах… во имя нового порядка.

Создавалось впечатление, что фронт стабилизировался, но в регентском совете понимали, что наступают тяжелые времена, что армия фюрера уже не непобедима, что обстоятельства заставляют защищать власть от коммунистов. Да, власть надо защищать.

В Дирекции полиции знали обо всех событиях, происходящих в мире. Гешев исподлобья смотрел на своих коллег: смерть Бориса и назначение принца Кирила регентом буквально выбили счастье из его рук. Начать все с начала? Нет, перед Кирилом рано продолжать линию Бориса. Момент подходящий, чтобы закончить крупное свое дело. Снова обратить на себя внимание господствующей верхушки. Самое время ударить по этим выскочкам и самозванцам из полицейских и генералов.

Фактически самовольно, ожидая неприятностей, но зная, как избежать их, Гешев решил, что дело доктора Пеева закончено. Ведь из этого физически раздавленного человека ничего уже не вытянешь. Необходим процесс. Не такой, как неудачный немецкий процесс в 1933 году, когда никто не послушал его совета отправить в имперское управление полиции сведения о Димитрове и отказаться от намерения открыто судить такого человека. Доктор Пеев не может быть похожим на Димитрова. Доктор Пеев тоже сильная волевая личность, но поставленный на процессе перед неопровержимыми уликами о его деятельности как советского разведчика, Пеев не будет иметь ни моральной, ни юридической базы для защиты. Только Гешев может показать судебному составу, публике из высшего света факты, собранные именно им.

Снова встал вопрос о генерале Никифорове.

Гешев внимательно изучил точку зрения княгини Евдокии. Ему удалось добраться до царицы — Йоанна временно была изолирована от немцев. Ее охраняли, она была итальянкой, дочерью Виктора-Эммануила. Йоанна улыбалась, почти довольная смертью Бориса. Она была рада коронации Симеона. Она хотела властвовать сразу же после поражения Германии, мечтала заменить Кирила, чтобы рейх потерял влияние в стране. Тут могла бы быть почти Италия, а раз господин Гешев оказывает такое внимание ей, коронованной изгнаннице, не допущенной даже в регентский совет, значит, в полиции складываются настроения в ее пользу.

Йоанна категорически запретила Гешеву заниматься Никифоровым. Она даже дала понять полицейскому, что его спасение — это только ее дело.

О предстоящем процессе над доктором Пеевым она умышленно ничего не говорила. Для Йоанны было важно устранить еще одного коммуниста. Коммунисты всегда были и будут ее врагами.

Гешев ушел из дворца со смешанным чувством отвращения к государыне и страха за самого себя. Теперь нужно послушать Кирила. Он сделал попытку добраться до него. Но князь пожелал, чтобы рапорт полицейского был вручен ему через Антона Козарова. Гешев кое-как нацарапал заключение о процессе и отправил его. Было ясно, что никакой собственной политики около кретина Кирила не сделаешь. Богдан Филов — человек с самым большим влиянием в государстве, человек, который все еще держит все и всех в своих руках, запачканных не столько чернилами, сколько кровью. Даже Гешев видел эти пятна, и, спрашивается, как тот избавится от них, чтобы подать руку англичанам, когда отправится за границу. Нет, тут никто не запоет на новый лад. Достаточно, что ты не красный. Значит, хороший.

Богдан Филов принял начальника полиции. Он был явно удивлен его внезапным посещением. Руки не подал, но чувствовалось, что он смущен. Не взяли ли итальянские настроения верх во дворце?

— Садитесь, Гешев. Тут чувствуешь себя как в деревне.

Полицейский опустился в кресло и неожиданно почувствовал огромную силу в этом пройдохе, сумевшем подмять под себя всю страну с сотнями тысяч своих врагов и поставить ее на колени перед Гитлером. Впрочем, как она стоит на коленях, полиция об этом знает лучше.

— Как поживаете, Гешев, — с усмешкой проговорил Филов. — Теперь уже его величество не мешает никому.