Передает «Боевой»

Фон Брукман тупо смотрел на дрожащую руку генерала и пытался понять, что так волнует его. Он безошибочно читал мысли своего собеседника. Да, вот еще один. Антонеску. Пока Кочо Стоянов подходящая фигура, но, если положение в Болгарии усложнится, если большевики все же дойдут до Дуная, его присутствие здесь только расстроит перспективные планы военной разведки на Балканах. Да, если потребуется, Балканами можно пожертвовать. Но агентурой — никогда. А Кочо в любом случае будет нужен, если фронт приблизится к устью великой реки.

— Господин генерал, как мне стало известно, к ведению следствия по делу доктора Пеева привлечены опытные следователи. Позиция этого большевика любого может вывести из равновесия. Он считает, что служение Москве — в интересах Болгарии. Но ведь оно направлено против моего отечества. Поэтому наши люди должны вырвать у него имена интересующих вас генералов.

— А Никифоров?

— О нем… — Фон Брукман пожал плечами, потому что Кочо Стоянов перешел на визг, вскочил со своего места и встал в такую позу, словно собирался замахнуться для удара. — В отношении его ваш государь… его величество имеет некоторые соображения. Думаю, что он пожелает, чтобы к нему привели арестованного генерала. Если вам удастся присутствовать на этой встрече…

Откинувшись в кресло, Кочо Стоянов молчал. Встреча с немцем явилась для него ушатом холодной воды. Он не мог не заметить, что за сообщением о вероятной встрече царя с разжалованным генералом скрывается угроза его намерениям. Неужели его величество уже проявляет беспокойство по поводу того, как скажется исход войны на нем самом? Что он собирается предпринять? Кто советует ему поступать именно так? Не левые же силы, которые в той или иной форме поднимают голову, чтобы бороться против него, против самого верного короне офицера?

— Господин Брукман, не знаю, что подумают в Берлине о моих намерениях, но в ближайшее время я попытаюсь прикончить Никифорова.

Военный атташе рейха поперхнулся:

— Какой смысл?

— Просто у царя станет меньше врагов.

Воцарилось молчание. Фон Брукман представил себе, какой эффект даст подобная мера, каков будет отзвук во дворце, среди генералитета и политических деятелей царства. Но разве Никифоров не ценнее живой? Разве он не приманка, с помощью которой можно выявить и схватить наивных, видящих в мечтах, как красные полки маршируют по Софии?

— Свое мнение я сообщу завтра вечером, господин генерал. — Полковник кивнул и попытался налить коньяк, но никак не мог попасть в бокал и лил его на скатерть. Рука военного атташе дрожала. Раз один генерал покушается на другого, чтобы ликвидировать его, значит, дела обстоят не так, как их преподносят в официальных бюллетенях информационных служб. И положение не столь стабильно, как это кажется с балкона дворца или из окна министерства внутренних дел.

Кочо Стоянов пришел в Дирекцию полиции после полуночи. Гешев сидел без сил в глубоком кресле и шепотом давал распоряжение одному из полицейских сварить тройную дозу кофе и не класть много сахара.

Он даже не встал. Только махнул рукой:

— Только что отправил Пеева в камеру. Из сил выбился. Немцы взялись за него со своими машинками, пускали ему кровь, жгли раскаленным железом. Тот терял сознание. Они приводили его в чувство. Потом все начиналось сначала. Вызывал его, чтобы допросить, а он — ни слова. Не знаю, как ему развязать язык.

Генерал сел рядом с полицейским.

— Послушай, давай прикончим Никифорова.

Гешев вытаращил на него глаза.

— Никифорова? Так он же еще ничего не рассказал нам!

Они замолчали. Оба знали, что это значит: его величество хочет знать, есть ли другие генералы, замешанные в деле Пеева и работавшие на советскую разведку, не готовили ли Пеев и Никифоров военный переворот, а если да, то кто участвовал в заговоре? Надо заставить обоих рассказать все.

— Прикажи снова привести мне Пеева!

Гешев развел руками и сказал:

— Невозможно. Если соблаговолите посмотреть на него, поймете почему. Еще один удар — и он умрет. Он не нужен мне мертвый. Мне за это голову оторвут. Немцы умеют работать так, чтобы допрашиваемый оставался на грани смерти, но не умирал. Вот так-то, господин генерал.

Стоянов ругался себе под нос. Руки у него дрожали.

— Что же это получается, Гешев? Мы вроде сильные, а вот…

— Не знаю, господин генерал. Если бы была моя воля, я бы собственными руками ухлопал тысяч пятьдесят.

Разочарованный, генерал встал и вышел из кабинета Гешева. Шофер дремал в машине. При появлении хозяина сразу же вскочил.

— Домой!

— Есть домой!

Он жил один. Без близких. Никого не хотел видеть около себя. Так чувствовал себя много лучше. Генерал дремал в машине, сидя рядом с шофером. Пытался думать, но не мог: слишком много выпил в тот день.

Дома сразу же разделся и лег на диван. Заснул тотчас.

Его разбудил резкий телефонный звонок. Уже наступил день, и солнце ярко освещало комнату. Он поднял трубку и замер. Звонил секретарь Богдана Филова. В трубке послышался хриплый голос:

— Очень прошу вас, господин Стоянов, будьте любезны прийти к господину профессору до обеда. Собственно говоря, лучше всего немедленно.

Богдан Филов. Первый человек в Болгарии. Самый надежный приятель фюрера. Доверенный человек царства и царя. Человек, сделавший блестящую политическую карьеру. Возможно, потому что умел лучше всех кланяться и хитрее всех обделывать свои делишки. А когда понадобится, действовать без компромиссов. Генерал начал лихорадочно одеваться. Он знал, что означает благосклонность Филова в этой стране, потому и не хотел ничем рисковать перед господином профессором.

Богдан Филов принял генерала холодно. Хотя бы сделал вид, что хочет встать. Нет. Он вел себя как хозяин.

— Садись, Кочо. Садись.

Генерал сел в кресло и положил фуражку на колено. Пригладил волосы. Успокоился. Богдан Филов просто так не вызывает. На пустяки он не станет тратить время.

— Ну, как там с партизанами? Надеюсь, скоро покончишь с ними?

Генерал знал, что не из-за этого его вызвали сюда, и машинально проговорил:

— Постараюсь, господин профессор.

— Хорошо, Кочо, хорошо. И все же я не понимаю, зачем тебе понадобился Никифоров. Уж не думаешь ли ты, что мне приятно сознавать, что он существует?

Ошеломленный, генерал молчал. Он не очень-то разбирался в дипломатии и вряд ли мог предположить, каковы же соображения «самого первого человека».

— Так, Кочо, так. Нельзя делать из Никифорова героя. Никифорову предстоит еще заговорить. И не думай, что только он подключился к работе на московскую разведку.

— Я думал, господин профессор, что припугну остальных генералов. На мой взгляд, случай с Никифоровым после случая с Заимовым говорит о том, что в нашем генералитете не все в порядке.

— Согласен. — Профессор нахмурился и попытался поймать взгляд своего подчиненного и гостя. — Это, к сожалению, так. Его величество намеревается отложить разбор дела Никифорова, чтобы заняться им после войны. Мы приставим к нему охрану из одного-двух агентов, и практически Никифоров перестанет мешать нам. Впрочем, он и так уже вышел из игры. Теперь мы должны сыграть роль сильных. Даже если это не так.

Онемевший генерал только кивнул головой.

Он не мог понять до конца значение вмешательства господина профессора. Только одно окончательно стало ясно ему: фон Брукман сообщил об их разговоре Бекерле и Берлину. А Берлин уже сообщил Богдану Филову свое решение: Никифоров должен еще многое рассказать. И только тогда профессор принял решение.

Спускаясь по лестнице, Кочо Стоянов грозился лично расправиться с Никифоровым сразу же, как только иссякнут силы. То есть тогда, когда новое тайное оружие позволит добиться перелома в войне и снова начнется победный поход на Восток и Запад, когда Москва попадет под сапог фюрера.

Гешев смотрел исподлобья на арестованную Марию Молдованову. Для него эта девушка была слабым успокоением, самообманом, потому что главного все еще не нашли. Может быть, он провалился сквозь землю? Как ему было известно, Молдованова представления не имела, где находится Эмил, но хотел проверить, так или это. Если она заговорит и сообщит, где он скрывается, значит, он плохой полицейский. А Гешев именно сейчас хотел доказать обратное. В Болгарии у него нет соперника, а немецкие полицейские только мастера пытать. И ничего больше.

— Барышня, мы с тобой перебросились лишь несколькими словами, — гнусавил он и всматривался в ее испуганные глаза, — а ты уже решила прикинуться хитрой и попытаться обмануть меня.

— Господин Гешев, я знала, что меня ждет, если я обману вас, и я не солгала. Даже если мне и доверяли когда-то, то теперь не верят. Никто из их семьи.

Гешев улыбнулся и ударил ее по губам гибкой металлической линейкой.

— Ну что же… Ври, ври, а я буду делать вид, что верю тебе. Так, что ли? Значит, ты не принимала участия в организации побега?

Мария вытерла кровь с губ:

— Как же я могла принять участие в том, о чем узнала от агента, охранявшего квартиру!

Гешев позвонил. Появился полицейский.

— Позови Петрова! Немедленно!

Мария слышала имя этого следователя и вздрогнула. Начался ее путь по кругам ада. Она закрыла глаза. Главное — не выдать случайно чего-нибудь такого, что могло бы навести следствие на след Эмила и возможные его связи.

В комнату вошел ленивый на вид человек. Он встал рядом с очередной жертвой и спросил:

— Что прикажете, господин начальник?

— Займись ею. Покажи ей всю таблицу умножения, пока не заговорит. Потом приведи сюда.

Следователь схватил девушку за волосы и вытащил из кабинета Гешева. А начальник решил выпить кофе. Когда полицейский принес поднос с чашечкой кофе, Гешев кивком головы показал на следственную камеру:

— Иди скажи Петрову, чтобы не перебарщивал. И чтобы через пять минут приволок ее сюда.

Полицейский вернулся и растерянно произнес:

— Господин начальник, господин следователь Петров передал ее Гармидолу… и тот за пятнадцать минут разукрасил ее так… Она потеряла сознание.

Гешев устало пожал плечами:

— Ничего. Пусть завтра попробуют, как она переносит электрический ток. Надо поработать над ее прической и сделать ей «маникюр». Но пусть не перебарщивают. Пусть только вырвут ей ногти. И пусть задают ей только такие вопросы: кто из рабочих «Эльфы» коммунист? Где скрывается Эмил Попов и кто поддерживает с ним связь?

Полицейский отдал честь и повернулся кругом. Его обязанности сводились к тому, чтобы передавать подобного рода сообщения. И только иногда, когда у него было плохое настроение, он отправлялся подзаняться с каким-нибудь самоуверенным арестантам. Он любил вскочить арестованному на грудь и прыгать, прыгать, пока ему не крикнут, что он уже отправил допрашиваемого к святому Петру.

— Ты к ней не прикоснешься! Слышишь? — крикнул ему вслед Гешев. Это значило, что девушку будут мучить больше, чем других, но сохранят ей жизнь.

Петров решил, что очная ставка деда Николы и Молдовановой позволит ему, если не из реплик, которыми они обменяются, то из взглядов, сделать вывод, на кого из них следует направить свои усилия. Петров считал, что Никола Гешев, несмотря на свою опытность, возможности, которые ему дает самый высокий полицейский ранг, ошибся. Молдованову нужно было оставить на свободе, но прикрепить к ней филера, который следил бы за ней круглосуточно. Как же начальник не подумал о второй стороне истории доктора Пеева — Эмиле Попове! Не лишена интереса и возможность подкрепить документами, хотя бы для внешнего мира, и обосновать утверждение, что коммунистическая партия целиком и полностью служит советской военной и политической разведке. Да, господин Гешев не догадался об этом. И пока врач Дирекции полиции приводил в чувство девушку, избитую до полусмерти Гармидолом, Петров думал, как бы сделать свое предложение, но так, чтобы не обидеть всемогущего шефа. Да, всемогущего. Всего два часа назад он совсем потерял присутствие духа, когда позвонили из дворца и какой-то телефонист свирепо орал в трубку:

— Адъютант его величества хочет говорить с господином Николой Гешевым!

А час назад звонил господин министр просвещения и просил связать его с господином Гешевым. Получалось так, что все большее и большее число людей самых различных званий и рангов хотели поговорить с господином Гешевым.

Петров знал, в чем причина такой быстрой перемены в отношении к Гешеву. Ни для кого не было тайной, что это объяснялось его успехом в молчаливой войне с доктором Делиусом. Многие считали даже, что адмирал Канарис свои интересы в Болгарии доверяет именно Гешеву. И что «метеорологи» Делиуса постепенно начинают перебазироваться в Южные Родопы и ориентироваться на Турцию. И все это в момент, когда полиция как единое целое и каждый ее шеф в отдельности становились местными отделениями имперской полиции. Вот чем объяснялась наглость Гешева. А ведь еще в прошлом году за подобные дела нынешний всемогущий начальник потерял бы свой пост и пошел бы, лишившись всякой власти, искать счастья в другом месте.

— Господин премьер-министр, я не согласен с вводом нового человека в кабинет министров! Ваш кандидат мне не симпатичен. Если хотите, я могу обосновать свое мнение. Хорошо, я представлю вам документацию. Хотите письменно? Как прикажете…

И премьер-министр заявил во дворце, что нецелесообразно снимать Бориса Йоцова с поста министра просвещения. Кое-кто из людей Божилова решил поставить на это место более близкого человека, чем профессор, но никто не посмел серьезно возразить.

— Дорогой, раз господин Гешев принял такое решение, как же я могу принять другое? Ведь Гешев знает всю подноготную. Он и бог.

«Очная ставка деда Николы и Марии Молдовановой. Хорошо. Но иногда подобные очные ставки давали обратный результат. У этих людей есть одна неоспоримая особенность, известная всем, кто знает их, сознает их твердость, чувствует их несгибаемую волю и боится… Ну да ладно. Возможно, именно взгляды, внезапные неподготовленные реакции хоть немного помогут», — думал Петров. Ему было ясно одно: Мария не знает, где находится Эмил, да это и не столь важно в данный момент.

Пусть все обойдется с этой поставленной «сверху» задачей, и тогда он внесет свое предложение относительно дальнейшего ведения следствия. Очная ставка. Хорошо. Но по существу, что здесь хорошего? То, что двое, если они опасаются кого-то, предупредят друг друга, что им следует скрывать или, встретившись, обретут мужество?

Петров вообще-то не интересовался отцом Эмила. Он знал, что старика с утра и до обеда держат в карцере по колено в ледяной воде, а в камере потом не дают даже одеяла. Одни считали, что дед умрет. Другие утверждали, что, пока он медленно умирает в воде, у него вообще пропадет охота говорить. И если в полиции соображают, его надо выпустить на свободу, а при выходе из тюрьмы он должен умереть, потому что пытался бежать от патруля, проверяющего документы… Петров считал, что застрелить старика никогда не поздно. В данном же случае самое важное — вытянуть из него хоть что-то.

Привели отца Эмила. Это был самый настоящий скелет. Святой, только что сошедший с иконостаса. Петров закусил губу, а потом проговорил:

— Вот так мы и создаем им ореол мучеников. Дальше уж просто некуда. Потом удивляемся, почему уцелевшие превращаются в фанатиков… Вы видели этого деда? — обратился он к молодому капитану, стажеру из следственного отдела. — Лично я боюсь его теперь больше, чем раньше. Было бы значительно лучше, если бы мы послали ему корзину с медом и маслом и тысячу левов, но сделали бы это публично. Вот чего нам не хватает. Мы не умеем подрывать авторитет коммунистов. Не умеем.

Капитан тут же передал Гешеву мнение Петрова. Гешев схватил своего помощника за воротник:

— Послушай, без лишней философии. Ты знаешь, как я люблю подобные предложения. А вот насчет другого… насчет большой игры. Вечером приходи в ресторан «Грозд». Расскажешь, как ты представляешь всю операцию. У меня тоже кое-что имеется.

А когда привели отца Эмила, следователь Петров все еще не знал, поможет ли это следствию или же сведет на нет даже то малое, чего они с таким трудом добились. Старик стоял рядом с дверью. Откуда столько сил у этого скелета?

— Садись, господин Попов, садись, — предложил следователь.

— Это приказ или просьба?

Петров не переносил упорства коммунистов. Если он скажет «приказываю!», старик сядет, но тогда ему придется отказаться от своих намерений казаться снисходительным. Если же ответит «прошу, прошу», старик оборвет: «Для меня ваши просьбы не имеют никакого значения».

— Садись, господин Попов, садись. Поговорим.

— Господин следователь, мне не десять лет. Я много раз сидел в тюрьме, и не рассчитывайте, что побоями, ледяной водой и пытками заставите меня заговорить. Я ничего не знаю. Ничего. А если бы даже и знал, ничего не сказал бы. Вот так-то. Мне больше нечего добавить.

— Молдованова оказалась разумной, господин Попов. Она сразу рассказала нам, как вы организовали побег Эмила.

— Да ну?!

— Господин Попов, ты, бывший учитель, должен быть честным. Мы все равно все узнаем.

Петров вел допрос вяло, зная, что все равно ничего не добьется. Задавал провокационные вопросы, но ответы ничего не давали ему. Он рассчитывал на случайно вырвавшееся слово, на случайное отклонение от первоначальной позиции. Нет, и это не дало результатов. Когда ввели Молдованову, дед Никола не удержался и воскликнул:

— Господи, девочка моя, да что же они с тобой сделали!

Мария всеми силами старалась, не расплакаться. Наступал кульминационный с точки зрения психологии момент. Петров решил перейти в атаку:

— Ну, сейчас перед господином Поповым скажешь, как вы организовали побег Эмила?

Мария в ответ только улыбнулась:

— Почему же господин Попов не рассказал вам? Я ничего не знаю.

Петров приказал увести Молдованову. И старика. В сущности, он дал им возможность осведомить друг друга о том, кто что говорил.

Потом он занялся Марусей. Затем Белиной. Эти женщины наверняка знают что-нибудь. И пока шло следствие, пока избитые женщины лежали на цементном полу, а Гармидол спрашивал, бить ли еще или же можно выпить, Петров думал о другом…

— Господин Гешев, все уже поздравили вас — вы обнаружили радиостанцию большевиков. — Петров наклонился к своему шефу и почти касался губами его уха. Певица кричала с эстрады, а трое цыган кружились за ее спиной. Со стороны кухни доносились крики официантов, и это раздражало.

— Господин Гешев, если мы не сумеем схватить остальных советских агентов в Софии, разве это успех? Господин Гешев, давайте найдем способ проникнуть в их дипломатическую миссию. Давайте докажем существование большого заговора против нас, против его величества. Давайте найдем способ… будто Пеев продолжает действовать, хотя он и арестован.

— А он и продолжает действовать! Ты разве узнал что-нибудь от своих арестованных? Не узнал. А я узнал. Сегодня вечером будет представление. Сегодня часам к пяти пойди в Борисовский сад, к озеру. Постой там и понаблюдай. Увидишь такой театр! А потом снова приходи пить и увидишь, как все устроится.

Петров разделял восторги и страх шефа, но никак не мог понять причин этого. Будучи полицейским, и притом неплохим, из патриотизма пойдя работать на эту бойню, как он называл Дирекцию полиции, он ни в чем не находил опоры, кроме как в чувстве страха перед коммунистами. Неужели и Гешев действует так только потому, что боится?!

— Петров, теперь уходи. У меня здесь должна состояться еще одна встреча. И не спрашивай с кем — ты его не знаешь. Красная цена этому человеку пол-литра ракии, но он может сделать такое дело, что и ордена не жаль. Напоминаю: завтра в пять будь в Борисовском саду около озера. Понял?

Следователь ушел обиженный: его не выслушали, не приняли его предложения. Даже не поинтересовались, в чем оно заключается. Ни Гешев, ни господин Козаров. Неужели коммунисты правы и теперешняя ситуация в их пользу?

Гешев проводил следователя взглядом. Рядом с ним шел еще один агент. Значит, Петров не смеет ходить в одиночку. И правильно делает. София начинает становиться опасной для агентов его величества. Теперь она станет негостеприимной и для других. Они чувствуют себя слишком свободно, но перестанут верить в свою безопасность.

Если бы Пеев сказал хоть что-нибудь! Гешев не верил, что гестапо вырвет у него какие-нибудь показания. Ну хотя бы о генералах, включившихся в систему советской разведки! Их было двое, и обоих вывели из строя. Один уже мертв, а другой служит неизвестно кому ширмой. А что, если Никифоров умрет? Нет, Никифорова надо как можно скорее выпустить на свободу. Создать вокруг него атмосферу мнимого спокойствия. Приставить к нему филеров и агентов и выяснить, действительно ли «Журин» заместитель «Боевого». Да, надо идти по этому пути. Надо исчерпать их терпение и средства наблюдения и заставить их раскрыть карты.

— Господин Гешев…

Это был один из тех, у кого нет ни имени, ни профессии. Человек из трактира. Великан в поношенном пальто, грязной сорочке, с дрожащими ручищами. Очевидно, никто не дал ему выпить в долг, а у него без этого нет сил.

— Садись, Гармидол!

— Господин Гешев… рюмочку бы… — Он взял недопитую Петровым рюмку и выпил. Улыбнулся.

— Гармидол, ты все пропьешь, сколько тебе не дай денег. Если сделаешь мне одну услугу, я прикажу кассиру каждое утро выдавать тебе на литр ракии. Но пить ее будешь не сразу.

— Господин Гешев, даю честное слово.

— Пей. Будь завтра в пять около озера в Борисовском саду. Наш человек покажет тебе объект. Ты подойдешь к этому человеку, снимешь шапку и попросишь у него денег. Потом вдруг согнешься в три погибели, словно он ударил тебя в живот.

— Кто ударит меня в живот?

— Выпей еще. Завтра никуда не пойдешь, пока не выпьешь. Ты явно не в себе, пока не наклюкаешься. Ну, твое здоровье.

Гармидол пил заказанную Гешевым ракию большими глотками и приобретал все более нормальный вид. Только глаза по-прежнему оставались злыми. Начальник объяснил ему, как он должен вызвать сочувствие у «случайных» прохожих и что́ потом произойдет.

— На всякий случай я приготовил объяснительную записку. Ты ее подпишешь.

— Давай.

— Хорошо. Подписывай. Но завтра отправишься в Горна-баню и посмотришь, что я сделал с одним человеком, который много болтал. Спроси, где его язык. В таких делах перепадают деньги, но и рисковать приходится.

Гармидол подписал. Теперь руки у него не дрожали. Он взял деньги и встал:

— Если завтра я просплю…

— Не бойся, мои люди растолкают тебя.

Гешев облокотился на стол. Официант убирал грязную посуду. Певица уже замолкла.

— Послушай, приведи мне эту крикунью наверх, в номер!

Официант понимающе ухмыльнулся:

— У вас есть вкус, но она очень дорогая, господин начальник.

Гешев даже не удостоил его вниманием. Встал и пошел к выходу. Потом вдруг резко обернулся. Нет, никто не прицеливался ему в спину. Официант шептал что-то певице. Его окружили цыгане. Они наверняка потребуют проценты. Дикари, всыпать бы им дубинкой!

Он пошел к себе в комнату, куда обычно приходил в такие дни, как этот, полный забот и неясных намерений. Лег и закрыл глаза. Вдруг вскочил. Нет, никого. Шаги слышны на верхнем этаже.

Кто-то постучал. В дверях стояла, кусая губы, певица из ресторана. Нельзя было не признать, что она хорошенькая. Пышненькая. И очень порочная: попытка разыгрывать смущение ей не удавалась.

— Входи, входи же!

Певица протянула руку:

— Грета.

— Гиргина Григорова Данчева. Так будешь представляться мне. Садись. Закуривай, если куришь. Сигареты на столике.

Певица вдруг побледнела. Руки заметно дрожали, когда пальцы нащупывали сигарету в коробке. Самодовольный Гешев рассматривал ее с головы до пят:

— Расскажи что-нибудь о себе.

— Да что рассказывать, господин начальник. Во время ужина пою. Если у меня бывают гости, часть того, что они потратят, идет в мою пользу.

— Что ты скажешь, если я поручу тебе одно дельце? — Он показал ей фотографию. — Запомнила этого человека?

— Я видела его раньше.

— Так. Завтра в пять будешь у озера в Борисовском саду. Там будет гулять этот человек. Он русский, из советской дипломатической миссии. Ты подойдешь к нему и попросишь принять тебя на работу в миссию хотя бы уборщицей. Скажешь ему, что ты безработная, любишь Россию. Можешь добавить для большей убедительности, что ты не коммунистка. Потом ты должна улучить удобный момент и взять его под руку. Одним словом, ты должна все сделать так, словно ты влюблена в него. Ясно?

Певица заулыбалась.

— Зачем вам этот балаган?

— Послушай, Грета, этот человек мне очень нужен. Мне нужно сделать снимочек — он с женщиной. Ты очень подходишь для этой цели. Понимаешь?

— Нужен вам он, а сниматься буду я.

— Не строй из себя невинность! Ты снимаешься в трактирах голая, а я не прошу этого.

— Но ведь он дипломат.

Гешев вышел из себя. Она явно набивала себе цену.

— Не советую тебе портить со мной отношения. За эту услугу я тебе хорошо заплачу. Пятьдесят тысяч левов. Снимки хранить буду я. Как раз расплатишься за дом в Княжево.

Женщина так и обмерла. Значит, и это известно господину.

— Ну садись! — крикнул Гешев. — Возьми ручку и пиши жалобу на этого господина! Садись же!

Женщина села.

— Итак, пиши. Моя фамилия…

Певица писала, наклонившись над столом. Нижняя губа у нее отвисла и дрожала. Она повторяла слова Гешева.

— А меня не отправят потом в каталажку за эти «признания»?

— Уж не воображаешь ли ты, что мешаешь мне? Пиши, пиши.

В канцелярию следственного отдела принесли показания Бончо Белинского. Чиновник написал на листке бумаги «умер от разрыва сердца» и прикрепил его к папке. Но утром сообщили, что Белинский только потерял сознание и снова открыл глаза. Врач был поражен: искривленный позвоночный столб, по которому прыгали, чтобы «выправить горб», сломанная левая рука и трещина в черепе… а человек жив и просит воды.

В показаниях Белинского не содержалось ничего интересного. В пять часов Гешев собирался предпринять что-то важное и потому распорядился, чтобы пятеро агентов хорошенько выспались. Он выделил и трех филеров для какой-то особой операции. Но когда увидел запись показаний Белинского и узнал, что он ожил, рассмеялся:

— Ничего, господа, я побеждаю, как видите.

Он углубился в показания и ногтем отмечал строки, казавшиеся ему наиболее интересными. Попытался нащупать звонок.

Полицейский буквально ворвался к начальнику. Гешев всей ладонью нажал на звонок, и вот уже по всему коридору раздались тревожные сигналы.

— Немедленно отправьте людей в «Эльфу»! Пусть приведут ко мне Манола Божилова. По дороге дайте ему несколько оплеух! Упомяните о расстреле!

Гешев торопился. Для него следствие по делу Пеева перерастало в нечто очень крупное. Петров уловил, что требуется. Во дворце не понимали намерений генералов. Генералы не понимали дворец. Полиция не понимала ни дипломатов, ни дворец. Немцы же пытались вырвать из доктора что-то очень нужное им.

…Около озера в Борисовском саду уже стояли на посту филеры. Со стадиона «Юнак», где у военных есть специально оборудованный телефон, полицейские должны позвонить в Дирекцию полиции и сообщить, что объект приближается. В то же самое время Гиргина выйдет из дома на улице Ивана Асена и направится на бульвар Николая Николаевича. Гармидол должен встать со скамейки и проследовать к объекту. Двое филеров-боксеров будут находиться в двадцати шагах от него. И все надо проделать как полагается.

Тот, на кого они нападут, будет убит «возлюбленным его любовницы». Иными словами, за Гиргиной будет «следить» ее ревнивый «любовник». Он-то и застанет ее врасплох на месте преступления. Одним словом, разыгрывалась пьеса в трех действиях: первое — смерть коварного любовника, второе — дипломатический скандал, третье — еще неизвестно.

Прежде чем пойти смотреть первое действие, Гешев приказал привести к нему доктора Пеева.

Арестованного ввели в кабинет. Гешев взглядом показал, чтобы Пеева усадили в кресло — доктор с трудом стоял на ногах.

— Мне захотелось, дорогой, увидеть вас, а то мы уже забыли друг друга. У вас в последнее время такая любовь с господами немцами…

Пеев нашел в себе силы улыбнуться и произнести:

— Денно и нощно молю бога за вас, господин Гешев.

— Пеев, хочешь сказать…

— Ничего особенного, господин Гешев. Хотел бы получить какую-нибудь книгу, ну хотя бы библию, евангелие, талмуд, коран, если не возражаете.

— Так-так… Советский посланник в Софии любил читать. И он был религиозен. А что вы можете рассказать о нравах русских дипломатов в Софии? Вы же имели с ними дело.

Пеев содрогнулся. От этого вопроса у него по спине пробежали мурашки. Но, несмотря на это, он улыбнулся:

— Жаль, что советского посланника нет. Я познакомился на одном приеме с военным атташе Дергачевым, но и он, думается мне, уехал. Новых я не встречал. Сторонился их. Вы же знаете систему советской разведки. Она не вмешивает своих дипломатических и военных представителей в эту специфическую работу. Что еще, господин Гешев?

— Ах, доктор, доктор, что же еще, кроме необходимости послать к тебе Гармидола «в благодарность» за твои увертки? Русские действительно любят водку?

— Кто как.

— Однако женщины привлекают их, не так ли? Очень привлекают. А кого больше всех из русских дипломатов в Софии?

— Господин Гешев, сводники всегда были противны мне.

Гешев резким движением нажал на звонок.

— Отведите арестованного в камеру! Мы закончили наш разговор, — распорядился начальник, довольный заметным смущением Пеева. Он попал на правильный путь. Удар явно направлен в цель. Вот когда и адмирал Канарис, и царь Борис, и Бекерле, и все в Болгарии оценят точный удар полицейского такого высокого класса, как Никола Гешев… — Да дайте арестованному дополнительное питание, а то он очень исхудал. Сегодня я щедрый.

Доктора увели.

Два факта встревожили его величество: швейцарская пресса весьма недвусмысленно намекала, что Германия уже начала проигрывать войну. Не то чтобы он впервые слышал об этом и не понимал, как развиваются события, нет, царь опасался за свое положение в этой неспокойной стране совсем из-за другого. В Италии назревали новые события. Дуче вынужден был на фашистском совете разъяснить меры, которые будут предприняты, чтобы выиграть войну, и внушить итальянцам веру в победу. Вот это уже значило чересчур многое.

Верить провалившимся политикам из разных партий и клик, верить в случайные силы, в свое счастье, верить немцам или королю Виктору-Эммануилу? Борис уже давно ни на кого не уповал, кроме тех, кто действительно в состоянии был спасти его или помочь при необходимости.

Во дворце так никто и не узнал, почему у царя изменилось настроение. Стало только известно, что после исповеди Борис попросил епископа отслужить при дворе утренний молебен, а позже приказал позвать к нему Гешева и что разговор с последним он вел в аллее парка дворца с глазу на глаз. Без адъютанта и без свидетелей. Сначала Гешев громко говорил что-то, потом царь размахивал руками. Когда же он перешел на крик, садовник расслышал следующие слова: «Нет и нет! Я так благоволю… Да, боюсь заговора, вот именно!»

Этот страх в царе усилила последняя встреча с фюрером.

После того как полицейский начальник ушел, царь пожелал обедать. На обеде присутствовало несколько человек: хозяин дворца, какой-то датский барон, приехавший в Болгарию с миссией Красного Креста, Лулчев.

Советник внимательно наблюдал за царем. Обед все же прошел неплохо. Хозяин искал повод объявить, что у него имеются вполне определенные намерения, что его союзнические обязательства по отношению к рейху отнюдь не лишают его самостоятельности. Датский аристократ то и дело кивал, ничем не выдавая своего отношения к словам гостеприимного хозяина. Лулчев знал, что датчанин чей-то представитель, но чей именно — все еще не мог выяснить. Возможно, Даунинг-стрит имеет какие-то намерения по отношению к болгарскому царю. Ведь, как стало известно, англичане четыре раза посылали своих людей к Виктору-Эммануилу и к королю Михаю. Лулчева очень интересовало, пожелает Борис поговорить со своим гостем с глазу на глаз или нет. Все остальное — пустяки.

После обеда, было около пяти часов, Лулчев увидел, что царь гуляет с датчанином. Да, это уже становилось интересным. Этим следовало бы воспользоваться. Знают ли немцы о неизвестном посланце или только теперь забегают, чтобы узнать хоть что-нибудь? В последнее время фон Брукман стал очень ревнивым, доктор Делиус — мнительным, а Бекерле — настойчивым и злым. К шести часам приехала княгиня Евдокия. Лулчев с трудом выносил ее, хотя в течение долгого времени был наиболее предпочитаемым любовником. Может быть, именно поэтому он и не выносил княгиню. Эта некрасивая женщина через своих любовников пыталась диктовать свою волю брату и всем прочим. Интересно, что привело ее сюда.

В тот день Лулчев ничего не понимал. События оказывались выше его возможностей. Датчанин. Молебен епископа. Посещение Евдокии. Ее разговор с царем. Из всего этого что-то следовало. Но что? Советник не хотел бы узнать последним. Кроме всего прочего, он получил директиву действовать энергичнее в пользу разрыва союза между Болгарией и Германией. В Лондоне считали, что преступления дворца и генералитета можно простить автоматически, если за это будет заплачено ценой мира с Англией и откровенной антисоветской политикой.

Княгиня, кажется, искала повода встретиться с Лулчевым. Она не послала за ним своего адъютанта. Остановилась в аллее и ждала целых пять минут.

— Любомир…

— Ваше высочество… — советник слегка поклонился ей.

— У его величества повысилось настроение. Кто-то из его окружения действует очень энергично. Не знаете ли причин всего этого?

Лулчев был готов поверить в то, что княгиня, как и он, не имеет ни малейшего представления о происходящем, если бы не его опыт царедворца. Евдокия наверняка узнала многое, ведь она имела свою разведку, как Йоанна и Кирил.

— Полагаю, что его взволновала Италия, ваше высочество, — схитрил Лулчев.

— А мне кажется, что он намеревается воевать против России и сразу после этого просить перемирия, чтобы развязать себе руки перед Великобританией.

Она не так глупа, чтобы говорить о пустяках. Но почему тогда его считает таким недалеким? Ее позиция не выдерживает никакой критики. Тогда?..

— Любомир… Его величество хочет смены кабинета министров. Я предложила Багрянова — он накричал на меня. Предложила Мушанова — он даже не дал мне договорить.

— Смена кабинета? Кто продиктовал ему это?

Опять хитрость. Княгиня не предлагала ему ничего подобного. У нее, очевидно, имелось такое намерение, и она теперь хотела проверить его. Княгиня допускала, что советник поставит своего царя в известность, разболтает повсюду об этой новости, и молва принудит дворец или принять ее, или отказаться. Но и в обоих случаях сразу станет видно, кому еще доверяет Борис и кого он не пожелает допустить к управлению страной. А это-то и нужно Евдокии. В ином случае она не позволила бы себе таких умопомрачительных высказываний. Да она и сейчас старалась ни на кого не походить. Как каракатица, распространяла вокруг себя темную жидкость и отходила в сторону наблюдать за жертвой.

— Кто диктует это? Любомир, между СССР и Англией состоялся обмен посланиями. Их полный текст уже известен. Болгарии становится трудно.

Последнее было похоже на истину, по крайней мере то, что касалось послания. Но в чем заключаются трудности Болгарии?

— Любомир, Борис нуждается в хорошем советнике. В этом все дело.

Лулчев закрыл глаза. Наклонился и поцеловал княгине руку. Улыбнулся: под конец она бросила ему в лицо то, что приподняло бы настроение царя и что в силу каких-то обстоятельств оказалось бы опасным для его сестры. Это означало, что княгиня хочет впутать своего временно отстраненного, но не покинутого любовника в какую-то свою интригу, а вместе с тем предостеречь его от увлечений. Да, Борис надеялся найти кого-нибудь, кто в будущем мог бы помогать ему.

Прибыл генерал-майор Никифоров. Его доставили в военной машине. Сопровождали его майор из РО и двое агентов. Генерал приехал в форме, но без погон и без фуражки. Внешний вид выдавал его состояние: изоляция, насилие, попытки сломить его. И все же, как только генерал миновал аллею, ведущую к беседке, где сидел Борис, Никифоров весь преобразился. Грустно улыбнулся, остановился на миг, хотел закурить сигаретку, выкурить ее и только тогда подойти к царю. Но потом махнул рукой и медленно приблизился:

— Ваше величество, генерал-майор Никифор Никифоров.

Борис улыбнулся.

— Ах да… садитесь, господин Никифоров, ваш чин не был оставлен вам при переходе в запас.

— Ваше величество, я не сниму погоны добровольно. Мое офицерское достоинство не позволяет мне считать себя дезертиром.

Борис указал ему место на скамейке рядом с собой.

— Знаю, генерал, знаю. Что поделаешь, в такое время мы живем.

— Ваше величество, благодарю за внимание, — сказал Никифоров, усаживаясь на скамью. Он знал, что эта встреча решит его судьбу, что ею захотят воспользоваться немцы, дворцовые моськи, этот пропитавшийся мастикой человек-скелет и что эта встреча, хотя бы внешне, должна компенсировать запоздалые укоры совести у непосредственного убийцы Заимова — Бориса.

— Генерал, я решил поговорить с тобой о судьбе отечества. Я избрал тебя своим собеседником потому, что ты защищаешь точку зрения, диаметрально противоположную моей.

— Слушаю вас, ваше величество.

— Москва в нынешнем году чувствует себя сильнее, чем в сорок первом.

— И заметьте, ваше величество, победа большевиков — реальный факт. Вопрос о том, когда наступит развязка драмы, — вопрос времени.

Молчание. Царь впервые слышал правду о событиях на фронтах. Он раньше допускал, что немцы могут проиграть войну, и только. А сейчас ему заявили такое… Да, про Никифорова не скажешь, что он некомпетентный человек. К тому же раз он имел связь с советской разведкой, его, очевидно, информировали как о событиях на фронте, так и о подоплеке распространявшихся в столице слухов.

Царь с удовольствием махнул бы на все рукой. Этот дерзкий генерал встал бы у столба, к которому привязывают обреченных. И пусть скомандует карательному взводу, как Заимов. Героизм не воскрешает жизни. Да, он еще повиснет на столбе, но позже. Сейчас генерал нужен ему живым. Да, живым! Он единственный, кто может сказать, готовили ли генералы переворот, направленный против него. А после этого царь сам решит, как поступить с Никифоровым.

— Генерал, вы занялись бы адвокатурой? Как только вы выйдете отсюда, охрану снимут и за вами по пятам никто не будет следовать. Полиция получит мой приказ не заниматься вами.

— Как вы, ваше величество, найдете нужным.

— Но прежде чем дать вам свободу, я хочу получить ответ на один вопрос. Да, только на один вопрос, но ответ должен быть правдивым.

— Слушаю, ваше величество!

— Скажите, генерал, готовили ли вы военный заговор против меня и кто из офицеров замешан в подготовке его?

Царь ждал. Глаза его сверкали, а лицо стало мертвенно бледным. На несколько минут воцарилась тишина.

— Ваше величество, я никогда не занимался военными заговорами и никогда не стану заниматься. Для офицера моего ранга и моих убеждений подобная деятельность немыслима. Должен также уверить вас, что ваше царствование кончится не в результате военного заговора, а в результате народной революции. Потом, насколько мне известно, военные заговоры и перевороты являются методом захвата власти только самых реакционных буржуазных кругов, а не людей из моей среды. Моей обязанностью генерала болгарской армии было, есть и будет честно служить моему отечеству. Верьте мне, никакого заговора никто против вас не готовил. Вы хотели знать истину, ваше величество, мой ответ на ваш вопрос и является истиной.

Борис чуть заметно улыбнулся.

— Могу я считать, что вы сказали правду?

— Да, ваше величество.

— Никифоров, вы действительно полагаете, что большевики раздавят Германию?

— Ваше величество, Клаузевиц предостерегал Германию, чтобы она не воевала против России. Мольтке предупреждал, что не следует вести войну на два фронта. Кроме того, Россия сегодня — это Россия плюс большевизм, а это значит, что в ней скрываются силы, которые трудно представить, ваше величество. Силы, опирающиеся на правду.

— Никифоров, сохраните свое личное отношение к этим вещам для себя. И сохраните воспоминания об этой нашей встрече до того времени, когда надо будет судить о моих делах. В сущности, Никифоров, я сам крещен русским царем. Я люблю русских. И Россию. Но не эту Россию, настоящую, а ту, старую.

Борис оживился. Предложил сигарету, рассмеялся и начал рассказывать, что в последнее время испытывает прилив христианского умиления при воспоминании о своем детстве, когда он был связан с русским царствующим домом.

Царь рассказывал о встречах с наследником Алексеем, с княгинями и о том, что мог стать зятем Романовых. Всплакнул о судьбе русского императора, но упомянул, что Романовы накопили чересчур много прегрешений и что бог наказал их.

Никифоров внимательно слушал его. Болтовня царя раскрыла ему мрак в его сердце, в его сознании, ему слышались крики царских жертв, стоны убиваемых по его приказу, павших на поле брани. И ему стало больно, что Борис пытается увильнуть от суда своей совести с помощью басни о божьем промысле и божьем внушении. Все это говорило об очень многом. Это было началом чего-то значительного. Раз Борис начал вспоминать о своем августейшем крестном, мертвом императоре Николае II, значит, он представляет, какая участь уготовлена ему.

— Генерал, не беспокойтесь за свою жизнь и безопасность, пока я владею этой несчастной державой, пока я еще властелин, — объявил вдруг Борис и встал.

Это означало, что аудиенция закончилась. А также то, что царь никому не говорил о своих намерениях относительно него, Никифорова, и что он решил расправиться с ним после войны. Со всех точек зрения это было страшно. Это значило, что теперь с еще большим остервенением, чем раньше, за него возьмется германская разведка. И Гешев. И РО со своими ищейками, которых он едва выносил, пока вынужден был служить вместе с ними.

— Благодарю вас, ваше величество. Покорно благодарю, — Никифоров склонил голову.

Он принял эту игру, потому что не имел возможности уклониться от нее. И нельзя было. Потому что Александр Пеев молчал до сих пор. Следовательно, он и впредь выдержит пытки. Оставалась открытой одна дверка: а не мог бы «Журин» продолжать быть «Журиным»?

Недалеко от сада с розами, в той части парка Свободы, где сейчас находится стадион ЦСКА, группа рабочих копала канаву. В ста — ста пятидесяти метрах от них на скамейке напротив горбатого мостика сидели, как пригвожденные, два господина. Какая-то дама вертелась около них.

Как раз в это время дипломат из советской миссии в Софии остановился около озера. Один из рабочих, копавших канаву, выпрямился и стал смотреть на него. Он и раньше видел этого человека и знал, кто он такой.

Дипломат обошел озеро и переходил через мостик. Какой-то пьяный снял шапку и преградил ему путь. Рабочие оперлись на лопаты и стали смотреть. Поблизости вертелся фотограф с фотоаппаратом. По всему было видно: что-то должно произойти. Двое сидевших на скамейке поднялись. Еще один человек быстро приближался к пьяному и дипломату.

Пьяница выпустил из рук шапку. Дама бросилась к советскому дипломату. А двое со скамейки заняли позицию в двух-трех шагах сзади.

Пьяный громко выругался. Дама закричала.

Советский дипломат резко наклонился — над его головой мелькнул кулак боксера. Второй агент ударил его в живот. В тот же миг рабочие со своими лопатами бросились к месту драки. Откуда-то примчались еще человек десять. Фотограф, заснявший, как дама пыталась повиснуть на шее у советского дипломата, вырывался из чьих-то рук. Эти же руки сорвали с него фотоаппарат, который описал дугу и упал в озеро.

В ста — ста двадцати метрах от места драки послышался полицейский свисток.

Советский дипломат шел быстро и размахивал рукой, в которой держал шляпу. Он заметно побледнел. Человек, нанесший ему удар, лежал на земле и стонал. Другой наклонился над ним и пытался поставить его на ноги.

— Гармидол, помоги, — молил пострадавший.

Рабочие вернулись к канаве. Толпа быстро росла, и среди голов уже мелькали форменные фуражки полицейских. Советский дипломат представил свои документы — временный поверенный в делах СССР. Полицейский офицер откозырял.

— Я протестую против провокации, подготовленной с целью сфабриковать повод, чтобы убить меня, господин офицер, — протестовал советский гражданин.

— Господин поверенный в делах, мы расследуем этот случай. Мы уведомим вас.

Гешев получил одно за другим два ошеломляющих известия. Его величество имел личную встречу с Никифоровым и освободил его. Операцию Гиргины, Гармидола и двух агентов провалили какие-то люди, случайно находившиеся неподалеку от места, где обычно совершал свою прогулку советский дипломат.

Гешев закрыл глаза и сжал голову ладонями.

— Нельзя же каждый день одерживать победу, — рычал он.

Теперь придется предпринять что-нибудь другое. Надо приплести советскую дипломатическую миссию к процессу группы доктора Пеева. Но уже так, чтобы сам дьявол не смог распутать узел, потому что на сей раз этот узел затянет он сам. И никто другой. Может быть, с помощью Петрова. Петров умный. Он не принял участия в операции у озера. Только наблюдал. Филеры доложили, что он мог вмешаться, но предпочел остаться в стороне. Значит, из этого агента и следователя выйдет толк.

Генерал Кочо Стоянов с нетерпением ждал развязки самого нового из самых последних событий: Гешев сказал, что советская дипломатическая миссия — бельмо в центре Софии, которое необходимо удалить. Он единственный знает, как это сделать. Советы сами отзовут из столицы своих дипломатических представителей тотчас же, как только земля начнет гореть у них под ногами.

Вместо обещанного успеха Гешев сообщил о провале этих чурбанов-агентов.

В последнее время Гешев считал Кочо Стоянова самым надежным генералом в царстве. С ним он делился своими мыслями, можно сказать, вдвое чаще, чем со всеми остальными людьми из полиции, с официальными лицами, с царем.

— Генерал, ты рыцарь, черт тебя побери! — восхищался он Стояновым и многозначительно обещал: — Я проложу дорожку и по ней пойдем только ты да я. Над нами будет только царь, а под нами — все живое. Вот так-то!

Кочо Стоянов, судя по всему, чувствовал силу полицейского и, поскольку знал слабости всех «сильных людей дня», верил в это. В связи с работой следственного отдела по делу группы доктора Пеева для обоих открывались новые возможности. Кочо Стоянов непосредственно ни во что не вмешивался, но полицейский рассчитывал на него, как на единственного подающего надежды военного. Кочо мог бы перерезать добрую половину Болгарии, даже не обременяя себя вопросом, зачем это нужно.

Теперь свои усилия Гешев направил непосредственно против дипломатической миссии Советского Союза. Он посмеивался над теми, кто рассчитывал найти утешение в предстоящем процессе против доктора и его группы. Это дело можно распутать и без суда. На суде такой адвокат, как Пеев, наверняка выкинет какой-нибудь номер. Они об этом и не подозревают. Лучше всего, если «Боевой» умрет от двустороннего воспаления легких, сопровождающегося кровоизлиянием. Зачем им Пеев, если он расколется, то есть расскажет хоть что-нибудь, чтобы можно было приговорить его к смертной казни по одному из параграфов уголовного кодекса!

…Немцы старательно дешифрировали радиограммы.

Эти педантичные чинуши с холодными глазами пытались отыскать какую-нибудь связь между Пеевым и людьми в Германии, чтобы распространить успех болгарской полиции и на территорию рейха. Они рылись в листочках, в которых была документирована разведывательная деятельность Пеева, по двадцать раз анализировали одно и то же, а самого главного так и не заметили.

Один рябой писарь из делопроизводства Дирекции полиции, давно мечтавший получить повышение, вошел к Гешеву и, смутившись, замер в дверях.

— Господин начальник, разрешите…

Гешев сразу понял, что этот человек пришел сообщить нечто очень важное. Он все время вертелся среди экспертов, записывал в протоколы результаты их работы и, по-видимому, напал на что-то важное.

— Садись, Иванов.

— Господин начальник, я подал рапорт с просьбой увеличить мне зарплату, приложил к нему документацию о выслуге лет.

— Иванов, я напишу в твоем присутствии на твоем рапорте ходатайство о твоем повышении, причем минуя несколько ступеней. Хватит с тебя инспектора?

— Господин Гешев… — Иванов задохнулся. — Господин начальник… я пришел именно к вам… никто не догадывается… Немцы смотрят и не видят… крупную рыбу можно упустить, а они все вокруг да около какого-то Периклиева в Берлине…

Сообщение поразило начальника: расшифрованная вчера радиограмма гласила, что Янко Панайотов Пеев, как сотрудник советской разведки, имеет кодовую кличку «Тан». Немцы поинтересовались этим Янко Панайотовым Пеевым, но из регистратуры Дирекции полиции им ответили, что данное лицо не находится ни в Болгарии, ни в границах рейха.

— Янко Панайотов… да это же двоюродный брат Пеева, посланник в Японии, господин начальник!

Министр иностранных дел подписал приказ об отзыве дипломата из Японии.

…Богдан Филов так и рухнул в кресло. Пристально всматриваясь в министра иностранных дел, он пытался поднять руку, чтобы вытереть со лба пот:

— Невероятно!..

— Господин Филов, это вполне вероятно. Кто ездил в СССР, в Москву, всегда заражался от красных.

— Янко Панайотов Пеев не может быть советским человеком! Еще совсем молодым он стал монархистом и блестящим дипломатом! В определенные моменты я представлял его министром иностранных дел! Что ему еще понадобилось от жизни? Почему он предал меня?

— Господин Филов, большевики всегда говорят о каком-то гуманизме и равенстве… упоминают о всеобщем благополучии и возможностях масс… Может быть, господин Янко Панайотов Пеев соблазнился их россказнями!

Богдан Филов махнул рукой:

— Чем соблазнился такой дипломат, как Янко Панайотов Пеев, — не столь важно. Важно то, что соблазняются генералы и дипломаты, что они не продаются за деньги, а идут к красным добровольно. Когда же мы схватываем их, умирают победителями и тем самым создают себе ореол мучеников. Это сводит на нет наше влияние на народные массы и усиливает притягательную силу красных. Это опровергает утверждение о нашей стабильности и дает своеобразный ориентир для рассуждений о состоянии духа интеллигенции. Это доказывает неправильность теории о влиянии коммунизма только на простолюдинов. Одним словом, наше положение тяжелое, и, если бы не штыки, мы наверняка пропали бы.

Министр иностранных дел улыбался:

— Мы его отзовем, его обработают в Дирекции полиции, потом сошлем в концлагерь. Таков будет конец.

Богдан Филов приказал вызвать Гешева.

В ожидании полицейского государственные деятели спорили о том, что представляется им опасным в ближайшем будущем. Богдан Филов считал, что немцы слишком уж церемонятся.

— Господин Делиус имеет основания считать, что одна треть нашей полиции никуда не годится. Две же остальные пассивны.

— Это абсурд.

— Абсурд?! Как же тогда объяснить тот факт, что сотни полицейских и жандармов окружили одиннадцать человек в какой-то роще в Старозагорской околии и эта горстка людей сумела прорвать блокаду и в бою потеряла только одного человека, уничтожив двадцать семь полицейских и одиннадцать жандармов? Наверняка нашелся кто-нибудь, кто предупредил этих людей, каким образом можно вырваться из окружения. Вот такие случаи дают Делиусу основание думать, что мы не располагаем умеющей действовать полицией. А тот факт, что каждое подвергшееся блокаде село дает по десятку подпольщиков сразу же, как только мы снимаем блокаду? А когда мы разыскиваем кого-нибудь, почти всегда оказывается, что его нет. Это что значит?

Такой разговор был бы уместнее в кабинете министра внутренних дел, и потому министр иностранных дел только улыбался:

— То, что коммунисты называют партизанским движением, имеет для меня особую прелесть, господин Филов. И для вас. Если понадобится делать поворот в какую-нибудь сторону, нам стоит опереться на тех, кто руководит этим движением.

Филов устало улыбнулся и проговорил:

— Если дело дойдет до поворота, у нас едва ли будет возможность опираться на тех или иных. Но я абсолютный оптимист, коллега.

Вошел Гешев.

Полицейский был в отличном настроении. Едва заметив поклонился. Сел, хотя никто не предложил ему сесть. Взял сигарету из папиросницы на столике, хотя никто не предлагал ему закурить. Налил в рюмку коньяку, хотя никто не угощал его. Улыбнувшись, повернулся к Филову:

— Я понял, почему вы меня вызвали, и подумал про себя, что вы можете помочь мне, господа.

Всего лишь год назад подобная бесцеремонность этого господина возмутила бы профессора Филова. Он позвонил бы — и нахала спустили бы с лестницы. Но теперь этот человек стал, возможно, самым полезным.

— Господин Гешев, мы просим вас осведомить нас со всей ответственностью о ваших намерениях по отношению к господину Янко Панайотову Пееву.

Полицейский пожал плечами и сказал:

— Если какой-нибудь дипломат с длиннющим языком не разнесет эту новость, я вызову этого господина и разберусь с ним. Японская полиция лучше германской. Все сообщения наших дипломатов в Токио тщательно контролируются полицией Микадо. Янко Панайотов Пеев не получит никакой информации об Александре Пееве, если мы не раздуем здесь какой-нибудь истории по этому поводу.

Филов рассматривал ковер. Помолчав, он заметил:

— Вы докладываете так, словно убеждены, что такой человек, как Янко Панайотов Пеев, может стать коммунистом!

— Господин премьер-министр, вспомните о генерале Никифорове. Но не будем вести пустых разговоров. Янко Панайотов, как и Пеев, заражен коммунизмом! Я сам займусь им! Только не вмешивайтесь в мои дела. А помочь мне вы всегда можете. Я даже прошу вас об этом.

Дипломатическое письмо посланнику в Токио подписал Богдан Филов. Янко Панайотова Пеева вызывали для доклада. Гешев продиктовал и «личное» письмо дипломату:

— Именно так, даже если это подло. Но ведь и он нас обманул, не так ли? — Гешев взял письмо и собрался уходить.

Гешев добавил только, что операция «по возвращению» Янко Панайотова будет его личным делом. Господа даже не заметили, как подчинились ему, и такой могущественный человек, как Филов, согласился писать под диктовку этого вчера еще ничем не приметного полицейского.

Страх оказался, по-видимому, сильнее чувства ущемленного самолюбия. Дипломат ранга Янко Панайотова дезертировал. Разве это не прорыв во всей системе прогерманского фронта в Болгарии? Разве это не означало, что распадается круг друзей вокруг самого видного после царя руководителя страны? Филов старался ничем не выдавать своего озлобления. Он покорился полицейскому и не возразил, а это означало де-факто: он признал себя побежденным Александром Пеевым и Янко Панайотовым Пеевым.

Полицейский начальник не поделился с господами тем, что интересовало его больше всего: мнением о дипломатическом корпусе царства. Для него было очень важно узнать, встретит ли он сопротивление с чьей-нибудь стороны, если попутно с Янко Панайотовым займется проверкой и остальных посланников.

— Трудно сказать, кто из них заражен красной болезнью, — рассуждал Гешев, — или готов служить большевикам, Для наших дипломатов большевизм, кажется, единственное привлекательное учение. Надо укоротить им язычки. И надо же — никому нельзя верить!

Гешева устраивал ход событий. По его мнению, наступающая в Болгарии смута только развяжет ему руки.

— И пусть получится так, что, например, коммунисты придут к власти. Найдется ли такой коммунист, который согласится взять ее в свои руки, если дела запутаются еще больше? Я не оставлю в живых ни одного из них! — со злобой выкрикнул Гешев.

Что же касается Янко Панайотова Пеева, то он считал, что на приманку, которую он вырвал у Богдана Филова, он поймает «большого сазана» и бросит его прямо на сковородку. Но если кто-нибудь проболтается, Янко Панайотов Пеев останется в Японии. Ему очень хотелось командировать туда кого-нибудь из своих людей, но это была рискованная операция. Особенно если придется следовать через Советский Союз.

Гешев не пренебрег даже пустяками в этом деле и сам занялся улаживанием вопроса о возвращении Янко Панайотова из Японии. В тот же день, когда он послал ему письмо министерства иностранных дел и «личное» письмо Филова, он отправился в дипломатическую миссию Японии.

Военный атташе японского императора приветливо улыбался Гешеву. Польщенный доверием своего собрата, японский военный атташе обещал сделать все необходимое, чтобы не упустить дипломата Янко Панайотова Пеева. Японская полиция, как он обещал, будет действовать деликатно. Она позволит господину дипломату жить иллюзией, что за ним не наблюдают. И когда Янко Панайотов соберется покинуть Японию, даст ему визу ехать через Индию и Турцию, а не через СССР. А чтобы у Янко Панайотова не возникло никаких сомнений, они постараются и других дипломатов уговорить не ехать через Советский Союз.

Это явится еще одним актом уважения к Болгарии. Мой великий государь, сын солнца Хирохито, будет благосклонен и окажет услугу своему собрату.

На Гешева не произвело впечатления то удивление, которое вызвало его посещение японцев. Сразу же, как только он вышел, несколько доверенных лиц военного атташе стали совещаться. И через два дня японская дипломатическая миссия уже знала, что полицейский не доверяет никому из дипломатов министерства иностранных дел и что он не решился доверить эту самую обычную курьерскую задачу ни одному из офицеров РО.

Японский военный атташе не поделился своими впечатлениями с фон Брукманом, но захотел встретиться с ним. Он ставил перед собой весьма простую задачу: попробовать проверить, что думают немцы о Гешеве, о болгарской военной разведке и о дипломатическом корпусе. После встречи с Гешевым японский полковник ознакомился с материалами по «вопросу Янко Панайотова Пеева»; стал думать о том, что пребывание этого дипломата в Японии представляет известную опасность для империи. Только после этого он послал радиограмму в Токио, которую сам зашифровал и никому не показывал.

Ивана Владкова арестовали поздно вечером, когда он выходил из казармы. Телеграмму, посланную Марусей Владковой по его адресу, которая на первый взгляд содержала абсолютно невинные сведения, ему не вручили. Начальник полкового отделения РО, предварительно уведомленный Гешевым, усомнился, не является ли это каким-нибудь сигналом. Когда пришла телефонограмма с приказом об аресте Ивана Владкова и пересылке его в Дирекцию полиции, телефонист штрафной роты попытался найти Ивана и передать ему, чтобы он бежал. И это, может быть, удалось бы ему.

Солдаты копали укрытия для зенитных батарей. Телефонист часто ходил к работающим и иногда подолгу оставался у них. Он и в тот день хотел сделать то же самое, но поручик из РО заметил его и подозвал к себе:

— Куда?

— Господин поручик, я каждый день хожу к ним.

— Каждый день, возможно, но сегодня нельзя. Марш обратно!

Телефонист сообщил тревожную весть курьеру роты, которому доверял, но курьер доложил об этом поручику, и телефониста арестовали. Когда его с помощью ведра воды привели в чувство, телефонист продолжал твердить, что ненавидит коммунистов, но ему очень жаль, когда кого-нибудь истязают, и поэтому по возможности он помогает страдальцам.

Владков пытался оказать сопротивление. Ему удалось свалить на землю одного из агентов и ударить его так, что тот на какое-то время потерял сознание. Если бы не поручик и два подофицера, ему, возможно, удалось бы вырваться из их рук. Если бы ему удалось убежать хотя бы на двести метров от лагеря… Однако он пришел в себя с наручниками на руках. Его посадили на скамью, прислонив к стене. Агент сильно бил его по лицу, чтобы привести в чувство и одновременно отомстить за удар в живот. После этого в машине с четырьмя жандармами охраны арестованного повезли в Софию.

В машине было очень душно. Жандармы били Владкова прикладами, ногами.

Все тело ныло от боли. Когда его вели в карцер, а оттуда в машину, арестованный телефонист крикнул ему, что получил предупредительную телеграмму. Владков знал, что против него имеются обвинительные материалы из Габровской околии и особенно из Дряново. Одного этого, а также подозрения относительно его связи с Эмилом Поповым или Александром Пеевым вполне достаточно для вынесения смертного приговора.

Владков лежал на полу машины, то и дело подпрыгивающей на ухабах, между сапог жандармов и пытался сочинять стихи. Он не хотел признаться, что он поэт, но чувствовал большое влечение к поэзии. Владков жить не мог без стихов. Дорогой жандармы рассказывали о какой-то старухе, которая сгорела в подожженном ручной гранатой хлеву. Владков не знал, что это обыденная жизнь этих людей. Впрочем, знал. Но он впервые в жизни столкнулся с ними.

Арестованного ввели в отделение Дирекции полиции и заперли в одиночку. Владков сел на грязные нары. На лбу выступил холодный пот. Позже его повели в кабинет Гешева. Начальник хотел первым допросить Владкова.

Усаживаясь на стул против Гешева, солдат категорически заявил, что обстановка ему знакома, что он умеет переносить побои и не верит никаким обещаниям о гуманном отношении со стороны полицейских.

— То моя вторая забота, дорогой, — проговорил Гешев, рассматривая солдата. — Первая моя забота куда важнее. Так что воля твоя. Но если понадобится, я докажу тебе, что мы умеем, к нашей чести и славе, открывать рты, закрытые даже на замок.

Начальнику принесли кофе.

— Чашку кофе и для «гостя».

— Турки, перед тем как повесить, угощали осужденных на смерть чашкой кофе, — с улыбкой проговорил Владков.

Он взял чашку и поставил ее на письменный стол перед Гешевым. И снова улыбнулся. Он и не подозревал, что своим поведением пробудил страх у этого всемогущего человека.

Да, страх. Каждый арестованный молчит и не сдается. Не начинает говорить, даже выходя, как доктор Пеев, из «кабинета смерти» с его адскими обручами, которыми стягивают голову и грудную клетку. И этим они запутывают следствие. Гешев не очень-то тревожился о процессе, о материалах для прокурора. Их хватило бы даже для того, чтобы повесить еще столько же людей, сколько они уже задержали. Было что-то другое, более значительное. Это другое могло бы дать материал не для одного процесса, а для того чтобы нанести удар по всем сторонникам коммунизма в Болгарии.

И это создало бы новые возможности при новых обстоятельствах на фронтах в России. Власть ориентировалась бы не на профессиональных политиков, давно уже провалившихся с точки зрения истории, а на него. Полицейский считал, что в ближайшее время возможны только два варианта при еще больших осложнениях в ходе войны: или власть перейдет в руки коммунистов, или же в его руки.

С этой точки зрения Иван Владков не представлял для полицейского почти никакого интереса. И он приказал следователю Петрову заняться им.

— Этот должен заговорить, — приказал он, допивая кофе, от которого отказался подследственный. — Его надо сломить физически.

Петров нахмурился. Ему больше нравился другой способ — сначала вытянуть из арестованного все, что можно. Ведь избить его до полусмерти всегда успеется.

Эмил Попов увидел, что над ним склонилась женщина. А за ней стояли двое усатых полицейских в фуражках с винтовками. Он сразу пришел в себя. Конец.

— Боже, Евгений, ну на кого ты похож, пьяница этакий! — услышал он голос Данче и смех одного из полицейских.

— Это твой муж, что ли?

— Брат, господин полицейский.

— Давай забирай его, пока мы не забрали! — объявил старший патрульный.

Данче поставила Эмила на ноги, и сердце у нее сжалось — тот так исхудал, что напоминал больного ребенка. Его так качало из стороны в сторону, что полицейские не удержались от смеха. Эмил еще не знал, что Бонева поехала на улицу Витошки, дом номер 18, на квартиру к Эмилу Маркову, и сообщила его жене Данче о случившемся с Эмилом Поповым. Жена Эмила Маркова, перепугавшись за своего Эмила, выскочила на улицу и прибежала в то самое время, когда подошел патруль.

Потом Эмил снова потерял сознание. Он пришел в себя уже и постели. Голова кружилась, а во рту горчило. Вдруг он услышал чьи-то шаги. Почувствовал запах чего-то очень вкусного. Хозяйка с тревогой и радостью в глазах посмотрела на сидящего в постели Эмила и поставила на столик рядом с ним тарелку куриного бульона:

— Эмо, дорогой… что с тобой, Эмо?

Она не заплакала, но Эмил понял, что слезы едва ли красноречивее ее взгляда могли сказать о чувствах женщины. Она называла его ласкательным именем мужа, а видела перед глазами его, Эмила Попова. Ему хотелось как-то отвлечь ее. Он улыбнулся и сказал:

— Поем немного… голоден как волк… побреюсь… тогда и поговорим…

Побриться ему стоило больших трудов. В какой-то миг Эмил почувствовал, что возвращается к жизни. От супа по всему телу разлилось приятное тепло.

Потом он лег на диван. Пока хозяйка хлопотала по хозяйству, Эмил снова и снова перебирал в памяти события последних дней. Он знал, что Данче ищет связи со своим мужем или с его связными.

На второй вечер пришла женщина среднего роста, худенькая, с детской фигуркой, в пестром платье. У нее были веселые голубые глаза, высокий лоб и красивое продолговатое лицо. Пришла она в десять часов вечера — много позже наступления полицейского часа. Одного этого было достаточно, чтобы понять цель ее посещения.

Она протянула Эмилу руку:

— Анна. Ничего другого сказать вам не могу. Через сутки ждите меня в то же самое время. Пойдем к Маркову, — и улыбнулась.

Обессиленная Данче сидела в углу. Она уже знала, чем занимается ее муж. Кроме того, она получила от товарищей согласие на встречу с ним.

До ухода Эмила Данче успела сшить две новые сорочки и приготовить еду на несколько дней. Она была сильно встревожена: по ее мнению, здоровье Эмила ухудшилось и достигло крайнего предела. Ей казалось, что вынужденное пребывание на Витоше окажется для него роковым. Неплохо было бы отправить Эмила в санаторий, под контроль врачей. В своих хлопотах о нем она все время чувствовала на себе взгляд своего Эмо, и ей казалось, что только таким образом она может отплатить за заботы людей, которые прячут, кормят и обшивают ее мужа. Знают ли безразличные и перепуганные люди, что такое ожидание, неизвестность? Знают ли люди, что значит любить коммуниста?!

Анна пришла в условленный час. Эмил всматривался в ее глаза. Он знал, какую заботу проявляют люди, подобные ей, люди, осуществляющие связь между нелегальными руководителями партии, и какие опасности связаны с этим. Поражало ее спокойствие, уравновешенность. Прощаясь с Данче, Эмил почувствовал, что доверяет Анне, как боевому товарищу, как сильному человеку.

Они пошли. Полицейский патруль не стал проверять документы у влюбленной пары, идущей под руку, — худого господина в плаще и громко смеющейся девушки. Господин в плаще с погонами чем-то напоминал полицейским агента.

— Запомни: улица Антима первого, дом номер четырнадцать — это на случай, если нам придется пойти в разные стороны, — прошептала Анна.

Эмил поблагодарил:

— Спасибо, друг, — и не стал исправлять ошибку: она ведь по-мужски деловая. Но откуда все-таки эта смелость? Причина крылась, видимо, в характере этой необыкновенной женщины. Это доказывало известное правило: в бой вступают только сильные духом. И непременно честные.

Они дошли до домика у Слатинского редута. Остановились. Анна огляделась. Глазами показала на черепичную крышу в отблесках лунного света.

— Здесь.

У Эмила закружилась голова. Он знал, что, переступив порог, увидит Эмила Маркова. А это значило, что он снова начнет бороться.

Берлин.

29 мая 1943 года.

Семь часов утра. Пронзительный звонок в передней известил о прибытии незваных гостей.

Хозяйка пошла открывать. Она была уверена, что пришли из гитлерюгенда собирать латунь, медь и золотые украшения.

В дверях стояли два господина в черных плащах. На обоих темно-коричневые шляпы.

— Хайль Гитлер!

Хозяйка подняла согнутую в локте руку и произнесла:

— Зиг хайль, господа. Что вам угодно?

Они показали удостоверения гестапо. Берлинского управления. Один — группенфюрер, другой — обергруппенфюрер.

— Милостивая государыня, ваш квартирант, господин Периклиев…

Хозяйка широко раскрыла глаза: в комнате на стене висел огромный портрет фюрера. Как могло случиться, что господин, который так рьяно кричал «Хайль!» и притом болгарин, интересен гестапо?

Гестаповцы сразу же пошли в комнату квартиранта. Один из них держал в руке пистолет.

— Хенде хох!

Периклиев улыбнулся. Такой была его первая реакция на страх. Он поднял руки и спросил на превосходном немецком языке с берлинским произношением:

— Господа, вы не ошиблись? Думаю, что всем известна моя позиция и моя лояльность.

Ему никто не ответил. Полицейские молча начали обыск. Они даже не держали арестованного под дулом пистолета. Ведь сопротивление было бессмысленно. Полицейпрезидиум. Александрплац.

Полицейские тщательно обыскивали одежду. Осматривали вещи. Агенты заставили его взять с собой полотенце, мыло, зубную пасту и щетку. Здесь же рассматривали даже колпачок от тюбика с зубной пастой.

Периклиева привели в камеру на верхнем этаже. Какой-то важный господин в форме офицера СС из полевых частей СС, но с отличительными знаками гестапо встал у двери в присущей гестаповцам отвратительной позе: ноги в начищенных до блеска сапогах широко расставлены, руки уперты в бока:

— Вы останетесь здесь. Будете ждать. На ваши крики никто не придет. Когда начнется следствие — неизвестно. Питание будете получать два раза в день. Воду — раз в сутки. В десять часов.

Господин в форме вышел. Тюремщик поставил на стол двухлитровый металлический кувшин и с ехидцей сказал:

— Здесь проводят приятные часы наши самые важные гости. — Новичок показался ему чересчур интеллигентным человеком, чтобы иметь что-нибудь общее с большевиками.

Тюремщик, кажется, не очень торопился уйти, но все же ушел, закрыв дверь на ключ.

И в тот же миг весь мир оказался за дверью. Периклиев остался наедине со своими мыслями. Со стен об ужасах тюремного мира вопили кривые буквы, написанные разными почерками и на разных языках. Периклиев встал и стал читать.

Периклиев сел на соломенный тюфяк, обхватив голову руками. Глаза его были закрыты.

«Будь тверд… и не по отношению к другим, а прежде всего по отношению к самому себе. Ведь человек силен только тогда, когда тверд. Что бы со мной ни случилось, мои уста останутся немыми ради счастья моей прекрасной родины», — думал он.

Родина. Розовая долина? Нет. Тот маленький переулочек с разбитой булыжной мостовой, те старухи в черных шалях, возвращающиеся с панихиды. Панихиды по убитым на фронтах. Убитым в сентябре. Убитым в наших горах.

Периклиев прочел на стене слова, написанные по-французски. Они были адресованы матери — одной из тех, которые столь похожи друг на друга от полюса и до полюса и столь различны. Приговоренная к смертной казни поведала далекой безутешной матери о своей участи. Этой камерой, четыре метра в длину и два в ширину с маленьким окошком на внутренней стороне толстой стены, которое открывалось только до половины, узница была полностью отрезана от мира. И только те, кто прошел через все это и вырвался отсюда, знали истинную цену свободе. Периклиев был деловым человеком, специалистом в самой практической и обыденной области жизни. Профессия волей-неволей воспитала в нем деловитость и строгую рассудительность. На свете есть остров свободы. Большевизм непременно победит. Это и есть — ЗАВТРА. А сейчас, СЕГОДНЯ, его победило гестапо. Где-то произошел провал, но где? Оставалось всесторонне обдумать создавшееся положение.

Это случилось с ним в субботу. До понедельника, первого рабочего дня следующей недели, оставалось две ночи, сегодняшние полдня и целый воскресный день. Хорошо, что получилось именно так. Хорошо, что он получил эту отсрочку. Хорошо, что он сможет подготовиться к встрече с врагом.

Периклиеву запомнилось удивленное лицо тюремщика, когда тот принес ему ужин. Он как раз прилег на постель.

— Вы разве не получили указания? Запрещено ложиться или садиться на постель с семи утра и до двадцати часов вечера! Если еще раз замечу это, отправлю в карцер и лишу пищи!

Пища. Кофе — коричневая кисловатая жидкость. Вместе с кофе давали тонкий, не толще карандаша, ломтик хлеба — смесь грязи и шелухи. Ломтик этот смазывали едва заметным слоем безвкусного повидла. Иногда повидло заменяли маргарином.

На обед приносили похлебку. Хлеба не давали.

На ужин было то же, что и на завтрак. Режим питания был рассчитан на то, чтобы уже на третий день подследственный почувствовал, что умирает с голоду. Через десять — пятнадцать дней наступала жуткая слабость. Головокружения. Периклиев слышал об умирающих с голоду в Освенциме и Бухенвальде. Теперь испытывал это сам.

Нельзя садиться на постель. Нельзя ложиться. Нельзя стоять у двери. Нельзя вставать на стул, потому что тогда будут стрелять по окну. Нельзя стучать в дверь — изобьет дежурный. Свои просьбы он может высказать тюремщику только вечером, а тот доложит об этом, если найдет нужным, и причем тому, кому захочет.

Следствие началось в девять часов утра тридцать первого мая сорок третьего года.

Из камеры Периклиева забрал один из тех, кто арестовывал. Он долго вел его по коридорам, шептал пароль постовым полицейским у шести запертых дверей, разделявших этаж на семь отсеков. С этажа на этаж они переходили также после того, как конвоир шептал пароль постовому, и тот открывал закрытую на ключ дверь. Охрана! Охрана, от которой нельзя отойти ни на шаг. Все пути к свободе отрезаны.

В канцелярии находилось двое следователей. Как зовут одного из них, он узнал по тому, как к нему обратился другой следователь:

— Герр Верк… болгарин…

Герр Верк, видимо нацист из «старой гвардии фюрера», нахмурился. Уж не вспомнил ли он о другом болгарине в Лейпциге десять лет назад? Периклиеву показали на стул.

Допрос начался с обычного установления личности и требования объяснить причины, которые привели его в Германию. Спросили, каковы цели пребывания его в Берлине, городе, подвергающемся беспрерывным бомбардировкам, ведь он мог уехать в какой-нибудь другой город, например, в Мюнхен или, скажем, в Грац в Австрии. Периклиев заранее не подготовил ответов. И все же, имея некоторые знания в области права и зная в какой-то степени немцев, Периклиев старался заставить их думать, что он искренен с ними или же не имеет представления о том, что они хотели бы узнать.

Верк не имел оснований не верить ему. Тем более что список своих знакомых в Германии Периклиев представил тотчас же. Он не преминул упомянуть и случайных знакомых, с которыми ему пришлось столкнуться. Да Периклиев и не имел связей с людьми, чьи имена могли бы скомпрометировать его перед полицией. Большая часть перечисленных им людей пользовалась безупречной, с точки зрения гестапо, репутацией.

Верку было значительно легче допрашивать «своего болгарина» из-за обстоятельства, которое произвело на него очень сильное впечатление, настолько сильное, что он поделился со своим непосредственным начальником:

— Герр полковник, он, в сущности, разговорчив и ничем не напоминает своего земляка из Лейпцига Димитрова.

Полковник пожал плечами. Для него не имело значения, на кого похож этот интеллигентный человек с эрудицией ученого финансиста. Было важно установить, есть ли у него связи с кем-нибудь из советских разведчиков в Берлине и какая существует связь между ним и событиями, подсказанными докладом доктора Делиуса адмиралу Канарису. С событиями, которые могли бы привести к полной большевизации болгарского генерального штаба или чему-то подобному. Самое важное, разумеется, — добиться от арестованного признания своей вины. Гестаповцы не располагали никакими разоблачающими материалами, кроме нескольких книг. Они могли бы послужить основой для шифра, но специалисты и после повторного осмотра не нашли в них ничего подозрительного. Обвинение в шпионаже в пользу советских вооруженных сил на основании переписки этого болгарина с земляком из Софии не являлось чем-то таким, чему следовало придавать значение.

— Оставьте эти сентиментальности, Верк. Не имеет ровным счетом никакого значения то, на кого он похож и на кого не похож. Фантазия нашего болгарского коллеги Гешева беспредельна. Не думаю, чтобы господин Периклиев, алчный до денег и славы, не вернулся бы от нас в Болгарию, чувствуя себя специалистом самого высокого ранга. Попробуйте избить господина Периклиева до полусмерти. Если признается — хорошо. Если не признается — можем даже освободить его. Лично я не верю, что этот Периклиев — шпион большевиков.

Периклиев неподвижно сидел на стуле по шесть, семь, а иногда и по восемь часов. Он напрягал все свои силы, чтобы не рухнуть на пол от истощения, не потерять сознания, не сказать лишнего слова. Периклиев отчетливо представлял себе характер поединка с немцами. От молниеносного удара грома не будет пользы. Если он действительно тверд, он должен вырваться отсюда живым. Живым.

Иногда по десять раз Верк возвращался к одному и тому же вопросу, но все десять раз под разным углом зрения. Верк сидел за своей пишущей машинкой и отстукивал на ней ответы сам, без секретаря. Он освободился от присутствия других следователей. Коллег вызывал только тогда, когда начинал уставать. В таких случаях он выходил из кабинета, где велось следствие. Шел в ванную и обливался холодной водой.

Периклиев понимал цель этих длительных, ужасно сложных допросов, в которых без труда обнаруживалось все: педантичное терпение, педантичное следование в одном и том же направлении, педантичное соблюдение методов ведения допроса. Они поставили себе цель утомить его, запутать. И тогда поймать на противоречиях.

На четвертые сутки Верк торжественно объявил, что господин Периклиев решил пожертвовать жизнью ради какого-то адвоката в Болгарии. Арестованный был ошарашен. Значит, произошел провал с доктором Пеевым!

— Вы избегли бы мучительной смерти, если бы признались во всем. Вы же знаете, в чем мы вас обвиняем. Вы избавили бы нас от лишнего труда и избежали бы лишних неприятностей.

Периклиев грустно улыбался и в который уже раз повторил:

— Я попросил бы вас, господа, разъяснить мне, из-за кого рушится моя карьера.

Шел пятый день с момента ареста. Верк вошел в следственную комнату с грудой папок. Сел за письменный стол. Махнул рукой. Это означало, что подследственный может сесть.

Раскрыл объемистую желтую папку. Перелистал ее. Показал «своему подшефному», как он любил называть Периклиева.

— Настал конец вашему упорству, господин. Не люблю разоблаченных, но теперь буду вынужден терпеть еще одного.

Масса фотографий. Несчастные. Что же сейчас происходит в Софии? Копия следственного дела лежит на письменном столе Верка. Документы переведены на немецкий язык. Имеются выдержки из показаний, экспертиз, заключений Гешева и Костова. Предположения.

— Назовите имена этих людей!

Периклиев безо всякого колебания показал доктора Пеева:

— Этот господин — Александр Пеев. Видная личность в Софии. Бывший мой хозяин. Великолепный адвокат. Человек с эрудицией профессора.

Верк протянул Периклиеву лист с радиограммой Пеева в Москву. В ней упоминалось и его имя.

— Господин следователь, я переписываюсь с доктором Пеевым, как и со многими другими! Если правда то, что он воспользовался моим именем, это означает только одно: он использовал вообще всех, с кем имел хоть какое-нибудь дело. Вряд ли будет правильным допустить, что доктор сообщит всем своим знакомым, что он агент большевиков. Да я бы… я бы поставил вас в известность…

Верк молча встал. Схватил подследственного за лацканы пиджака и поднял со стула. Толкнул его с огромной силой своих ста килограммов — и жертва растянулась на цементном полу. Верк начал бить Периклиева ногами. Снял со стены плеть. Из сил выбился примерно через час. Вызвал двух полицейских. Показал им на стонущего окровавленного подследственного:

— В камеру! Никакой еды в последующие сутки!

И ад начался.

Поздно ночью и после полуночи через внутренний двор тюрьмы часто вызывали заключенных. Группами и поодиночке. В ночной тишине зловеще раздавался стук их деревянной обуви. Их выводили на казнь. Зачастую крики этих людей заглушались шумом моторов грузовиков.

И так каждый день. Пытки электротоком, ломание костей, подвешивание на крюк головой вниз. Весь арсенал дьявола. Периклиев упорно продолжал от всего отказываться. Иногда Верку приходилось наклоняться над ним, чтобы расслышать, что шепчут его разбитые губы. Поднимался он всегда разъяренным.

— Не знаю… это ложь… не знаю… — повторял подследственный.

Потом Периклиев замолчал. Он решил, что так будет лучше. Вызвали врача, и тот увел его к себе в кабинет. После осмотра был составлен протокол:

Верк пожал плечами:

— Сам виноват. Те, конечно, использовали его неосведомленность. А раз они использовали его, значит, мы заплатили ему за то, что он не смотрел в оба и не заметил около себя шпиона.

Радиограмма из Токио известила Гешева о маршруте и о вероятном дне прибытия в Болгарию Янко Панайотова Пеева, посланника его величества царя при дворе его императорского величества Хирохито.

В радиограмме сообщалось, что до границы Ирака Янко Панайотова Пеева будут охранять германские разведчики, однако в дальнейшем Гешев должен сам найти способ обеспечить возвращение на родину господина посланника. Как подразумевалось в радиограмме, такого человека, как Панайотов, непременно будут разыскивать представители советской разведки. Они постараются предупредить его, чтобы он не возвращался в Софию.

Гешеву пришлось просить доктора Делиуса оказать ему содействие. Агентура, которой он располагал в странах Ближнего Востока, сводилась к одному-двум информаторам, не представляющим особого интереса. Они не могли бы охранять такого человека, как Янко Панайотов.

Доктор Делиус улыбнулся: вот оно, уязвимое место его коллеги и соперника.

Панайотова действительно нужно арестовать. Он помог бы гестапо развязать себе руки в Японии или по крайней мере в Болгарии. Посланнику всегда известно слишком многое. Присутствие посланника в качестве обвиняемого придало бы процессу о шпионах значительно больше веса и оправдало бы смертные приговоры всем обвиняемым, даже тем, в отношении которых нет никаких изобличающих материалов. Кроме того, гестапо воспользовалось бы этим, чтобы провести чистку дипломатического корпуса нейтральных стран в Берлине, в Софии, в Риме, а также своих дипломатических представителей во всем мире, равно как и болгарских. Панайотов, следовательно, являлся фактически самым важным звеном в будущем процессе. Ему предстояло искупить ошибку, допущенную царем и Филовым по отношению к генералу Никифорову, именно искупить.

Доктор Делиус не мог найти способ послать своих «метеорологов». Турки не допустили бы ничего подобного. Но в Турции, откуда Панайотов должен отправиться уже прямо в Болгарию, его возьмут под свою «опеку» четыре представителя военной разведки рейха. Четыре. Так приказал доктор Делиус после того, как информировал адмирала Канариса по телефону. Возможно, он похвалился, но в радости Делиуса, когда он положил трубку, чувствовалась неподдельность.

— Господин Гешев, адмирал Канарис поблагодарил меня за старание. Он представил меня к награде Железным крестом с дубовыми листьями. И ваше имя, господин Гешев, упомянул адмирал Канарис. Он действительно считает поимку Пеева исключительно делом ваших рук. Надеюсь, это вас обрадует.

Канарис пожелал успеха и Гешеву.

Гешев догадался об этом по внезапно брошенному на него Делиусом взгляду во время телефонного разговора. Так обычно смотрят люди, услышавшие при разговоре имя одного из присутствующих.

— Я благодарен Канарису за поздравление. Позвоню ему сам. А что вы будете делать с Панайотовым?

Делиус вкратце информировал своего коллегу: как только тот вступит на турецкую территорию, к нему приставят официальных представителей дипломатических миссий Софии и Берлина в Анкаре, а также еще трех «советников», известных в определенных кругах разведчиков рейха. Панайотова они не будут отпускать от себя ни на шаг и похитят его, если он почует что-то или попытается бежать. Вопрос о переброске его в Болгарию будет обсуждаться в случае необходимости применения к нему насильственных мер при аресте на чужой территории.

Мерседес неотступно следовал за машиной Панайотова.

Посланник сразу же спросил своего шофера, что это может означать в такой стране, как Турция, которая объявила о своем нейтралитете.

Его шофер — офицер турецкой армии — свободно говорил по-английски. Чувствовалось, что он прошел хорошую школу и знаком с методами немцев, англичан и, видимо, своего командования. По мнению Панайотова, он был по меньшей мере майором турецкой разведки.

— Господин посланник, случайная машина.

Было что-то очень тревожащее в незнакомцах, все время мелькавших перед глазами. Одни и те же лица. Словно высеченные из камня. Они казались одинаковыми, несмотря на различие фигур и одежды. Они «путешествовали» от Токио до Турции и все время находились рядом с ним. Единственное, что его успокаивало, — это письмо Богдана Филова. Филов не черкнул бы ни строчки, если бы его осведомили о связях Панайотова с Сашо. Хоть в этом Филов проявил бы немного больше этики. Он не унизил бы своего достоинства и не стал бы писать под чью-нибудь диктовку. И все же налицо нервозность японского министерства иностранных дел. У министра иностранных дел не нашлось времени устроить в его честь хоть бы маленький коктейль. Его принял не сам министр, а всего лишь его второй заместитель. Отказ германского посланника встретиться с ним перед его отъездом. Ему были известны многие факты. Некоторые из них тревожили его, а другие просто вселяли беспокойство. Наступило время неожиданностей, напряжения и внезапных поворотов. Вряд ли можно поверить в то, что этот мерседес просто из любви к прогулкам неотступно следует за его машиной, которую ему неожиданно прислали на границу с Турцией вместо билета на поезд.

Да, кто-то в самом деле шел по его следам. Панайотов догадывался об этом. Если это охрана, то почему она не явится к нему и не заявит: «Вы доверенное лицо болгарского царя и господина Богдана Филова. Нас послали охранять вас от провокаций и от попыток шантажа».

Это он понял бы. В свое время немцы сопровождали его даже на территории враждебных стран, где он был аккредитован. Они путешествовали, выдавая себя за датчан. У них были датские паспорта, зарегистрированные в нейтральной Швеции, куда они «бежали» от Гитлера. И еще одно: почему ему не разрешили вернуться через Москву? Почему японцы не разрешили это и трем торговцам, чтобы послать его сюда, где любой может следить за ним? Нет, это не охрана. Значит, что-то происходит. Но что именно?

Машина остановилась в какой-то деревушке. Шофер вышел из машины, чтобы налить в радиатор воды. Из-за жары двигатель перегрелся. Панайотов тоже вышел прогуляться. И сразу же увидел немецкую, типичную немецкую физиономию одного из тех, кто следовал за ним из Токио. Стало очевидно, что гестапо преследует вполне определенные цели.

Шофер снова сел за руль:

— Господин посланник, прошу вас, не выходите из машины, — и улыбнулся. — Мне приказано быть в вашем распоряжении до самой Анкары. После этого я уже не несу ответственности за вас. Тем более что я и охраняю вас, и веду машину.

— Мой багаж…

— О, не беспокойтесь, господин посланник. Он следует в грузовике и прибудет через три-четыре часа после вашего приезда в Анкару.

Багаж уже тщательно проверили. Каждую вещь в отдельности. Пересняли каждую страничку из записных книжек, обложки книг, которые он вез с собой. Попытались даже подпороть подкладку пиджаков, чтобы проверить, нет ли чего-нибудь в вате на плечах. Проверили, нет ли чего в обуви, под подметками. В термосах.

Шофер-офицер ничего не знал о планах гестаповцев. Его уведомили только об одном: болгарский посланник в Анкаре просил, чтобы господин Панайотов прибыл целым и невредимым в столицу Турции, чтобы он находился вдали от пассажиров поездов и чтобы его никто не беспокоил. Ему приказали особенно внимательно следить за тем, чтобы он не имел никаких точек соприкосновения с простолюдинами и вообще приехал бы «герметически закупоренным» в машине. Следовательно, этот господин посланник вез какие-то тайные вещи или документы в своем портфеле. Или его уже решили убрать с дипломатического горизонта.

Элегантный господин стоял на перекрестке напротив болгарской дипломатической миссии и улыбался детям, катавшимся неподалеку на велосипедах. Детям из мира богатых.

Вдруг он оживился, увидев машину с анкарским номером. Именно номер машины послужил причиной тому, что господин перестал изображать из себя беззаботного человека.

Машина с знакомым номером остановилась. Из нее вышел только тот, кто вел машину. Элегантный господин поспешил к машине. На заднем сиденье он увидел измученного длинной дорогой Янко Панайотова. Шофер уже входил в здание миссии, когда обернулся и увидел элегантного господина. Уже нельзя было предотвратить нечто очень важное: незнакомый господин наклонился и говорил что-то через открытое окно автомобиля.

— Господин Панайотов, «Тан» в опасности. «Боевой» арестован. Вы, надеюсь, понимаете, что все это означает? Ваша безопасность в Турции обеспечена.

Шофер схватил элегантного господина за руку:

— Ваш паспорт, прошу!

Господин улыбнулся и протянул документы. Он оказался австрийским экспертом по вопросам рекламы, представителем трех фирм, объединившихся до конца войны. Торговля шерстью и шерстяными текстильными изделиями. Внешне он походил на славянина.

Янко Панайотов вышел из машины и обратился к шоферу:

— Весьма благодарен вам. Наша дипломатическая миссия здесь, но я не могу явиться в таком виде к своим коллегам. Пойду приведу себя в порядок.

И пошел. Ноги онемели от долгого сидения в машине. Он был совсем близко от Болгарии и через три часа ему предстояло выехать в Стамбул, а завтра утром пересечь границу у Свиленграда. Сашо арестован! Он обернулся, чтобы снова увидеть элегантного господина, без сомнения, человека из советской разведки, но тот уже исчез. Шофер вертел диск аппарата в телефонной будке, чтобы сообщить о случившемся. Ну и что? Раз товарищи сумели предупредить его, они найдут способ охранять его в Турции, где каждому предоставлялась возможность действовать: и гестапо, и англичанам, и американцам, и советским людям.

Через полтора часа, покидая гостиницу, Панайотов позвонил по телефону своему коллеге в болгарскую дипломатическую миссию:

— Прошу вас, передайте от моего имени привет господину Богдану Филову. Сообщите ему, что мы увидимся после войны. Да, после войны. Не сейчас. Только это, коллега. Нет, благодарю. Нам нет смысла встречаться. Я теперь уже никто. Уезжаю в Ирак. Буду жить там.

В записной книжке у него лежал билет на поезд в Стамбул.

Эмил спросил Анну:

— Как дети?

Анна сразу уловила волнение. Муку. Вопрос этот давно вертелся у него на языке.

Анна пожала ему руку.

— Николаю хорошо, Эмил.

Она неторопливо стала рассказывать о том, что произошло после ареста Белины.

Ребенок остался у хозяйки квартиры. Женщина не знала, что делать. Полицейский инспектор заявил ей:

— Эй ты, запомни, этот ублюдок должен умереть с голоду. Считай, что он сирота.

Хозяйка расплакалась.

— Не распускай нюни! Тебе не разрешается заботиться о нем! Отберем у тебя карточки на продукты, если попытаешься кормить это коммунистическое отродье. Ясно?

И ушел. Хозяйка рассказала в квартале, что произошло и как ее запугивали. И поскольку она боялась, что его убьют, повсюду водила с собой. Малыш все время плакал и звал мать и отца. Но как только видел полицейского, умолкал и смотрел в землю.

— Тогда пришла какая-то женщина. Хозяйка и раньше видела ее. Это будто бы ваша тетя из Поповской околии. Как я поняла, она нарочно не сказала хозяйке, из какого она села. В целях безопасности. Взяла с собой ребенка, и все. Мы получили известие из Попово, что Николаю там хорошо. Он здоров и часто говорит: «Когда вырасту большой, буду таким, как папа!»

Эмил впился зубами в руку. Физическая боль должна подавить желание кричать. Да, у него есть тетки в Поповской околии. Добрые, мягкосердечные со своими, жесткие с чужими. Они наверняка уберегут Николая и найдут для него искренние улыбки.

— А Румен в Дряново. Как только арестовали Марусю, мы сообщили туда. Нашли способ предупредить Владковых. Вместе с одним товарищем послали Румена в Габрово, а там его забрали родственники.

Знаешь, Эмил, Румен нашел себе друзей в Габрово за те два дня, что провел там. Нашел себе друзей и в Дряново, а его бабушка… мы послали ей несколько сот левов… не знаю, как умудряется связывать концы с концами… Вечерами старуха завернет малыша в тоненькое одеяльце, сядет около него, чтобы убаюкать, и начнет не спеша рассказывать о гайдуках, о богатырях. Ты слышал, как рассказывают наши старухи?

Румену хорошо. Вот все, что я знаю о нем, как, впрочем и о Николае. Ты же знаешь свою тетю. Она вырастила шестерых детей. Ты догадываешься, о ком идет речь? А мы ей послали не больше тысячи левов. Вечерами ребенок бросается ей на шею и кричит: «Я не поеду в Софию! Пусть мама и папа приезжают сюда! Приедут ведь?»

Эмил улыбался. В глазах у него стояли слезы.

— Послушай, Эмил, при создавшемся тяжелом положении, когда и твой отец, и Белина в тюрьме, это отличный выход из положения.

— Спасибо.

Он встал. Подошел к окну. Прислонился лбом к стеклу. Анна оставила его одного. Она знала, что так Эмил мог стоять часами. Позже она решила рассказать ему о самом плохом:

— Знаю, что тебе тяжело, но ты мужчина и вынесешь все… В прошлый понедельник твой отец, Белина и Мария Молдованова отправлены в концентрационный лагерь…

Эмил знал: бешеная злоба полиции после убийства генерала Лукова в феврале, после ликвидации вдохновителя убийц Сотира Янева, депутата и председателя комиссии парламента по «внутренним делам царства» обрушится на доктора Пеева и других. И все же ему стало легче.

За два дня до ареста Эмила Сотир Янев упал на улице, сраженный пулей. А это означало, что фронт пересекает не только горы, но и площади фашистской крепости.

Вернулся Эмил Марков. Прежде всего он спросил о здоровье Эмила. Потом попросил разрешения передохнуть. Подремав минут пятнадцать, вскочил. Улыбнулся. Обнял Попова.

— Теперь поговорим о деле. Ты снова должен заняться своей работой радиста и радиотехника. Движение Сопротивления растет с каждым днем, и потребность в радиостанциях становится все острее.

В доме у бай Димитра есть подвальное помещение, а в нем верстак и инструменты. Эмил мог бы заняться теми радиостанциями, что не успел собрать в «Эльфе».

Эмил Марков прикрепил к Попову Анну Рачеву. Поручил ей отправиться в «Эльфу» и разыскать Манола Божилова. Надо получить от него материалы, не собранные до конца радиостанции и кое-какие особенно важные инструменты.

Всех остальных арестовали. На свободе остался только Манол. Анна сразу узнала рабочего, описанного Эмилом Поповым. Понесла электроплитку будто бы для ремонта. Подошла к нему и между объяснениями, какой ремонт требуется, коротко сообщила:

— Эмил Попов просит, чтобы ты передал инструменты и материалы для радиостанции. Вы об этом договорились еще на Витоше.

Она заметила, как техник вздрогнул, побледнел. Взгляд его стал блуждать. И все же он согласился.

— Будь твердым, товарищ! Если не будет предательств, полиция бессильна!

Манол пришел на обе условленные встречи точно в назначенное время. Принес необходимые материалы. По мнению Анны, это был большой успех. Эмил торопился закончить пять начатых радиостанций. Оставалась еще шестая. Для нее не хватало деталей. Неизвестные Анне товарищи снабдили ее дефицитными радио частями. Эмил Марков чувствовал, что радист постепенно приходит в себя. Он должен быть здоровым, сильным. Он должен победить болезнь.

Задерживалось только изготовление удостоверения личности для Эмила. Как только оно будет готово, удастся получить пропуск. Эмилу предстояло отправиться или в Поповскую околию, или куда-нибудь поближе, например, в партизанский отряд «Чавдар». Отряд этот становился серьезной военной силой в Софийской околии и во всем царстве.

Анну поражала энергия Эмила Маркова. В минуты отдыха он делился с ней своим опытом. Рассказывал интересные случаи из своей жизни в подполье.

За эти короткие минуты Анна видела огромное человеческое море с его глубинами, с большими волнами любви и преданности, с мрачным засасывающим дном и скрытыми от взгляда водоворотами, его спокойствие и мощь. Анну поражало могущество партии — этого содружества людей во имя счастья и свободы.

В Дирекции полиции тоже не бездействовали: Гешев и следователи круглосуточно вели допросы арестованных. После того как Гешев отправил в концентрационный лагерь деда Николу, Белину и Марию Молдованову, он приказал арестовать Марусю и Манола Божилова. Из опыта Гешев знал, что кто-нибудь наверняка окажется слабым человеком и станет причиной развязки. И он не ошибся.

Сначала привели Божилова. Манол всем телом дрожал. Руки у него висели как плети, а глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Говори, когда ты стал поддерживать связь с Эмилом Поповым, а не то прикажу, чтобы тебя обработали! — кричал Гешев.

Манол отступил к стене и сразу же стал отвечать на вопросы. Называл адреса, имена, явки, задания и контрольные встречи, номера телефонов. Манол не хотел скрывать от Гешева ничего: пусть расхлебывают те, кому не жалко, чтобы с них содрали шкуру.

По мнению агента Яначкова, Манол говорил правду.

Манолу дали бумагу и чернила, чтобы он все написал.

— Яначков, отправляйтесь-ка к Ивану Джакову и арестуйте его. Прижмите его, да покрепче. Пусть им займется Петров. Этому типу удалось ввести меня в заблуждение. Я рекомендовал его в качестве радиста немецким коллегам, а он тоже оказался коммунистом, я так его разделаю, что он всю жизнь будет меня помнить. Он ведь самый способный техник и радист во всей Софии. Мне рекомендовали его, будто он прямо-таки создан работать радистом у немцев. Я поверил и устроил его в штаб немецких военно-воздушных сил. Эта история с Пеевым так утомила меня, что я перестал спать. Но осталось недолго. Скоро конец. Теперь предстоит другое.

Перед глазами Гешева возник советский дипломат у озера, провал обоих инспекторов, Гиргины и Гармидола, целого отделения агентов, не сумевших справиться со случайными невооруженными людьми. Но он не потерял уверенности. Теперь он предпримет новую операцию. Она окончательно все поставит на свои места.

Но это была единственная тайна, которую Гешев скрывал от адмирала Канариса. Итальянцы всегда казались Гешеву как-то милее. Немцы проигрывают. Они непременно проиграют, а это катастрофа, и Гешев узнал об этом так поздно. Непростительно поздно для такого разведчика, как он.

Неужели Канарис не мог осведомить его о совещании высших руководителей имперской разведки, происходившем в Баварии, на котором Гиммлер убеждал присутствующих, что Гитлер проигрывает войну и что отныне и впредь надо думать о победе в третьей мировой войне? Раз адмирал не осведомил даже Гешева, а он располагал данными, позволяющими считать, что никто в Болгарии еще не знает об откровенных разговорах Гиммлера и Канариса, то зачем тогда ему понадобилось обидеть того, кого адмирал считал одним из своих приближенных:

«Господа, я имею возможность компенсировать удар, нанесенный нам в свое время коммунистами. Один болгарин в Софии — самый доблестный немец, и не просто обычный немец, а немец национал-социалист, мой самый близкий приятель, господин Гешев».

Раз Канарис говорил это, почему он не позвонил ему по телефону, чтобы вызвать его куда-нибудь в Германию, в Австрию, где ему будет удобнее проинформировать об истинном положении дел в Германии? Раз Канарис осторожничал и раз по военным каналам сообщили о странном на первый взгляд и мелком событии — задержан высший офицер абвера, когда он вносил ценности в Швейцарский банк в Цюрихе, — что оставалось делать такому человеку, как Гешев?

Полицейский отдавал приказания Яначкову:

— Разберись с этим Иваном Джаковым. А Манола Божилова приведите ко мне. Такое ничтожество, как он, не представляет интереса ни для меня, ни для коммунистов. Их я считаю врагами, но и этот мне не союзник. Я хотя стою на определенных позициях, Божилов же — гнида, пигмей, бесхребетное существо.

Гешев перечитал написанное Манолом и спросил:

— Ну, а теперь скажи, где скрывается Эмил Попов?

— Не знаю. Но есть женщина, с которой я поддерживаю связь. Она наверняка знает, где он скрывается. В следующий четверг мы договорились встретиться.

Гешев предложил Манолу сигарету, поднес спичку. Гешев распорядился, чтобы его тут же выпустили на «свободу», приказали нигде не говорить, что его арестовывали и вызывали в Дирекцию полиции. В противном случае он будет ликвидирован.

Манол остановился в дверях. Улыбнулся:

— Совсем забыл… Господин Гешев, в подвале «Эльфы» спрятана радиостанция. Но она так замурована, что никто не обнаружит ее, если не подсказать.

И рука предателя начала наносить на бумагу линию за линией чертежа тайника.

Гешев похлопал своего нового сотрудника по плечу и с улыбкой произнес:

— Браво, парень! Ты спас свою шкуру. Хотели мы выбить у тебя из-под ног скамейку, чтобы ты повис на веревке, но считай, что все обошлось. Год-два формального тюремного заключения, да и этого, пожалуй, не будет.

Теперь Гешев мог сказать, что все пошло как следует. В ближайшие дни он поймает Эмила Попова. Это замкнет круг в следствии по группе «Боевого».

Гешев вызвал к себе агента Ивана Яначкова и поставил перед ним задачу: наблюдать за Манолом Божиловым. Даже когда он спит.

В тот же день, когда Гешев готовился арестовать Анну и Эмила Попова, ему позвонили из дворца.

Царь хотел, чтобы он взял машину и немедленно приехал к нему. Гешев знал настроения Бориса и с явным нежеланием начал переодеваться. Для него эта встреча имела очень большое значение: только четыре месяца тому назад он припер к стене секретаря посланника Драганова, знавшего, о чем тот вел переговоры с представителями Англии в Каире. Борис готовился вне рамок проектируемого вместе с премьер-министром Венгрии Каллаи соглашения вести переговоры о заключении сепаратного мира с Англией и США. Его побуждала к этому Йоанна, за неделю до этого вернувшаяся из Италии и сообщившая, что король Виктор-Эммануил уже вел переговоры с Англией.

Царь, наверное, уже нервничал. Он в Вране. Гешев и торопился, и не торопился. Он знал: царь думает, что ему хорошо при наличии двух разведок. Через разных господ, умевших развязывать языки за банкноты, Гешев узнал о попытках Каллаи вести переговоры с папой Пием XI о заключении соглашения против России; о переговорах Бориса с Виктором-Эммануилом и представителями маршала Бадольо, пока что все еще десятым человеком в прогнившей итальянской империи; о переговорах с заграничным правительством малолетнего Петра Югославского, об отношении Болгарии к послевоенной Югославии и о молчаливом согласии Бориса признать ту Югославию, которая против Павелича. Вместе с тем Борис был готов, если это будет невыгодно Англии, переориентировать свою политику таким образом, как та пожелает. И все это при условии признания трона и династии.

Гешев застал царя в беседке за чашкой кофе, задумчивого, разбитого, почти больного. Он поклонился. Царь нетерпеливо махнул рукой:

— Садитесь, мой единственный надежный человек. Вы не представляете себе, как мне опротивели все эти глупцы и карьеристы.

Его слова прозвучали очень правдиво. Гешев почувствовал, как краснеет. Итак, царь принимает его, Гешева, в тот момент, когда натиск фюрера усиливается, когда недальновидная политика многих прежде времени выдвинувшихся политических деятелей привела его в тупик.

Он все время оглядывался. Возможно, сознание того, что он советуется с каким-то полицейским, привело к ужасающему для него открытию: да, он беспомощный или по меньшей мере слабый человек.

— В сущности, нам надо с вами, господин Гешев, разобраться в двух вещах. Об одной трудно даже говорить…

— Ваше величество…

— Гешев, будьте любезны, выслушайте нас. Наше царское величество — это и есть верховный глава государства, не так ли? Нашим именем клянутся все: от рядовых до генералов. От министров до простых писарей в городских управах. А из-за того факта, что кто-то оказался предателем, получается так, что мы не верим присяге в верности многих господ, которые должны по-рыцарски относиться к этой присяге, как к высшему своему долгу, и только это может дать им право считаться рыцарями. — Царь внезапно выругался. Ударил кулаком по столику. Глаза его поблекли. — Гешев, во-первых, я хочу, чтобы ты проверил каждого из этих господ генералов. Как же мне можно теперь верить этим мерзавцам! Я сделал их генералами, а по происхождению они оборванцы. Кто из них имел какое-нибудь звание, родовое звание? Никто. Мужики. Бакалейщики. Отцы их носят крестьянскую одежду, а они пытаются укусить своего благодетеля!

Лакей принес мастику и поставил ее на стол. Здесь подавали такую мастику, какая грекам и не снилась, а турки даже забыли, что подобный напиток когда-то существовал. Выпили по рюмке, второй, третьей. И все молчали.

— Гешев, теперь все мерзавцы пытаются узнать, не будет ли предпринята попытка осуществить переворот. И это причина моей бессонницы. Гешев, немедленно займись моими генералами. Ты рассказывал мне, что существуют сотни солдатских подпольных организаций. Но для них это естественно, беднота может… Ее я как-то все-таки оправдываю. Но почему генералы? Ведь я для них…

— Ваше величество, разве у РО нет сил?

— Гешев, в РО работают негодяи. Они военные и по иерархии подчиняются старшим. Гешев, это мое право доверять или не доверять тому или иному человеку в моем царстве, чтобы передать его моему сыну. Так вот, это первое, что я хочу от тебя, Гешев. Лично от тебя.

Гешев остался доволен. Во-первых, из-за признаний; во-вторых, из-за доверия; в-третьих, из-за возможности еще больше приблизиться к Борису.

Надо ли быть откровенным с царем?! Вполне возможно, что готовится переворот. Разве можно доверять такому генералу, как Стойчев? Или генералу Маркову? Или полковнику Димитрову? Всей Фракийской армии вместе с ее полковыми командирами, которые забывают, что его величество — верховный вождь армии, и в своих полевых штабах даже не вывешивают его портретов? Может, они республиканцы? Нет, это просто люди, которым уже не очень хочется подчиняться.

— Вы хотите, ваше величество, чтобы я рассказал вам об антигосударственных проявлениях отдельных деятелей?

Надо знать наверняка, чего хочет Борис.

Борис понял его. Улыбнулся. Махнул рукой.

— Нет, Гешев, ты информируй меня как полагается, без уверток. Это и есть наше высочайшее повеление.

— О политическом положении, ваше величество?

— О политическом положении у нас в стране и за границей.

Требование Бориса объяснялось всем известным обстоятельством: каждый информировал царя так, как это было выгодно ему. Имели место англофильские настроения британского агента Любомира Лулчева, масонские внушения Цанкова, профранцузские, в сущности, самые слабые, правых земледельцев. Русофильские, но антикоммунистические настроения прежних сторонников Драгана Цанкова. Интересы королевского двора Италии, сепаратистские настроения итальянского наследника престола.

— Начну со случая с доктором Пеевым, ваше величество. Я не считаю этого доктора шпионом. Это крайняя революционная форма борьбы большевиков. Тех, в горах, по моим данным, пятнадцать тысяч человек.

Царь смотрел на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— Целая дивизия фанатиков с оружием в руках против меня? А почему военные докладывают, что число их не превышает четырех-пяти тысяч человек, и именно поэтому они не могут с ними справиться. Они, видите ли, рассредоточены по двое-трое и атаковать их просто невозможно.

— Пятнадцать тысяч, ваше величество. Думаю, в данный момент функционируют примерно тысяча шестьсот нераскрытых подпольных организаций, кроме тех, которые я ликвидировал и о которых вы знаете. Пусть это группы в среднем из десяти — пятнадцати человек, не больше. Пусть осталось сто тысяч из сторонников Стамболийского, ваше величество. Пусть есть еще столько же англофилов, русофилов, правых оппозиционеров, ваше величество. Выходит, что…