Передает «Боевой»

Погруженный в работу, Пеев сидел в своем кабинете. «Направление моей жизни — Берлин», — говорила теперь Елизавета. Для нее сутки начинались и кончались колонками цифр, которые Сашо обрабатывал для Эмила. Она уже знала, как соблюдать меры предосторожности, и по мере необходимости становилась то курьером, то охраной.

Елизавета понимала, что никто никогда не узнает, что она помогала мужу. Да она и не стремилась к этому. Но иногда, когда стояла на холодной лестнице, испытывала чувство благодарности к Сашо и оценивала себя, его и то дело, которому он служил. В сущности, того, что она слышала по радио из Москвы о женщинах великой воюющей матери-родины, ей было достаточно, чтобы понять, как нужно любить.

Елизавета умом и сердцем понимала, что стоит на страже у квартиры не только ради Сашо. Она оберегала свое гнездо скорее как место, где один из штабов победы обрабатывал данные, необходимые для сокращения пути к победе.

Женщина может сильно любить. Может жертвовать собой ради мужа или ради детей. Елизавете же предстояло еще стать солдатом, преодолеть страх.

Она внимательно наблюдала за прохожими, следила, кто из них прошел вторично, искала среди них подозрительных. Елизавета безошибочно угадывала, кто из многочисленных полицейских патрулей проходит по бульвару случайно, а кто с определенным заданием. Она следила за ритмичностью встреч Сашо с Никифоровым и Янко Панайотовым и тонким женским чутьем предугадывала опасность. Сашо в таких случаях менял свои планы.

Елизавета попросила Эмила заняться радиостанцией — самым уязвимым звеном в работе группы. Эмил задумался. Елизавета, конечно, права. Эмил решил перенести ее в другое место или спрятать так, чтобы ни при каком обыске ее не обнаружили.

А «дежурства» во дворе, на улице, на лестнице продолжались. Иногда на лестнице слышался топот сапог немецких офицеров, гостей Симеона Бурева. Гулким эхом раздавался пьяный смех то девиц легкого поведения, то хозяев, провожавших своих «синеглазых рыцарей». В том же доме, к добру или не к добру, жил доверитель Сашо, миллионер Симеон Бурев. Елизавета видела, что в его квартире, как в пасти Молоха, исчезали ящики с французским шампанским, корзины с деликатесами. Каждый вечер какие-то невидимые волны выплескивали сюда все новых и новых людей. Миллионеры, финансовые и политические тузы всех мастей приходили в этот дом и уходили из него. Часы, проведенные вне дома, позволяли Елизавете правильнее оценить происходящее.

Чувства Елизаветы к мужу стали сложнее. Он все чаще представлялся ей бойцом, окруженным опасностями. Этот человек с каждым днем становился для нее все дороже. Временами он поднимался в ее воображении высоко-высоко и делался похожим на античных героев.

Много лет назад в Карлово Елизавета понимала его жертвы, когда он ходил по селам: надо было создавать и укреплять партийные группы и организации. Она могла оценить его миссионерский труд, когда он бесплатно улаживал и селах имущественные споры, мирил семьи, десятилетиями враждовавшие из-за какой-нибудь межи. Тогда, как и позже, когда он издавал «Правду» и вел беспрестанные споры с цензурой, она видела в нем черты героев Возрождения. Когда в 1919 году Пеев был избран в Народное собрание, она знала, что он из околийской партийной организации, рожденной его трудом и талантом. Но тогда он являлся одним из сотен партийных работников. И хотя отличался редкостным трудолюбием, стоял значительно выше многих других по образованию, начитанности, в нем не было черт подпольщика, а этот род деятельности — самый опасный, какой только можно представить себе. Раньше она восхищалась его сообщением о надписях в селе Ситово, опубликованным в ежегоднике болгарского археологического института. Радовалась вместе с ним, когда ему удалось доказать необходимость укрепления хисарских крепостных ворот. На его брошюру «Беглый взгляд на прошлое Пловдива» она смотрела глазами знатока и высоко ставила автора. Теперешняя же его деятельность казалась ей чем-то необыкновенным.

Елизавета стояла, прижавшись щекой к темному стеклу гостиной, и смотрела на мрачный бульвар. Никого. Только мерседес посветил фарами. Потом хлопнули дверцей. Наверняка майор вермахта покинул свою болгарскую Лорелею и предоставил ей возможность посылать воздушные поцелуи из окна спальни, в которой еще пахнет духами и вермутом.

Жизнь продолжается. Расколовшийся на два лагеря мир тяжело дышит в пороховом воздухе времени. Он ждет гибели обреченной половины и торжества восходящей. В этом мире полной грудью дышат только те, кому обеспечен завтрашний день. Елизавета знала свое место. И хотя она все прекрасно понимала и была готова к разного рода неожиданностям, слезы текли по ее щекам.

«Какое счастье, — думала она, — быть рядом с Сашо».

23 ноября 1942 года. Гвардейцы перед входом в военное министерство резкими движениями взяли «на караул» и замерли, не отрывая взгляда от его величества. Царь поднялся на несколько ступенек, откозырял небрежно и быстро вошел в здание. Здесь его встретили военный министр, начальник генерального штаба Костадин Лукаш и группа генералов. Борис пожал всем руки и направился в зал заседаний. Высший военный совет начал работу.

— Господа генералы, — начал царь, наклонив вперед сильно полысевшую голову, — как вам известно, несколько дней назад я вернулся из Берхтесгадена, где встретился с фюрером и рядом других высокопоставленных деятелей великого рейха. Фюрер очень высоко ставит качества болгарской армии. Он считает, что сейчас, когда мы с помощью германского оружия достигли своих национальных идеалов и когда царство объединяет земли всех болгар, наш долг — внести свой вклад в борьбу против большевистской России.

— Ваше величество, — прервал вдруг царя генерал Кочо Стоянов, — мы в любой момент готовы участвовать в борьбе за установление в Европе нового порядка.

Царь недовольно посмотрел на Кочо Стоянова, пробормотал что-то и, не отрывая глаз от плюшевой скатерти на столе, продолжил:

— Германское главное командование и лично фюрер считают, что Болгария может и должна послать на Восточный фронт в самое ближайшее время, — Борис сделал паузу, — именно в самое ближайшее время свою армию против большевиков. Господа генералы, это желание фюрера полностью отвечает моим убеждениям и намерениям. Я пришел сюда, на ваш военный совет, чтобы обсудить подробности отправки одной из армий. Хочу услышать ваше мнение и ваши предложения.

— Ваше величество, — Михов запнулся, — я неоднократно говорил, что коммунисты являются самым большим врагом отечества и короны. Вы знаете мое отношение к трону. Я всегда готов исполнить любой приказ, но я желаю вам царствовать долгое время и поэтому прошу вас, прежде чем вы решите послать войска против России, выслушать доклад начальника военно-судебного отдела, подготовленный специально для вас и Высшего военного совета.

— Прошу, генерал.

Генерал Никифоров встал. Открыл портфель и достал оттуда множество документов.

— Собираетесь читать? — с раздражением спросил генерал Кочо Стоянов.

— Да, читать, — ответил генерал.

— Ваше величество, — выпалил вдруг Кочо Стоянов, — мы в любой момент готовы участвовать в борьбе за установление в Европе нового порядка.

Царь ценил преданность Кочо Стоянова, но в этот момент, не поднимая глаз, приказал:

— Господин Никифоров, говорите!

— Ваше величество, господа генералы! Согласно данным, представленным мне начальником РО полковником Костовым, начальником отдела государственной безопасности при Дирекции полиции Павловым и военными судами, картина морально-политического состояния войск следующая.

Только в 1942 году в наших казармах раскрыто и обезврежено 76 подпольных коммунистических групп. Характерной особенностью их является то, что 73 созданы после начала германо-советской войны, что в них участвовало немалое количество кандидатов в офицеры и младших офицеров и что в некоторых гарнизонах это приняло массовый характер. Особенно опасным оказалось положение в 1-м и 6-м пехотных полках, где коммунистические группы охватили более 200 военнослужащих, две трети из которых имеют среднее образование; в полку связи, в состав которого входит училище связи, в артиллерийской школе, школе офицеров запаса, военном училище, частях ПВО, транспортном батальоне, на аэродромах Божуриште и Враждебна, в 1-м кавалерийском полку, железнодорожном полку, гвардейском полку…

— И гвардейцы тоже? — В вопросе Бориса угадывалась скрытая ярость.

— Да, и среди гвардейцев, ваше величество. Из сведений, получаемых в последнее время в РО, — продолжал Никифоров, — видно, что выдвинутый коммунистической партией лозунг «Ни одного болгарского солдата на Восточный фронт» заразил немалую часть младшего офицерского состава. Это особенно чувствуется после расстрела генерала Заимова. В последнее время кампания коммунистической партии по привлечению войск на свою сторону стала проводиться повсеместно, следует заметить, что кампания эта организована хорошо. В связи с этим возникает один очень важный вопрос. Нужно ли сейчас направлять наши войска против России или сначала очистить армию от коммунистической заразы, чтобы сделать ее боеспособной, и тогда уже выступить против СССР? В противном случае это может дорого обойтись нам.

— Что вы хотите этим сказать? — Борис поднял брови.

— Я имею в виду два момента: во-первых, исключительную непопулярность этой войны среди народа и, во-вторых, опасность того, что часть войск перейдет на сторону русских. На мой взгляд, следует укрепить войска и уже тогда посылать армию против России.

— Ваше величество. — Кочо Стоянов вскочил с места. — Я не могу понять, почему многие из присутствующих здесь генералов колеблются. Мы должны отправить войска на Восточный фронт, а что касается коммунистов, то с ними надо расправиться раз и навсегда. — Шея Кочо Стоянова стала красной. — Мы болгары, господа. Почему же мы боимся отступников?

— Потому что не хотим отправлять войска наспех, прежде чем не убедимся в том, что они не перейдут на сторону врага вместе со знаменами и оркестрами, — бросил Михов.

— Не считаете ли вы, что есть опасность, — откликнулся генерал Лукаш, — что повторится история с чехами, имевшая место в прошлой войне?

— Господин министр, — нервно произнес Борис, — сейчас необходимо воздержаться, но ваша основная обязанность — очистить войсковые части от коммунистической опасности. — Царь сделал паузу. — Причем немедленно, чтобы в самое ближайшее время мы могли отправить войска на Восточный фронт. Приказываю вам в трехмесячный срок доложить о результатах чистки. Незачем церемониться. Если нужно, расстреляйте пять тысяч, десять, но укрепите войска. Все это позор для нас.

Царь резко поднялся и, не попрощавшись, направился к выходу. Генералы последовали за ним. Михов взял под руку начальника военно-судебного отдела:

— Представь себе, мы пошлем армию на Восточный фронт, а она перейдет на сторону большевиков. Нам тогда не останется ничего другого, как уйти.

— Как вы считаете, история с чешским корпусом может повториться? — спросил Никифоров.

— Вполне возможно.

— А что будем делать с приказом царя?

— Выполнить его желание за три месяца невозможно.

Генерал вышел на улицу и направился в Борисовский сад. Там его ждал доктор Пеев.

— Все прошло очень хорошо, — подытожил Пеев, выслушав Никифорова. — Наши предвидения подтвердились. Рад, что Кочо Стоянов ни у кого не нашел поддержки. А теперь о другом. Центр снова интересуется численностью германских и болгарских войск на турецкой границе. Готовятся ли немцы напасть на Турцию? По всей вероятности, Советский Союз не хочет оказаться застигнутым врасплох каким-нибудь новым фронтом на Кавказе. Все это нужно срочно выяснить.

Царь никого не принимал. Ему доложили, что Бекерле сразу узнал о приступе болезни после его возвращения с заседания Высшего военного совета, о его опасениях.

— Ваш царь — единственный приличный немец в Болгарии. — Бекерле ударил кулаком по столу и оглянулся. Он знал, что одна из его секретарш докладывает доктору Делиусу содержание всех его разговоров с болгарскими военными и дипломатами.

Борис нервно расхаживал по кабинету. Лулчев предложил прогуляться по парку. Это означало, что ему обязательно постараются что-нибудь внушить. Царь уже не боялся покушения коммунистов: в этих краях он прожил три десятилетия. Если кто-то и посягнет на его особу, то это непременно будет или немец, или человек из какой-нибудь западной разведки. Царь думал, что советник потребует отправить армию против большевиков. Союз Великобритании с большевиками приводил его в бешенство. Впрочем, в переплетении событий и интересов, в сложных ходах дипломатов можно найти все, кроме логики и последовательности. Диктовали империалистические интересы, диктовал страх перед «ИГ Фарбениндустри», перед Круппом… А царь Болгарии мог привлечь внимание дипломатов только своими пятнадцатью дивизиями.

Начальник охраны знал маршрут царских прогулок. По всем аллеям отправили агентов, а полицейских в форме поставили на перекрестках аллей. Лулчев сам вел машину и указывал на прохожих, которые, узнав властителя, оборачивались в испуге.

— Если бы они больше боялись вашего величества…

Машина остановилась в самом центре парка. Мелькнула фигурка агента.

— Лулчев, кто из этих дармоедов сообщит Бекерле о нашей тайной прогулке?

— Ваше величество, я демонстрирую уединение, чтобы дать вам алиби!

Царь предложил сигареты. Пощупал свой пистолет. В крайнем случае он и сам мог в какой-то мере защитить себя. В последнее время он опасался нападения англичан, французов, югославов, греков, американцев, немцев, румын, правых из военного союза, экзальтированных анархистов. Боялся нападения повсюду и со стороны любого человека. В своей спальне боялся камергера. В столовой — поваров. В парикмахерской — парикмахера. Здесь — Лулчева. Князя Кирила, Филова. Прежних сторонников Протогерова. Ванчемихайловистов. Македонцев — сторонников Сербии и Греции. Македонцев — автономистов. Добруджанцев-террористов. Фракийского общества. И все-таки он надеялся, что его охраняет молва, что он народный царь-демократ, что он добрый и милостивый, справедливый и добродетельный.

Они шли по аллее. Повсюду — мягкие послеполуденные тени. Тишина. Под ногами поскрипывала опавшая хвоя.

— Ваше величество, я не имею права советовать вам больше того, что мне дозволено.

— Послушай, Лулчев, говори быстрее, а то я сгораю от нетерпения!

— Ваше величество, одну армию необходимо отправить на Восточный фронт! Необходимо, ваше величество. Несмотря ни на что. Несмотря на ваши опасения. Несмотря на предупреждения.

— Лулчев, ты думаешь так же, как и я, хотя получаешь зарплату и от меня и от Интеллидженс сервис.

— Ваше величество, если вы знаете это, вероятно, вам известно, что я говорю не от своего имени?

Царь замолчал.

Зачем доказывать что-то или противоречить? Ясно, что полки неблагонадежны. Он не смеет отправить даже батальон, потому что это может превратить войска в бумеранг, который способен смести трон, династию, это чудесное гнездышко, куда текут миллионы; гнездышко, которое захудалый принц Фердинанд превратил в соблазнительный уголок спокойствия, где можно было мечтать о новой Византии.

— Лулчев, просто не верится, что король англичан хочет… вернее, что Интеллидженс сервис хочет, чтобы я воевал против их союзника.

— Ваше величество, мы хотим, чтобы Германия раздавила большевиков. Англия помогает большевистской России, потому что ей некуда податься, она не может не считаться с условиями. Ну помогаем, но второго же фронта нет! Германия должна уничтожить Россию и одновременно истощить себя, короче говоря, стать такой, чтобы мы диктовали ей свою волю, чтобы наши дивизии могли укротить ее. Вы же зять итальянского короля, а он уже поддерживает через Бадольо связь с нами. Куда вы денетесь, если будете стоять вне известной вам игры двух сил?

Царь прислонился к дереву.

— Давайте рискнем с «этой армией», ваше величество! За шесть месяцев создадим новую, ваше величество. Обезвреженную.

— Подождите, разве немцы не знают о Бадольо?

— Возможно, да, возможно, нет! А может быть, Бадольо является только ширмой для каких-то других сил? А что, если сам Канарис подстрекает Бадольо с целью втянуть нас в настоящую войну с Италией? Да, Тобрук доказывает, что мы не удержим Африку. Сегодня, завтра и десять месяцев спустя, возможно, но не больше. Это известно и Роммелю. Маршал Грациани поделился этим с графом Чиано, а граф проболтался, что в Ливии воюют только за престиж, что там война не имеет стратегического значения для оси. Это вранье, но о чем это свидетельствует?

Царь с улыбкой проговорил:

— Ну, предположим, я попытаюсь отправить армию.

— Вы просто должны это сделать!

Борис побелел. Поднял руку, чтобы ударить советника по лицу, но воздержался. Сыновья крестьян и мещан дерзки. Кто же научит их, как надо разговаривать с его величеством?

— Лулчев! Я хочу отправить на фронт не одну армию, а все войска. Пусть умирают. Пусть их зарывают в землю снаряды. Пусть гибнут от вшей и тифа.. Зачем мне эти зараженные коммунизмом оборванцы? Хочу отправить, но не могу, понимаешь?

Советник соглашался с царем. Он ухмылялся. Борис не ударил бы его: пощечина отозвалась бы даже в Лондоне. Оглядевшись, он доверительно сообщил:

— Я послал сказать Кочо Стоянову и Даскалову, чтобы заглянули сюда. Незачем устраивать встречи с ними во дворце. Здесь все увидят их и поймут, что ваши люди советуют вам отправить войска на Восточный фронт и борются с моим влиянием на вас.

Царь обернулся. По аллее шли Даскалов и Стоянов. Борис не захотел выслушать ни рапорта, ни доклада. Схватил Даскалова за плечо. Отпустил его. Потом поздоровался с Кочо Стояновым.

— Генералы! Скажите, почему в моих полках разложение? Милостивые мои офицеры, выходит, гладят солдат по шерстке, а я что же?

Кочо Стоянов закусил губу. Помолчав, произнес:

— Ваше величество…

— Господа, я не вызову Костова. Я вам верю больше, чем ему. Даю вам месяц срока, два, пять, но очистите мои полки от скверны. Если в них есть десять коммунистов, уберите двадцать человек. Если нужно расстреливать, почему не приносите указы, не устраиваете процессы? Господа, я не вижу более верных мне людей, чем вы! Укрепите армию, и я дам вам повышение. Вы будете моими первыми помощниками.

Кочо Стоянов с улыбкой произнес:

— Ваше величество, покорно прошу разрешить мне заняться этим… я знаю, как…

— От моего имени, Стоянов, можешь делать все, только очисть армию от коммунистов!

Борис исчерпал весь запас сил, потому что почувствовал головокружение, и медленно опустился на траву. Теперь он мог только слушать, но его раздражали голоса этих сынков бакалейщиков с погонами на плечах. Почему в этой Болгарии нет ни одного аристократа по крови, которому можно было бы верить в полном смысле этого слова! Перепачканные в большевистской крови, но все-таки крестьянские душонки!

— Ваше величество, Стоянов ничего особенного не добьется, — произнес Даскалов, глядя в землю. Он нашел в себе силы возразить, потому что знал, что в этот момент царю не на кого опереться. — Перережет две-три тысячи людей и…

— Двадцать тысяч! Пятьдесят тысяч, если понадобится! — крикнул Борис и развел руками. — Разве бог не уничтожил все человечество, чтобы оставить только Ноя?

Генералы пошли по аллее, ведущей к озеру. Царь выпрямился, вопросительно посмотрел на Лулчева и заметил:

— Ну как, хорошо?

— Если это не только угроза, ваше величество.

— Нет, дорогой. Официально я буду мешать им выполнять мой приказ. А вообще-то… знаете, на что я способен…

Генерал Даскалов шел молча.

— Послушай, Даскалов, ты почему так… — начал Кочо Стоянов.

— А ты почему?

— Даскалов, нужно!

— Знаю. Согласен. Хорошо, давай отправимся прямо отсюда в какой-нибудь полк. Соберем батальонных командиров, ротных, взводных, офицеров, подофицеров. Ну скажи, как ты обнаружишь коммунистов среди господ офицеров? А среди рядовых? Разве полиция сможет чем-нибудь помочь. А что даст тебе РО? По какому принципу построена нелегальная система большевиков? Можно ли, зацепившись за одну петлю, распустить весь чулок? В лучшем случае попадут к тебе в руки человек пять — десять. А еще сто как выявить? Вот если бы они взбунтовались! Вот тогда только можно их увидеть.

Кочо Стоянов махнул рукой. Остановился. Закурил сигарету, потом сказал:

— На всякий случай я начну через Костова нащупывать…

— Хорошо. Требуй от меня все, что тебе понадобится, но имей в виду — за это придется платить, братец. Немцы терпят одно поражение за другим. А царь пусть себе вопит, это его дело.

— Уж не думает ли он… — Кочо Стоянов выругался. Служба у царя была для него средством удовлетворения личных интересов, а они, кажется, замкнулись в тесном кругу антикоммунизма.

Царь тем временем сидел в машине и, закрыв глаза, задавал себе вопрос: что нужно сделать, как и с чьей помощью. Ему нужны две вещи: надежная армия, а такой армии нет, и надежная политическая партия, которой тоже нет. Советник вел машину спокойно. Он знал, что делал, и убеждался в бессилии Бориса, пытавшегося отправить армию на фронт, а его обязали заставить царя сделать это, даже под угрозой принудительного его отречения от престола. Впрочем, какой смысл отправлять людей на фронт, если они перейдут на сторону большевиков. Да, Борис прав, требуя сначала ликвидировать коммунистов. А как их обнаружить? Гешев ведь предупредил, что Костов напрасно радуется, что ему удалось раскрыть некоторые организации: вместо каждой ликвидированной группы появляются по крайней мере две новые!

Царь пожелал снова встретиться с Костовым. Лулчев предоставил ему такую возможность, но ничего не посоветовал. Царь заявил, что хочет увидеться и с доктором Делиусом — может, немец чем-нибудь поможет. Пожелал еще раз встретиться с Гешевым — полицейский хитер, изобретателен. И тем не менее Лулчев считал, что в Болгарии легче найти волшебный камень, чем реальную силу, способную справиться с влиянием большевиков. А войска Борис все-таки должен отправить. А если не сумеет? Если не сумеет, то скомпрометирует себя перед двумя силами, на которые опирается и которые поддерживают его. Тогда придется думать о другом монархе. И удобно ли действовать от имени молокососа Симеона? Будет ли Кирил более покладистым, ведь он легкомысленный, глупый и безответственный человек. А разве Борис не такой же? Нет, он только играет такую роль. Играет, потому что остался немцем, потому что трус…

Ночью Гешев встретился со своим агентом, числившимся у него под псевдонимами «Красный», «Цыпленок», «Надка-50», «Пешо».

Деятельность этого человека являлась одним из звеньев, которые какой-то полицейский называл «золотой жилой». «Красный» не фигурировал ни в одном из списков, не состоял официально на учете в Дирекции полиции. Он был гордостью Гешева, одной из его больших тайн. С его помощью Гешев держал в напряжении дворец и министра внутренних дел.

Вместе с тем «Цыпленок», по мнению Гешева, — печальное недоразумение, гибрид медузы и человека, бессовестного и алчного. Этот полуинтеллигент, в силу случайного стечения обстоятельств снискавший себе славу революционера еще в 1923 году, но набравшийся страха, этот лишенный опоры «партийный» работник оказался неплохим агентом-провокатором.

«Цыпленок» имел перед многочисленной армией агентов-провокаторов ряд преимуществ: являлся техническим секретарем ЦК Рабочего молодежного союза, сидел в концентрационных лагерях, тюрьмах, работал в подполье, близко знал большую часть самых видных деятелей партии, причем и те знали его. Правда, к нему не питали особой любви: считали человеком со странностями, даже еретиком, но верили, что он свой.

Гешев вышел из Дирекции полиции намного раньше, чем обычно. Настроение у него было на редкость хорошее. Он узнал, что доктор Делиус считает деятельность большевистской радиостанции обыкновенной игрой советской дипломатической миссии, а сведения из Софии — эхом того, что русским дипломатам удавалось узнать в Анкаре. Доктор и его «метеорологи» понимали, что провалились, и, поскольку не верили в успех, морочили голову Берлину.

Смеркалось. Гешев смотрел через стекло мчавшегося на большой скорости мерседеса на пустынное Княжевское шоссе. Прищурившись, он спрашивал себя, что, в сущности, он находит в той женщине, которую неизвестно почему продолжали считать его любовницей и к которой он сейчас спешил. Может быть, нужно намекнуть Штарбанову, что настало время отправить ее к святому Петру? Безболезненно, тихо. У них имеются всевозможные средства. Чудесная комбинация: если он сумеет напасть на след кого-нибудь из княжевских большевиков, вину за смерть этой женщины свалит на них. Нет, нет. Что-то пока удерживало его. Она единственное живое существо на этом свете, которое, несмотря ни на что… хм… а может быть, и она уже испытывает только страх перед ним?

…Он боялся, что убьет ее. А может, сказать Секлунову? Тот пристукнет в два счета. Однажды ему намекнули, что у него есть «заместитель». Конечно, она молода, а у него для любви не хватает нервов. Неизвестный стал известен. В тот вечер Гешев решил повидать свою любовницу.

Она встретила его раболепно, боязливо. Взяла пальто. Повесила его на вешалку в передней. Стала готовить ужин. Постелила в спальне чистое белье и оставила его одного, чтобы он переоделся. Он лег на спину, заложив руки под голову. Левый глаз подергивался, а правый зло смотрел в одну точку.

— Если я убью…

— Ты что-то сказал?

Она встала рядом с ним на колени. Ее охватил ужас. А он улыбнулся. Даже насвистывал что-то… Потом стал одеваться. Накинул пиджак.

— Ухожу. Не знаю, когда мы увидимся снова. У меня столько дел.

Она проводила его до калитки. Постояла, пока машина не скрылась из виду. Женщина боялась вернуться в комнату. Ей казалось, что там ее ждут новые неприятности, что он приходит, чтобы отобрать у нее что-то, что каждый его приход опустошает и ранит ее. И если все-таки теплилась какая-то надежда, она была связана с таким же несчастным человеком, как и она. Эти мгновения украденной радости становились для нее доказательством ее беспомощности. И все-таки когда-нибудь все пойдет по-другому.

Женщина вошла в комнату. Привела в порядок постель. Огляделась. К столику боялась подойти — там он оставлял деньги. Как проститутке. Может быть, хоть сейчас не оставил.

Нет, что-то есть. Она посмотрела — и, приложив руку к груди, медленно опустилась на пол.

Через какое-то время невидящими глазами стала рассматривать снимок.

Тот, кто был ей дорог, лежал на земле. Голова отдельно от туловища. Глаза широко раскрыты. На обороте снимка приклеена вырезка из газеты «Утро»:

У женщины закружилась голова. Ей казалось, что каждый шаг приближал ее к бездне. Земля ходила под ногами, словно лодка, привязанная к невидимому берегу неспокойного моря.

Она вышла в садик. Разыскала лопату. Копала долго, терпеливо. Руками выровняла стены ямы, в которую решила лечь сама. Положила туда снимок с вырезкой из газеты «Утро». Потом вынула снимок, вернулась в комнату и сняла с постели шелковое покрывало. Завернула в него снимок и положила на дно ямы.

Когда поднялась наверх, услышала шум автомобильного двигателя. Кто-то с топотом поднимался по деревянной лестнице. Гешев резким движением открыл дверь. Остановился на пороге. И в тот же миг комната провалилась куда-то, наполнившись его страшным смехом.

«Цыпленок» сидел в конспиративной полицейской квартире в доме одного генерала запаса.

Вид Гешева перепугал его: в глазах снова появилось что-то зверское. Гешев обычно выглядел так, когда вел следствие. «Цыпленок» на собственной шкуре испытал его гнев. Вот эта тупая злоба и сломила его, породила в сердце животный страх. Возможно, именно поэтому он и сдался. Гешев буквально смял, уничтожил его. Как найти в себе силы освободиться от этого страха?

— «Цыпленок», я хочу напиться, — произнес Гешев и тяжело вздохнул. — Я приказал принести шампанское.

Он опустился в кресло. Закурил сигарету. Улыбнулся так, что у агента по всему телу побежали мурашки.

— «Цыпленок», скажи, выйдет из меня премьер-министр? Всю эту свору красных я за одну ночь отправлю на тот свет вместе с детьми, бабками. И конец. Спокойствие. Надену белые перчатки и буду брать от жизни все. Неужели я не сумею привлечь на свою сторону царя? Ведь я же поддерживаю трон? Да еще так. Тысячи делиусов гроша ломаного не стоят. Уж я-то знаю, как заткнуть им рот.

Пробка глухо выстрелила. Белоснежная пена облила Гешеву руки. Но она быстро исчезла, и они снова стали кирпично-грязными.

— «Цыпленок», если нас победят, ты спасешь меня. Ты коммунист, тебя эти красные дьяволы знают. А я буду скрываться, пока ты не выхлопочешь мне какой-нибудь мягкий приговор. А если победим мы, я сделаю из тебя короля писак. Короля, слышишь, ты, душегуб?

Агент, обливаясь холодным потом, заставлял себя улыбаться. Он знал, что одна-единственная допущенная им ошибка сделала его игрушкой в руках этого человека-сатаны. Ошибка была простая, элементарная: он почувствовал страх за себя, за свою жизнь. А сейчас он боится больше, чем раньше. Правда, может быть, так легче. Легче для совести. Ложь ведь всегда облегчает жизнь. Это своеобразный наркотик.

— «Цыпленок», а теперь за работу. Докладывали мне, что ты здорово завертел все в Еникьое. Откровенно говоря, ты мне очень симпатичен.

«Симпатичен! А знает ли этот человек, каких нервов стоила ему борьба с партийным руководством заключенных концлагеря? Сколько усилий потребовалось, чтобы развалить их организацию, завуалировать все это идеологическими разногласиями с остальными партийными работниками — заключенными концлагеря»?

— За работу, «Цыпленок». Благодарю тебя за Антона Прудкина. Большое дело провернул ты с этим опасным человеком. Если еще сделаешь нечто подобное, озолочу тебя, а если придут красные, они сами изберут тебя королем писателей-коммунистов. С завтрашнего утра начнешь искать способы обнаружить советских разведчиков. Обойдешь всех радистов и будешь нащупывать связи. От них до радиостанции — один шаг. И запомни, если даже тебя схватит Делиус, прикусишь язык! И господь бог не должен знать, что я интересуюсь радиостанциями большевиков. А Делиусу я тебя не отдам. Слышишь?

Игра с «Цыпленком» представляла собой нечто более значительное, более серьезное, чем обычная провокация, но полицейский ни с кем не делился своими планами. Он станет потирать руки только тогда, когда почувствует, что успех близок. И этот дьявольский успех не за горами.

Если он сумеет поймать советских разведчиков, в руках у него будет новый козырь, с помощью которого он прижмет царя к стенке и спросит, кто же, в сущности, истинный защитник династии. Полицейский понимал, что каждая разведка рассчитывает не на одну группу, если речь идет о работе в тылу противника.

— Отныне, «Цыпленок», будешь заниматься только этим. Но смотри как следует, слышишь! Провалишь меня, я провалю тебя, глазом не моргну! Ясно? Ты знаешь, как я умею сдирать кожу.

Озадаченный агент кивнул. Ему стало ясно, что полицейский задумал нечто грандиозное. Что это — пока неизвестно, но выполнять надо. Надо. Стоев уже привык не задавать лишних вопросов.

Интересные данные представил Любен Секлунов — агент, которого Гешев очень ценил, вероятно, потому, что тот был находчив и смел и в то же время недостаточно умен, чтобы занять его место. Секлунов знал массу подробностей об Эмиле Попове, проживающем на улице Царя Симеона в доме номер двадцать пять в отдельной двухкомнатной квартире. Он мог подробно описать паркет, меблировку, книги в библиотеке, привычки Белины Поповой и Эмила. Он следил за тридцатью работниками «Эльфы», имел точные сведения об их житье-бытье и о том, как они заботятся о своем техническом руководителе Эмиле, когда тот болел (он жил с одним легким). Секлунов мог привести десятки случаев, доказывавших политическую лояльность и непричастность радиотехника к коммунистам.

Гешев остался доволен стараниями Секлунова:

— Итак, ты на правильном пути. Ты сказал, что, когда он сидит за столом, руки его словно играют на рояле. С завтрашнего дня с двадцатью филерами начнешь неотступно наблюдать за этим человеком. Все время. Везде. Упустишь его из виду, башку отрежу.

Секлунов развел руками:

— Как прикажете, но я уверен, что это пустой номер.

— Секлунов, в Софии сотня радиотехников. Двадцать из них — мои люди. Двадцать — способны служить кому бы то ни было… Вот, «Цыпленок», я и проведу под носом у Костова одну операцию.

Гешев замолчал, предложил ему сигарету, закурил и облокотился на спинку стула.

— За истекший год я мобилизовал в воинские части, находящиеся вне Софии, почти семьдесят радиотехников. А радиостанция продолжает работать. Значит, нам предстоит проверить меньше десяти человек. Шесть уже в армии, а радиостанция работает. Четырех я лично проверил. Остаются Эмил Попов и тот простак. Посмотри его имя, а то я забыл. Или кто-то, заброшенный извне, во что я не очень-то верю. А путь к раскрытию этого дела можно намного сократить, если один цыпленочек запоет так, как я его научил.

Гешев ни словом не обмолвился о докторе Пееве, хотя в тот же день был готов арестовать его. Министр внутренних дел тотчас же уведомил полковника Ерусалима Василева и Симеона Бурева. Те стали звонить по телефонам.

— По нашему мнению, господин Пеев — порядочный, лояльный гражданин! — кричал Симеон Бурев, а министр не мог не считаться с ним. В сущности, и Гешев не мог не считаться с его миллионами.

— Пеев в молодости развивал усиленную коммунистическую деятельность. После возвращения из России говорил о ней с восхищением, но, возможно, это была лишь благодарность за гостеприимство русских, а потом замолчал. Он видел «рай» в России и, поскольку он честный человек, отошел в сторону, чтобы не лгать, — так объяснил его поведение депутат парламента Говедаров.

Сам министр внутренних дел, вернувшись из Германии, так сказал о Пееве: «Нет, не вижу в нем большевика».

Его страшно разозлило то, что Гешев помалкивал. Они опровергали его мнение и его точку зрения. И на следующий день, когда он рассматривал подробные данные обо всех известных общественных деятелях, которые по той или иной причине имели до недавнего времени контакты с большевиками, с представителями их дипломатической миссии или с отдельными лицами из ее персонала, снова увидел имя доктора Пеева.

Последняя встреча Пеева с советскими людьми произошла три года назад.

Действительно давно. Все это уже история. Гешев, однако, считал, что этот человек, постоянно занятый всевозможными делами, связанный с чисто правовыми вопросами частного характера, подозрительно скрытен для коммуниста с таким прошлым.

— Он должен был или, как «Цыпленок», встать передо мной на колени, или создать себе общественное алиби. А он делает нечто совсем другое.

Один агент «ходил по пятам» за доктором почти два месяца, до июня 1941 года, но данные его наблюдений никому не пригодились.

— Причину для его ареста я найду в любом случае, — грозился Гешев, а министр внутренних дел только вздыхал:

— Гешев, Гешев… и Кёсеиванов был рьяным коммунистом, но переболел — и все прошло.

«Я покажу всем вам, что значит переболеть…» — Гешев скрежетал зубами, но молчал. Для него не было ничего обиднее назидательного тона господ министров. Они, очевидно, забывают, что если он скажет «нет», то и дворец скажет «нет» при назначении их на пост министра. Особенно сейчас, когда Бекерле дал понять, что не любит доктора Делиуса и предпочитает болгарина Гешева.

Для начальника полиции «дело Пеева» являлось делом престижа. И с этим нужно было покончить как можно скорее, а если ничего не получится, Гешев твердо решил ликвидировать доктора. Еще одна пощечина тем, кто щадит этого типа… несимпатичного ему, Гешеву, по той причине, что у этого человека, впрочем, как и у всех людей, подобных ему, ясная мысль, спокойная совесть, прочная платформа, определенная цель. А у него, Гешева, всего этого нет.

Эмил Попов заметил, что за ним следят. Для него это открытие не означало ничего нового: еще ребенком он привык к полицейским «теням». Больше того, когда он убеждался, что за ним не следят, он задумывался: или он уже «готов», или предстоит «операция против него». За ним следил какой-то филер, который сам себя выдал.

Раз появляются филеры, значит, положение несколько хуже обычного. Это означает, что какие-то более определенные сведения заставили полицию следить за ним круглосуточно. Эмил начал приглядываться к посетителям мастерской, особенно к тем, кто засиживался. Да, половина филеров ремонтировала свои радиоприемники.

Белина тоже заметила филеров. Они преследовали ее дерзко: вероятно, надеялись, что женщине труднее заметить, что за ней следят. Время от времени она замечала Секлунова. Белина хорошо знала этого страшного человека. Встречались и полицейские в форменной одежде. Очевидно, те служили ориентиром — к ним подходили и под их руководством сменялись эти ищейки, когда кончалось время их дежурства.

Нет, они не обнаружили радиопередатчик. Они и пяти минут не выдержали бы: сразу же вломились бы к нему. Такая добыча сделала бы обыденную жизнь палачей праздником. Праздник? Эмил засек одну, другую и в последнее время третью радиостанции, передававшие шифрограммы, составленные на базе, аналогичной его коду — коду «Боевого». Значит, они вывели из строя какую-то группу, но не смогли победить всех коммунистов.

Эмил разглядывал «свою тень» — перемерзшего безликого пса в клетчатом пальто и фетровой шляпе. Они толком ничего не знают.

Видимо, непрекращающиеся передачи в эфире толкают их на проверку радиотехников. Но кто знает, как обстоят дела?

Хорошо, пусть так. Есть еще кое-что тревожное. «Электрон», «Камертон», «Елка» мобилизованы. Призваны из запаса и многие другие. Там явно прислушиваются, когда прекратятся передачи, и отмечают в своих списках проверенных с помощью мобилизации. Это уже другое дело. Существенное и важное. Это предотвратить трудно.

Эмил начал обходить коллег по всей Софии. «Искал» детали для «Сименса». Такие, каких ни у кого не могло быть. Даже представительство «Сименса» не поставляло этот тип. А ведь это представительство, по сути дела, было гестаповским гнездом. Эмил составлял схемы, отмечал имена и позже, когда убедился, что Гешев имеет возможность следить вплотную, ежеминутно за четырьмя-пятью людьми, засел у себя в мастерской. Он стал переделывать схему рации, чтобы ее можно было надежно прятать в тайнике.

Эмил занялся аккумуляторами и реле. Отнес их домой, но получилось так, что он не успел замуровать в стену приемопередатчик. Просто не осталось времени, да и объективные данные подсказывали, что Гешев не найдет улик против него. Действовать грубо — означало подвергнуть риску и выдать настоящего радиста.

Эмил еще не затопил печку и сердито смотрел на пол — кто-то уже подметал, но так, чтобы только показать, что подметал. А ему не хотелось этим заниматься из-за кашля. И без того смола и канифоль раздражали легкие.

Начало рассветать. Скоро филер прибежит сюда с улицы Царя Симеона и займет свой пост на тротуаре напротив. В своем донесении, разумеется, он едва ли посмеет написать: «Упустил объект между шестью и семью тридцатью пятью утра. Возобновил наблюдение за мастерской».

Эмилу даже нравилось делать свое дело на глазах у полиции. Это избавляло его от неизвестности. Раз за ним следят разные псы, значит, он действует правильно. Доктор Пеев сказал как-то по поводу новой обстановки:

— Мы с тобой не дали ни одной улики в руки полиции. Террор, следовательно, усилился настолько, что полиции уже не нужна причина. Ей нужно только решение о том, что мы подозрительны. И в один прекрасный день мы можем оказаться в Дирекции полиции.

Эмил присел на корточки перед печкой, скрутил жгутом просмоленную изоляционную бумагу — она хорошо горела и быстро разжигала дрова. Стал искать спички — и вдруг замер: в мастерскую вошел Эмил Марков.

Гость поздоровался и сел так, что с улицы никто не мог увидеть его. Эмил быстро сунул бумагу в печку — товарищ Марков сильно промерз.

Эмил не мог представить себе жизнь этого человека. Его жизнь подпольщика — труд, напряжение. И он спокоен, даже улыбается. Откуда такие крепкие нервы? Откуда столько энергии? Он пришел издалека, ботинки его обледенели.

— Я ненадолго, Эмо. До рассвета я должен быть в другом месте.

Эмил положил на стол свой завтрак, приготовленный ему Белиной.

— Перекуси, Марков!

Марков посмотрел на хлеб, брынзу, повидло и сказал:

— Я действительно голоден, но это не имеет никакого значения. Важно, что мы бьем фашистов на фронтах. Бьем так здорово, что фюреру и во сне, должно быть, снится намыленная веревка, на которой его вздернут, и он просыпается в холодном поту.

Эмил показал головой на радио:

— Я слушаю весь мир.

— Ты — да. А народ? Послушай, Эмил, я знаю, ты занят другим, но нужно… Нужно еще… За тобой следят?

— Усиленно.

— Ничего. А ты усиленно береги себя. Вот так. Обсудите с товарищами, как быстро, очень быстро найти ротатор. Или мы купим его, или вы сделаете здесь.

Эмил кивнул. Смастерить эту нехитрую печатную машину не составляло особого труда. Трудно будет выносить материал.

— Мы снабдим вас бумагой и восковкой.

— Владков может, — согласился Эмил.

— Отпечатанные в мастерской нелегальные материалы будет получать Георгий Костадинов Ковачев — «Гек». Тот самый товарищ, который получил от вас мины. Вначале ты боялся его. Сейчас, надеюсь, ты убедился, что он заслуживает доверия. Я помню его с 1926 года, когда он, маленький мальчик, подмастерье, пришел к нам из Софии.

Марков рассказал о «Геке», его закалке, революционном опыте. Рассказал подробности о двух процессах против него, о днях, проведенных в тюрьме, и более чем двухгодичном опыте работы в подполье.

— Ну все. Сообщи Владкову — пусть завтра придет на встречу в двадцать три часа. Там будет и «Гек». Окончательно обсудим все. Место знаешь, пароль тот же.

Снаружи мелькнула тень. Прибыл филер. После него должен появиться второй со стороны двора. Теперь Марков уже не мог уйти.

— Давай подумаем, где тебе лучше находиться.

— В погребе — нет, ни в коем случае. На складе? Нельзя. Туда заходят рабочие, к тому же там нет даже ширмы или ниши.

Они остановились перед шкафом в канцелярии. Марков влез в него и остался там. Эмил принес воду. Потом сбегал в кондитерскую напротив и купил еды на весь день.

— Ну, Ноев ковчег готов. — Марков оставил дверки шкафа открытыми, чтобы туда можно было залезть при необходимости, и прислонился к столу напротив хозяина.

— Теперь самое важное, разумеется, не пропаганда. Но вести ее нужно параллельно со всем остальным. Послушай, а ты знаешь, что чем ближе мы к победе, тем труднее нам будет? Вот сейчас уже листовки надо печатать не в ста, а в шести — десяти — пятнадцати тысячах экземплярах. И отправлять их в провинцию, разбрасывать по всей Софии. Но не кое-как, а организованно, даже опускать в почтовые ящики.

Эмил Попов думал о своем.

— Товарищ Марков, нельзя ли сделать радиостанции для каждого районного комитета партии? Если мы установим связь по радио со штабами зон, сэкономим силы и сохраним жизнь десяткам и десяткам курьеров!

Марков молчал. Он хорошо знал, что такое работа курьера, нелегальный переезд людей из города в город, из села в село. Провокаторы, предатели. Засады. Блокады. Нападения на ятаков[12].

— Товарищ Марков, я берусь.

— Хорошо, ты подсчитай все, скажи нам стоимость частей и срок исполнения!

Кто-то подошел к двери.

Марков влез в шкаф и прошептал:

— И хуже бывало. Здесь хоть тепло, есть вода и еда. — Он улыбнулся и закрыл дверку. Очевидно, самыми тяжелыми часами для подпольщика являются эти предательские дневные часы.

Эмил решил привлечь к работе на радиостанции Марию Молдованову. Девушка закончила физико-математический факультет. Знала радиотехнику теоретически и практически. Кроме того, за ней не следили филеры. Она не вызывала подозрений. Биография чистая, досье в полиции нет. А ротатор — он называл «типографией» будущий ротатор — будет делом Маруси и Владкова.

Молдованова уже просмотрела чертеж будущего ротатора. Устранила недостатки в конструкции, улучшила и упростила ее. Она постукивала карандашом по чертежу и объясняла академично, как это делают по университетской привычке молодые ассистенты:

— Эта консольная система… ротор получает нагрузку от…

— Марийка! Никакой нагрузки у него нет! Нагрузку получила моя милость, которой поручили сделать ротатор, — гудел своим басом Иван Владков и заглядывал в ее чертеж, довольный тем, что «машинка» проста для изготовления. Он объявил Марию величайшим ученым всех времен.

Молдованова грустно улыбалась. Для нее это мелочь.

— Мария, это приспособление служит доказательством твоих больших технических возможностей в будущем, когда ты станешь свободным ученым-творцом, — тихо сказал Эмил. В его глухом голосе чувствовалось столько теплоты, что она только опустила голову.

В последнее время Мария испытывала к нему какое-то особое чувство. Она преклонялась перед Эмилом. Она знала, чем он занимается, и боялась за него. Хорошие, честные люди всегда в опасности, потому что они борются за справедливость. Эмил посвятил свою жизнь величайшему делу эпохи. Без этого он был бы ничем. Техник, копящий деньги. Она видела, как он относится к рабочим. Если бы он не был всего лишь компаньоном, здесь наверняка создалась бы коммуна. В «Эльфе» Мария видела черты равноправия рабочего и собственника. Исполняя формально обязанности собственника, Эмил не пользовался привилегиями..

Она стала свидетельницей необыкновенного: в кассе мастерской оказалось около двух тысяч левов, а Эмил взял у зятя двести левов до субботы. Те две тысячи он приберегал для чего-то другого. У него давно уже своя личная касса. Деньги уходили на железные трубы, которые позже превращались в мины.

— Мария, — сказал как-то Эмил, — ты можешь еще больше помогать мне. Вот что, посмотри, что у нас есть на складе. Я скажу тебе, где найти недостающее. Обстоятельства требуют, чтобы мы собрали одну, десять, сколько успеем радиостанций. Они должны быть совсем маленькими, очень легкими, работать на батареях, в крайнем случае от сети.

Мария закрыла глаза.

Самая легкая радиостанция, которую она знала, — итальянская полевая радиостанция «Желозо». Она весила вместе с аккумулятором тридцать девять килограммов. А Эмил упомянул цифру семь-восемь…

— Попробую. Проблема килограммов зависит от корпуса. Если использовать алюминий…

Эмил сжал ее руку и посмотрел ей прямо в глаза:

— Девочка моя, если бы ты знала, как я верю в то, что Эвридика действительно родилась в Болгарии!

Она покраснела и поспешила уйти.

В начале февраля типография была готова. Оттиски получались с вертящегося валика в результате нажима рукой на рычаг.

— Я Гутенберг второй, — смеялся Иван, весь в чернилах, счастливый, как ребенок. — Несчастный Гутенберг одну библию в десяти экземплярах печатал больше чем полгода. А я даю тысячу экземпляров в сутки!

Группа «Гека» вечером выносила отпечатанные Марусей и Марией Молдовановой листовки.

Эмил Попов однажды отдал своему зятю строгое распоряжение прекратить работу в типографии. Передал ее Марусе, Манолу Божилову и Марии Молдовановой. Иван вначале возмутился, но через несколько дней понял, что эта мера справедлива. Иван получил повестку явиться в Демир Хисар на военную службу. Демир Хисар — штрафная рота для политически неблагонадежных.

— Как же, так я и разбежался к ним в казарму! Сегодня же ночью уйду в подполье! Вот еще! Копать траншеи во славу фюрера! Еще не родился тот, кто…

Дед Никола твердо решил, что зять должен посоветоваться с товарищами. Эмил успел рассказать доктору Пееву о том, что над Иваном нависла опасность, что он хочет уйти в подполье. Доктор обещал до вечера дать ответ.

Эмил нашел в своем почтовом ящике номер газеты «Зора». Это означало: «Пусть Иван Владков отправится в Демир Хисар. Группа не должна подвергаться риску! И без того все мы вынуждены работать словно в оранжерее — под стеклом».

Поповы собрались за столом. Маруся приготовила любимые кушанья. Нашлось и вино. Старик разрешил всем курящим не стесняться его и курить.

Маленький сын Ивана тянул ручонки и улыбался.

— В сущности, в этой роте ты как бы в резерве. В любой момент можешь уйти в подполье, если тебе дадут сигнал.

Малыш распевал.

— Не начинай с непроверенного. В этой роте достаточно провокаторов, филеров, агентов.

— Ваньо, о еде не беспокойся, я буду добывать ее на черном рынке, передавать тебе.

Малыш махал ручонками и почти кричал. Владков держал его пальчик. Ребенок изо всех сил сжимал палец отца и заливался смехом.

— Да, знаешь, немцы едва ли продержатся еще год. Когда смотрю, как фронт перемещается на запад…

На освещенной шкале приемника словно трепетал свет Москвы. Послышался марш тех дальневосточных партизан, которые по долинам и по взгорьям шли вперед. А потом диктор торжественно оповестил, что советские войска заняли более ста населенных пунктов и продвигаются вперед.

Старик Попов стоял рядом с радиоприемником. Слушал сводку Советского Верховного Главнокомандования.

— Ваньо, хоть бы до твоего возвращения наши дошли до Германии! В добрый час, сынок!

Иван поцеловал старика, сына, Марусю. Белина плакала. Эмил пытался улыбаться. Иван закусил губу и смотрел в землю. Жена его с трудом сдерживала рыдания.

Иван надел на плечи рюкзак и сбежал по лестнице. В рюкзак этот женщины запихали все то, что им удалось раздобыть. Ивану же казалось, что в нем — страдания всею мира.

Наверху, в комнате, женщины убирали со стола. Маруся упала на кровать и заплакала. Ребенок посмотрел на нее и тоже заревел. Маруся вскочила, схватила его. Старик склонился над ними:

— Послушай, дочка! Твоя мать ни разу не плакала, когда меня арестовывали, даже когда избитого до полусмерти притаскивали домой. Ну, хватит! В этом доме слезы — плохой союзник, враг. Нечего убиваться. Если солдат плачет, он побежден. Ваньо воюет! Ты что, хочешь, чтобы он держался за твою юбку?

Ребенок пощипывал щеки деда и пытался поцеловать его в ухо.

…Эмил работал вместе с Иваном Джаковым. Этот мастер радиомонтажа оказался чудесным товарищем. Работая над приемником, он молчал. Ему хотелось сделать станцию за одну ночь.

— Представляешь, Эмил, что мы будем делать потом?

Это «потом», в сущности, являлось мечтой. Это «потом» было и реально, и близко, и далеко, и в двух шагах, но между сегодняшним днем и этим «потом» полыхали огненные языки пожара войны.

Пришла Мария Молдованова. Эмил протянул ей паяльник:

— Пусть буржуазия перевоспитывается в труде! Пусть потрудится!

Она заливалась смехом. Эмил пришел в отличном настроении. Однако можно было догадаться, что самое важное сегодня еще не сказано и что едва ли он долго сумеет молчать.

Эмил отвел девушку в сторону и проговорил:

— Поработай над страницами, помоги немного, но только сегодня. Предстоит нечто более важное. Отныне времени у тебя совсем не будет оставаться. Маруся будет относить товарищам нечто специальное, что ты, я… и посмотрим еще кто… будем изготовлять здесь.

Мария стала рассматривать два цилиндра, которые он извлек из своей сумки и поставил на стол на чертеж радиостанции.

На улице сменился филер. Как только они выдерживают холод? Сколько им платят за это собачье ремесло?

На столе лежали куски стальных труб с отверстиями для детонаторов. На них навинчивались крышки с резьбой. Длина труб составляла 25 сантиметров, а диаметр — почти 10 сантиметров.

Мины предстояло производить в «Эльфе» под руководством Эмила Попова.

Мария знала кое-что из истории такого рода мин. Полгода назад они изготовляли подобную серию. Ей пришлось сутки проработать вместе с Иваном Владковым и Бончо Белинским. Мужчины резали ножовкой стальные трубы на куски, нарезали резьбу, навинчивали верхнюю и нижнюю крышки. А она наполняла мины взрывчатым веществом.

Мария знала, что Тихомир Тихов приносил тротил из Дряново. Как перевозили оттуда сюда этот груз? Не хотела даже думать. Она случайно слышала, как Иван Владков и Эмил рассказывали Тихомиру, как взорвать мост, разрушить железнодорожную линию. А Тихомир вспомнил, как Варбан Генчев с помощью одной только проволочки сумел прервать телеграфную связь между Горной Оряховицей и Старой Загорой на целых двадцать четыре часа… Готовые мины получал Георгий Константинов Ковачев. Он снабжал ими боевые группы в Софии.

Той ночью, когда они изготовляли мины, к ним дважды заходили полицейские «погреться». Огонь в мастерской привлекал их внимание, но обнаружить что-либо подозрительное они не смогли, так как внешне каждый из работавших был занят безобидным делом.

Белинский нечаянно ударил себя молотком по руке. Он остановил работу, побледнел. Очевидно, боль была очень сильной.

«Ничего, ничего, — думал он, пытаясь улыбнуться. — Что значит эта боль по сравнению с теми лишениями и страданиями, которые терпят товарищи в горах, в заключении. А что здесь у нас?»

Мария чувствовала, что Иван Попов специально поехал в Венгрию. Он человек больших планов, научного поиска, а здесь он просто терял бы время. Эмил покорил ее своей революционной одержимостью: у него не было своей жизни. Она принадлежала партии.

Мария понимала, что для Эмила техническое руководство «Эльфой» было своеобразным прикрытием. И в то же время мастерская являлась местом, где он мог проявить себя. Временами Мария чувствовала его неудовлетворенность. Может быть, он хотел учиться? Но сейчас не время. Сейчас жизнь для него — борьба.

Мария занялась минами. Эффективность их уже испробовали на нескольких мостах и складах. Работа эта давала ей удовлетворение.

Девушка понимала, что в университете, несмотря на отличные успехи, ей не позволят занять ассистентское место. К лабораториям она тоже не получит доступа. Пусть «Эльфа» с Эмилом, по крайней мере до победы, будет ее альма-матер. Она спешила закончить работу, чтобы пойти к Марусе и помочь ей. Предстояло отпечатать новые листовки.

Сергей Петрович Светличный появился так же неожиданно, как исчез пять месяцев назад. Пеев привык уже руководить самостоятельно.

Светличный появился вечером около десяти часов. Позвонил в дверь, не спросив, с кем разговаривает, назвал пароль. Доктор, растерянный и смущенный, смотрел в глазок двери на дорогого гостя в сером костюме.

— Перепугали вы меня, — сказал, улыбаясь, доктор.

Гость смеялся от души и, несмотря на то, что они хорошо знали друг друга, представился по всем правилам подпольщиков, договорив до конца весь пароль.

Они обнялись. Сели. Пеев стал расспрашивать о событиях на фронте. О германской армии. О тайном оружии, о позиции западных сил.

Сергей Петрович понимал, как здесь, в тылу врага, ждут вестей с Большой земли. Советский разведчик уже успел познакомиться с методами работы полиции, с железным механизмом террора. Какие нервы нужны людям из группы «Боевого»! Сергей Петрович перечислил многочисленные благодарности руководства Пееву и его людям за самоотверженную работу.

— Александр Костадинович, один из наших товарищей побывал в Софии. Он даже видел вас в судебной палате — вы защищали офицера запаса полковника Ерусалима Василева.

Пеев подмигнул. Засмеялся.

— Нашему общему другу Янко Пееву хорошо в Токио. Он понимает интересы Советского Союза и Болгарии. Впрочем, они общие. Работа его очень полезна.

Сергей Петрович попросил чашку чая. Удивился, когда ему подали ароматный, незнакомый по запаху и вкусу напиток.

— Чудесно!

— Простите, мы пьем мяту, у нас нет русского чая, — оправдывался хозяин.

Разговор перешел на деловые темы.

Отныне и впредь Москва будет радировать, когда состоятся встречи «Боевого» с советским разведчиком. Они должны найти способ устанавливать между собой связь, не подвергая опасности всю группу. Сергей Петрович знал о непрерывном, до сих пор безрезультатном наблюдении полиции. При малейшей ошибке она может засечь того, кто ошибся, и тогда все полетит к черту.

Сергей Петрович не рассказал, сколько он колесил по Софии, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, сколько пришлось ждать, чтобы подняться по лестнице вместе или почти вместе с немцами, идущими в гости к Буреву.

Советский разведчик попросил подобрать тайник и исчез так же внезапно, как и появился.

Разумеется, риск оставался. Доктор Пеев встречался и с людьми, работающими в советской дипломатической миссии — Лаврищевым, Яковлевым, но это было давно.

Светличный и Пеев «неожиданно сталкивались» или «случайно встречались» на полутемной улице Велико Тырново с множеством зданий и дворов, имеющих выход на другие улицы. Много раз специально шагали рядом с патрулирующими полицейскими.

Они имели уже два тайника для обмена сообщениями. Их назвали «Дубок-1» и «Дубок-2».

Пеев обычно останавливался перед фонтанчиком в парке — точно напротив тайника «Дубок-2» — и наклонялся к нему попить воды. В холод фонтанчик обледенел, где-то внизу лопнула труба, и тонкая струйка воды с шумом вырывалась из нее. На тротуаре никого не было. Доктор наклонился, поднял небольшой камень и взял материалы. Потом положил камень на место и не торопясь пошел дальше. Завернув за угол, он знал, что находится в безопасности. Филеры могли засечь его, но он так искусно ускользал от них, что они теряли его из своего поля зрения через пятнадцать — двадцать минут. А этого ему хватало! Как не догадывались в полиции, что он мог запомнить их? Почему они не сменялись?

Однажды Пеев успел забрать известие из «Дубка-2», почти не дав возможности наблюдающему за ним узнать направление, по которому он пойдет, как только выйдет через один из входов судебной палаты. И только застегнул свой портфель, как сразу же замер на месте. Два человека напротив как-то неестественно быстро разошлись. Один заторопился. На мгновение доктор закрыл глаза: он оказался в западне. Если бы полученное сообщение представляло собой всего лишь листок бумаги, он проглотил бы его, а оно состояло из целого свертка документов.

Тот, что особенно спешил, сел в черную легковую машину. Доктор был удивлен. Это оказался мерседес со стоянки такси. Машина понеслась с бешеной скоростью. За ней поехали два мотоцикла с колясками, в колясках сидели автоматчики. Советские люди, вероятно, знали время его прибытия сюда и отвлекали филеров.

Пеев обратил внимание на то, что наблюдающие нервничают. И это естественно: стой на морозе, топай без пользы за человеком, о котором и доложить-то нечего. И тем не менее Пеев ждал, что в один прекрасный день какой-нибудь самозванец ворвется к нему и начнет производить обыск. Доктор занялся своей библиотекой. Все компрометирующее отнес в подвал. Материалы Центра упрятал так, что и самая лучшая ищейка не смогла бы обнаружить их. И все-таки…

Нервозность полиции передалась и Пееву. Он был переутомлен, истощен бессонницей, напряжением. А трудности, кажется, только начинались. Когда он смотрел на Елизавету, сердце у него сжималось: становилось почти невозможно скрывать от нее усталость и все возрастающие трудности.

Когда она приносила кофе в кабинет, сидела у книжного шкафа и перелистывала книгу, он чувствовал на себе ее продолжительные немые взгляды. Ее глаза внимательно изучали его.

— Елизавета, тебе пора спать.

Ответ всегда был один:

— Конечно, лягу. Ты скоро кончишь?

Она старалась, чтобы вопрос звучал даже игриво.

— Да, вот сейчас. Две колонки — и конец.

До сих пор такого не было: он убирал все, абсолютно все и шел в спальню, а позже украдкой возвращался в кабинет. Однажды утром она застала его спящим над цифрами шифра. Сердце у нее сжалось от боли. По телу пробежала холодная дрожь. Она опустила голову на его плечо и прошептала:

— Сашо, тебе надо отдыхать. По часу в день.

Он проснулся.

— Ты права.

Но он знал, что это невозможно.

Генерал-майор Никифор Никифоров, встревоженный событиями в армии, решил поговорить с Пеевым до условленной встречи, поставить перед ним вопрос, который в последнее время мучил его.

Он стал замечать, что, когда он направлялся к Пееву, к нему прицеплялся «хвост». «Тень» следует за ним и на обратном пути. Полиция стягивает обруч. Несколько дней назад генерал Лукаш жаловался, что «эти паршивцы, считающие себя преданными его величеству», следят за ним и шпионят. О том же говорил генерал Михов. Генерал Теодосий Даскалов звонил даже полковнику Костову, чтобы тот не старался так…

Никифоров вызвал Пеева на встречу на квартиру одного своего коллеги — офицера, переведенного по службе в Скопле.

Он хотел, чтобы Александр разъяснил ему ряд сомнений, возникших в процессе работы, которые его душили, нарушали его спокойствие, нервировали. Его угнетало официальное служебное положение, роль «главного палача» при царе.

Сашо пришел с коробкой шоколадных конфет, коробочкой «Мокко». Он разделся и сел:

— Никифор, когда-то крепостные ворота открывались и закрывались с помощью специального колеса, а в колесо это запрягали рабов. Наш царь тоже запряг нас, чтобы мы открывали и закрывали ему ворота…

Генерал варил кофе на электрической плитке и грустно улыбался:

— Впряг столько молодежи… У нее участь тяжелая.

Он принес кофе.

— Сашо, я вымотан до предела. Мое служебное положение великого инквизитора и одновременно главного палача не дает мне право считать себя офицером советской разведки. Подожди, не вскакивай. Я вынужден приговаривать к смертной казни коммунистов и одновременно хорошо выглядеть перед этой сворой царедворцев. А чтобы выглядеть хорошим и завтра, делаю кое-что и для советских людей и сплю спокойно — они меня не повесят, когда придут сюда.

— Зачем ты унижаешь себя? Ты же честно работаешь, «Журин»!

— О да! И еще как! Собрал сотни обвинительных актов с заключением «смертная казнь» и медлю с их утверждением. Ходил в тюрьму. Снова и снова видел этих великолепных парней, избитых до полусмерти, зверски изувеченных в РО и в полиции… И в конце концов вынужден со спокойной совестью препроводить обвинительный акт с резолюцией: «Соблюсти закон и процессуальный порядок».

Пеев мрачно смотрел в пустую чашку.

— Вижу, что ты предпримешь то же самое, что и с интеллигентами в Варне, — станешь внушать председателям военных трибуналов не выносить смертных приговоров или в крайнем случае выносить не больше одного в каждом процессе.

Никифоров покачал головой. Согласился. В сущности, он уже сделал кое-что в этом направлении:

— Я встретил полковника Младенова, спросил его, что он думает предпринять по делу людей из ЦК. Тот уже предусмотрел четырнадцать смертных приговоров. Как и в варненском случае, я отправился на доклад к военному министру. Сказал, что такое огромное количество смертных приговоров является официальным признанием перед всем миром того, что партизанское движение у нас приняло огромный размах.

Генерал встал и начал расхаживать из угла в угол. Остановился у окна. Взглядом показал на улицу:

— Твой сторож подкарауливает тебя.

Пеев пожал плечами:

— Символ эпохи — продрогшая на посту ищейка.

— Я доложил, что считаю такое количество смертных приговоров свидетельством отсутствия тактической и политической зрелости, что Гитлер располагает огромными силами, а мы связаны десятком соображений. Генерал Михов подумал, ударил кулаком по столу и закричал: «Ты прав! Ты прав! Скажи Младенову — пусть вынесет семь смертных приговоров! Половину!» Я отправился к Младенову и передал приказ министра. Как ты имел возможность убедиться, он вынес шесть. Один — от своего имени.

— Сашо, я побывал в Пловдиве. Там будут судить людей, помогавших партизанам и укрывавших их. Председательствующий требует двенадцать смертных приговоров. Я знаю этого труса. Я сделал кислую физиономию и сказал ему: «И двадцати двух мало, однако его величество, не знаю почему, и военный министр разносят меня за эти смертные приговоры. Не надо, полковник, а то и мне и вам достанется». Смертных приговоров на сей раз не вынесли.

В силу заведенного у нас судебного порядка, Сашо, ты знаешь, даже это не узаконено. Я докладываю Михову все дела со смертными приговорами. Он отрезает «да» или «нет», и я отправляю приговоры. Уже шесть месяцев я скрываю эти смертные приговоры от всех военно-полевых судов — больше не могу переносить смертей. И все-таки докладываю. Иначе все становится сверхподозрительным. Рассматриваю папку приговоренных к смерти и спрашиваю себя: а их матери? Дети? Любовь? Стремления? Идеалы?

Сашо сочувствовал ему и понимал, что происходит в сердце этого человека.

По улице промчалась полицейская машина. Оба они встали у окна. Минутой позже увидели, как совсем близко вырвался огонь из автомата. Послышались выстрелы. Кто-то отвечал из пистолета. А через минуту-две стало тихо.

Доктор был ошеломлен: в соответствии с армейским ритуалом генерал его величества стоял по стойке «смирно». В честь погибшего на тротуаре. Глаза у генерала из верховного военного суда царства Болгарии заблестели. Неужели слезы? Да.

— Сашо, передай Центру, что «Журин» — самый обычный человек. Было бы лучше, если бы он был не так сентиментален, не так сильно заражен интеллигентщиной, одним словом, более революционным, Сашо. А я позвоню в полицию и скажу, что запрещаю стрелять на улицах. Я сам нахожусь под огнем. Извини меня, Сашо, но я переутомлен, опустошен душевно.

Доктор Пеев сидел за своим письменным столом и слушал передачу из Берлина. Александр Периклиев призывал болгарский народ верить Гитлеру. Но в то же время он не упустил возможности сказать условленное: «Все мы, каждый согласно своим идеалам, боремся за действительно новый порядок в мире».

Периклиев сообщал из Берлина с помощью хитроумного и одновременно простого шифра, что немцы усиленно мобилизуют молодежь и после непродолжительного обучения отправляют в котел Восточного фронта, что в Берлине начали снимать металлические статуи с мостов, парапетов для переплавки.

Доктор передал сообщение молодого экономиста радиограммой от 28 ноября 1942 года.

Одно интересное известие, которое определяло новые настроения в Германии, он получил из Берлина вместе с очередной открыткой от Периклиева и передал его по эфиру в Москву 15.XII 1942 года.

4 января 1943 года доктор отправил известие с весьма любопытными данными, полученными из Берлина:

«В городе Вицлебене есть большие склады продовольствия и горючего. Английская и американская авиация бомбит жилые кварталы. Вокзалы в Берлине, Мюнхене, Кельне, а также индустриальные районы Рурской области нападению не подвергаются, и движение поездов между этими пунктами, как и между сотнями других, не нарушено. Военные заводы работают; самолеты не бомбят их. Они производят вооружение и оборудование для фронта».

23 января 1943 года доктор направил в Центр мнение Периклиева о моральном состоянии населения Германии:

Доктор радовался: Центр интересовался жизнью немцев. Москва готовилась к серьезным действиям.

Генерал Михов вернулся из Берлина. На журналистов произвело впечатление отсутствие фанфарных призывов на пресс-конференции. Генерал ограничился заверениями, что видел своими глазами приближающуюся победу. Пеев почувствовал, что произошло во время визита Михова в Берхтесгаден и Берлин, а также на фронт и на одну из баз военно-воздушных сил. Он ждал только «Журина». «Журин» должен узнать все подробности.

…Гитлер был очень спокоен. Улыбался так же, как и всегда.

Гости из Болгарии — военная делегация во главе с генералом Миховым — заняли свои места. Фюрер начал говорить:

— Господа, вы сами убедились, какую железную дисциплину я воспитал в моем народе… — После этих слов он направился к стене с картой Восточного фронта и начал говорить все быстрее и все громче. Через какое-то время голос его поднялся до визгливого фальцета, фразы стали обрывочными:

— Я расстреляю каждого, кто не думает… Каждый русский солдат действует как самостоятельная боевая единица… Мои солдаты зависят от приказов… Мы будем бить русских… Сейчас это даже легче… Мы убедились в том, что русский солдат, помимо того что он инициативен, умеет идеально маскироваться… Несмотря на ужасную советскую артиллерию, мы победим… Мы воевали бы иначе, если бы военная разведка донесла, насколько хорошо организована… хорошо обучена… замаскирована до совершенства артиллерия большевиков… особенно эти «катюши»…

Москва уже знает эти признания. Пеев передает в Центр донесения каждый день, иногда по два раза. Надо успевать: Красная Армия — в Одессе. Наступление должно продолжаться! Потому что здесь, в Болгарии, становится все тяжелее и труднее, несмотря на то, что тысячи борцов удваивают свои усилия и ряды их с каждым днем сплачиваются все сильнее.

Доктор Пеев все-таки сумел кое-что узнать. Это и радовало, и беспокоило его. Он знал тревоги дворца, его маневры, направленные против народа, стремление найти какой-то выход.

Что же ожидало народ? А тем, кто пашет и копает, ползком пробирается по галереям рудников, работает в похожих на ад котельных и на допотопных фабриках, царь готовил «переориентацию». Переориентация? Нет, страховка от увеличивающейся с каждым днем возможности того, что болгарский народ единодушно откроет ворота большевикам.

Центр уже знает это:

В дальнейшем доктор Пеев продолжал информировать Москву о деятельности оппозиционной группы в парламенте:

Еще во время Сталинградской битвы, 26 декабря 1942 года, Пеев передал данные, связанные с предыдущей информацией:

Пеев анализировал события одно за другим, докапывался до их истинного смысла. Он понимал, что вскоре должна решиться судьба его многострадальной родины. Он отправил в Центр радиограмму, которую мысленно посылал не раз:

…Надо было думать и о заместителе — полиция действовала. Центр согласился с тем, чтобы «Журин» стал новым руководителем группы в случае провала доктора. «Пар» мог быть заменен Бончо Белинским, ассистентом по физике в университете. После этого Центр потребовал, чтобы Никифоров поехал в Вену. Начались хлопоты в связи с организацией этой поездки. Чтобы она была официальной, нерискованной и полезной, военному министру пришлось позвонить в ряд мест.

Предлог нашелся великолепный: дочь генерала получила стипендию от немецкой филармонии и готовилась поступить в венскую консерваторию.

Необходимо было ответить Центру, что предпринято для восстановления связей с Костадиновым из болгарской дипломатической миссии в Бухаресте.

Именно тогда доктор Пеев случайно увидел Тодора Стоева («Цыпленка»). Поздоровался с ним — пройти мимо не удалось. Этот человек со странными путаными теориями только что вернулся из лагеря. Полиция время от времени выпускала «опасных» людей, чтобы через несколько дней забрать их снова.

Стоев размазывал слезы по лицу, всхлипывал, давился табачным дымом:

— Вынули из меня сердце, гады. Накопил я на них злобы — на сто лет хватит. Послушай, доктор, отведи меня в горы. Дай работу с боевыми группами, свяжи с людьми из советской дипломатической миссии. Я жажду настоящей войны. Сейчас я способен на все. Если нужно будет умереть, умру.

Доктор пристально посмотрел ему в глаза. Тодор Стоев не выдержал его взгляда и отвернулся.

— Успокойся, Стоев. Нам досталось не меньше, чем тебе. Не меньше. Но мы…

— Не меньше?! Ты повторяешь слова людей из концлагеря — сектантов и оппортунистов, крикунов и предателей! Доктор, ты знаешь меня по Пловдиву с 1928 года. Поверь, я стремлюсь к открытой борьбе.

Говедаров перешел улицу, вошел в кафе и, посмотрев в окно, увидел человека, который попрощался с доктором Пеевым и удалился. Говедаров тяжело опустился на стул и расплылся в улыбке, крайне довольный происшедшим в парламенте.

— Сорок депутатов, знаешь, нежданно-негаданно взяли да и подняли кулак. И тут такая заварилась каша!.. — Он посмотрел на собеседника с удивлением: — Ты не знал об этом, Пеев? Сорок депутатов протестовали против гонений на евреев. Мы переживаем кризис. Правительственный кризис. Устраиваем проанглийские демонстрации, и дворец будто бы ничего не знает. А царь, знаешь, имел полюбовный разговор со своими посланниками в Мадриде и Турции. Драганов притащился из Испании под предлогом лечить головные боли. Ему все время снится большевистская сабля. Никола Мушанов поедет в Анкару за тахинной халвой. Сегодня отправляется. Если халва понравится ему, обменяется парой слов с лордом… забыл, как его… он близок к королю… ездил на охоту в Рилу вместе с Борисом в тридцать восьмом…

Доктор развел руками и произнес:

— Да, это нужно сделать. Красным понадобится не много времени на то, чтобы дойти до нашей границы.

Говедаров отпил глоток кофе и произнес:

— Если хочешь знать мое мнение — из этого ничего не выйдет. Царь опять отправляется на поклон к Магомету. На сей раз не в Берлин, а в Берхтесгаден. На Балканах возникнут новые осложнения. Итальянский сват о чем-то шепчется с царицей.

В телеграммах Центру уже содержалось больше материалов. Чувствовалось, что Пеев сгорает от желания ускорить разгром Германии. Ему было известно, что из городов и сел каждый день десятки мужчин уходят в горы.

Эмил снова засел за ключ. Кусая губы, он снова занимался дешифровкой радиограмм при свете электрической лампы.

Очень неожиданная телеграмма, содержащая данные о Японии, вызвала особый интерес.

Центр запросил:

5 марта 1943 года в первой своей радиограмме Пеев подтвердил тот факт, что Япония останется в стороне от советско-германского конфликта и что данные получены от японского посла.

Доктор Пеев нервно расхаживал по кабинету. В сущности, сейчас советское военное командование может перебросить на свой Западный фронт миллионную армию, которая стояла неиспользованной на дальневосточной границе. А что, если японцы прибегли к такому маневру с целью дезинформации?

Центр требовал:

Георгий Говедаров мог бы тотчас же ответить. И все-таки Пеев не решался: боялся японо-германской западни. Еще раз сделал проверку. Доктор встретился с Никифоровым. Генерал заверил, что японский барон не рассказывает небылиц и не хитрит. Согласно сведениям генерального штаба, немцы должны сами справиться с Европой, а в это время Япония должна разбить США и принудить их капитулировать.

14 марта 1943 года «Пар» радировал:

Доктор остался доволен. Сообщение о поведении Японии давало возможность делать выводы о состоянии «союзнической любви» между тремя силами оси Рим — Берлин — Токио. События, назревавшие в Италии, нервозность людей из окружения царицы, новое в поведении фюрера — все это предвещало конец кровавой коалиции фашистов.

Центр благодарил «Боевого» и его группу за сведения.

— «Покорный вечному закону, переменился я…» — декламировал Эмил, сам того не замечая. Мастерская опустела. Доктор Пеев унес «поврежденный» радиоаппарат. Он не мог откладывать передачу сообщения, возможно, самого важного за все то время, что он возглавлял боевую группу разведчиков. Он сильно волновался, хотя лицо его оставалось каменным. Нервы у него были натянуты до предела. Ум быстро оценивал происходящее.

…Эмил Марков пришел к Божилову среди бела дня под руку с миловидной девушкой. Вошел и сел.

Манол Божилов сильно перепугался: ведь сюда то и дело заходят агенты полиции. А что, если придут и сейчас?! Он побледнел: в последнее время Манол всего боялся. Каждая встреча со случайным жандармом заставляла бешено биться его сердце. Оно буквально уходило в пятки. А в тот момент вместе с Марией Молдовановой и Марусей они печатали новые листовки. Как он впутался в историю Попова?!

Эмил Марков приветливо улыбнулся.

— Братец, сообщение в Москву. Через час должно быть передано. До свидания. Будь здоров. Победа, кажется, ближе, чем мы думали. — Он протянул листок с шифрограммой и вышел.

На улице подошел к филеру. Предложил ему сигарету и попросил огня. Девушка его улыбалась. Филер даже поздоровался с ней за руку. С Эмилом тоже. Они прошли дальше. Пара симпатичных людей, приходивших в «Эльфу» по делам.

В первые дни апреля доктор Пеев получил из Москвы две радиограммы. Пришлось поработать.

Центр предлагал «Журину» снова отправиться в Вену. Генерал имел право настаивать, чтобы ему выдали выездную визу в «союзнический рейх». Кто мог допустить, что у генерала есть пароли, явки, адреса? Полиция не имела права отказать главному военно-судебному начальнику царства.

В мае «Журину» предстояло выехать в Вену.

Вторая радиограмма породила тревогу. Центр предлагал «Боевому» прекратить всякие связи с «Цыпленком». Но почему?

В разведке сентиментальности недопустимы. Жизнь разведчиков — суровая, яростная борьба воли и умения. Жить среди волков, работать долгие годы под постоянным наблюдением полиции. И вдруг товарищи предупреждают тебя, что одного из старых революционеров нельзя и подпускать к себе!

Может быть, с Тодором Стоевым что-то случилось? Да, он купил дачу за 150 000 левов. А внешне такой бедный, обремененный заботами человек.

Не подозрительно ли стремление Стоева любой ценой установить связь с людьми из советской дипломатической миссии? Взволнованный доктор мерял шагами кабинет. Вспоминал театральное хныканье Стоева: «Пеев, будь благоразумен! Я задыхаюсь! Я уже не гожусь ни на что! У меня планы… Мы с тобой давно знакомы… Как бы ты поступил на моем месте?»

Так как же объяснить тот факт, что Стоев еще в сорок втором году, вернувшись из лагеря, начал искать дачу, а перед этим купил квартиру. На какие, спрашивается, деньги?

Тодора Стоева необходимо изолировать. А что, если он совершил предательство? Тогда день его изоляции станет днем ареста «Боевого». Доктор пошел в ванную и долго плескал на себя холодную воду.

Он мог в этот же вечер сообщить через Эмила Попова Эмилу Маркову о возникшей опасности. И он обязательно сообщит. Это необходимо. Пеев мог попросить, чтобы ему разрешили скрыться в безопасных горах Мургаш, Рила или в Трынской околии.

Самое страшное заключалось в том, что нельзя было покинуть Софию. Он не может уйти в подполье. Он же сказал Сергею Петровичу: «В случае провала я должен взять все на себя. Иначе группу Эмила расстреляют».

Сергей Петрович молчал. Что ответить? Солдату не надо объяснять, что он может погибнуть. Он идет вперед и знает, что его ждет.

Если доктор уйдет в подполье, все будут радоваться, что он спасся, что он жив, что «Боевой» не попал в лапы врага. Эмил Попов тоже. Но полиция начнет арестовывать по подозрению. Будет смертным боем бить рабочих из «Эльфы», друзей обоих семейств, жен — Белину и Елизавету. Они расстреляют «Журина» за то, что он поддерживал связь с «Боевым». Нет, он не может. Не должен. В случае провала судьба многих людей находилась в его руках.

Пеев плескал на себя воду, пытаясь успокоиться. Но голова по-прежнему шла кругом. Человек ведь не каменный. Он один должен пережить жуткие минуты внутренней борьбы, страх. Кто-то должен же быть примером уверенности, надежды.

Предатель ли Стоев?

Раз Центр предупреждает… А что, если подозрения не обоснованны? Надо подождать.

Пеев попытался уснуть. Голова гудела. Перед глазами появились желтые и красные круги. Страх! Но не за себя, а за людей, за дело! Он закрылся на ключ, лег на диван. Покончит ли он жизнь самоубийством, когда придут арестовать его? А если все это только нервы? Он один переживает все это. Никто никогда не узнает, что он боялся смерти.

Вдруг Пеев почувствовал сильную слабость. С горечью вспомнил Петра Ченгелова. Николу Ботушева, Атанаса Романова, поэта Николу Йонкова Вапцарова. Они были сильными. А он трус. Однако и они, наверное, иногда испытывали страх. Ведь и герои — люди, испытывающие и страх, и колебания, и сомнения. И так до самой смерти.

Зазвонил телефон.

Пеев поднял трубку.

— А, Никифор! Да-да. Приду. Знаешь, я сегодня думал о тебе.

Повесил трубку. У Пеева было такое чувство, словно пронесся сильный освежающий ветер. Осталась только страшная усталость и слабость в руках и ногах. Он пошел на кухню, сел перед электрической плиткой и сварил крепкий кофе. Большую чашку.

Генерал ждал доктора. Поболтали о незначительных вещах. В кабинет адъютанта входили офицеры. Там слышались голоса, смех, звонили телефоны.

— Проветримся немного! — Генерал поднялся. — Нам с тобой необходим чистый воздух. Я думаю, что мы, болгары, очень ошибаемся. Нужно попросить фюрера, чтобы он отдал нам Крым. Заимели бы тогда чудесный курорт.

Незадолго до ухода громко, чтобы все слышали, генерал сказал:

— Я хотел спросить тебя как коллегу-юриста. Скажи, удобно попросить его величество разрешить мне похозяйничать в законодательной комиссии парламента? Имеем ли мы юридическую базу, чтобы судить большевиков? Нет. Старое законодательство их не знало… ЗЗД[13] чересчур мягок к этим агентам Москвы, а я возмущен тем, что мы позволяем им спокойно устраивать заговоры.

Они пошли по тротуару.

— Сашо, я убежден, что в кабинете у меня уже вмонтировано подслушивающее устройство. Я заметил, что люди Костова следят за мной. Они поставили мне особый телефон.

Доктор не просил объяснений. Он догадывался, почему разговоры в кабинете шли всегда так: генерал говорил с пафосом патриота — роялиста с прогерманской ноткой, в тоне антикоммунистических речей. «Журин» действительно попал в деликатное положение. Но он не получил радиограмму о Стоеве, даже не знаком с ним и все-таки принимает меры.

Генерал не подозревал, что доктор смотрел на него со скрытым умилением: при необходимости «Журин» заменит «Боевого».

Они шли рядом. На каштанах набухли почки. Еще несколько дней — и вокруг будет по-весеннему зелено.

— Никифор, Центр утвердил тебя моим заместителем, — проговорил Пеев, стараясь скрыть волнение.

Генерал остановился. Тяжело вздохнул. В какой-то миг он вдруг осознал всю сложность, героизм и трагизм происходящего. Сашо тоже задумался. Доктор пытался преодолеть мучившие его тяжелые предчувствия. Он был полон решимости бороться до полной победы. Зачем ориентируются на подобные «заместительства»? Правда, глубокий тыл таит в себе массу опасностей. Может быть, допущена какая-то ошибка и теперь выжидают, пока полиция разберется, куда направить свои усилия?

— Сашо, давай поговорим о заместительстве. Я занял свой пост в революции… но существует теоретическая возможность, что я могу заменить тебя. И все же с нетерпением жду дня, когда ты откроешь мою дверь и крикнешь: «Мы победили!»

Доктор слушал, растроганный взволнованным шепотом генерала. Пытался представить себе редкостную волю и самоотверженность — генерал снимает с себя погоны во имя революции и в качестве рядового идет бороться за торжество справедливости. Узнают ли будущие историографы, что значило это для офицера, воспитанного под девизом:

Как много требуется от генерала: он должен преодолеть самого себя, свою эпоху, чтобы надеть погоны рядового в невиданно тяжелой битве!

Генерал снова заговорил спокойно:

— А у меня есть новости. И довольно интересные. Минутку… Могу уехать в Вену второго мая.

Доктор кивнул.

— Вчера мы получили строго секретную информацию о результатах зимнего наступления советских войск на Восточном фронте. Министр прочел информацию членам Высшего военного совета. Да, наши вынуждены наконец сделать признание. Михов сообщил, что помимо разгрома немецких войск под Сталинградом Советская Армия сумела уничтожить полностью шестую и четвертую танковые армии, восьмую итальянскую и вторую венгерскую армии. Чтобы избежать полного разгрома своих войск, германское командование вынуждено было перебросить на Восточный фронт из Западной Европы все боеспособные соединения. С девятнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок второго года до марта тысяча девятьсот сорок третьего года фашистское командование перебросило на советско-германский фронт в общей сложности тридцать три дивизии и три бригады. С моей точки зрения, это и есть начало конца. Успехи эти вызвали колебания среди союзников Германии. Япония воздержалась от обещаний, но когда-нибудь она все-таки нападет на Россию. Турция откровенно ориентируется на Англию. Михов высказал опасения, что эти победы Красной Армии стимулируют определенные иллюзии в антигерманской коалиции о возможном близком крахе Германии. Этого, по мнению Михова, вам нечего опасаться. Самое плохое то, что война будет продолжительной. Отступление, потери и прочее он объясняет тяжелыми зимними условиями, к которым русские солдаты оказались подготовленными лучше немцев. Кроме того, Михов обратил внимание командующих армиями на необходимость усилить бдительность. Временные успехи Красной Армии могут, по его мнению, вызвать колебания у некоторых офицеров. Он потребовал, чтобы они держали постоянную связь с офицерами РО, потому что господа командиры должны быть информированы о настроениях рядового состава и особенно младшего командного состава. Затем Михов остановился на вопросе принудительной мобилизации самое меньшее еще двух дивизий. Они оккупируют Сербию и Грецию. Так мы окажем помощь союзникам. Благодаря этим дивизиям мы высвободим две немецкие дивизии для Восточного фронта. Далее Михов сказал, что немцы снова предъявили требование нашему правительству, чтобы оно направило квалифицированных рабочих в Германию. Я заметил у военного министра и у генерала Русева уже не просто нервозность, а неуверенность. Они не могут говорить спокойно, постоянно переходят на крик, ссорятся друг с другом и, чем очевиднее начинают понимать, что немцы проигрывают войну, тем больше теряют власть над собой.

— Сашо, моя тактика разведчика — не волшебство. У меня нет шапки-невидимки. Я использую совещания Высшего военного совета — ты это знаешь. Моя тактика дает результаты и не вызывает подозрений. Я проявляю любопытство, ставлю неправильные вопросы, они возбуждают у некоторых желание блеснуть умом. И вот у «Журина» есть данные для «Боевого». Правда, трудновато мне приходится, когда нужно проверить письмо или документ. РО имеет глаза и уши повсюду. Думаю, что даже адъютант Лукаша — человек Костова. Самого Лукаша это раздражает, и, когда он унижает меня, я даю ему почувствовать, что прощаю ему, а он использует меня как советника и адъютанта. Пусть Центр не торопит со своими запросами: иногда я имею доступ и к сверхсекретным приказам германской верховной ставки, а это работа рискованная, трудная и даже опасная, если спешить и нервничать.

В последнее время стало очень трудно работать в министерстве. Русев и Кочо Стоянов задают тон бешеной антибольшевистской истерии, навязывают свое мнение. Они монархисты до мозга костей и самые настоящие головорезы. У них всегда наготове планы расстрелов и убийств. Они меняют свои мнения в один миг и только в одном одинаковы и всегда готовы действовать с упорством — союз с Гитлером и борьба против коммунистов. Они являются рупором дворца и пытаются сделать так, чтобы военное министерство уступило перед их натиском и стало придатком полиции.

…Центр должен знать, что любые решения, принятые генералом или даже министром, по сути дела, являются решениями дворца или царедворцев. Пусть Центр знает, что Йоанна, Кирил и Евдокия, каждый по-своему, венчают шайку головорезов. Злодейская полифония звучит все более дерзко и нервно, и это объясняется страхом перед Россией, салютами Москвы по случаю каждой победы. Начинается бешеная кампания за спасение от большевизма. Центр должен знать, что сейчас делаются расчеты на новую ситуацию: США и Великобритания — союзники СССР. Мы истребим всех до одного коммунистов и тогда попытаемся переметнуться к западным силам В этом спасение короны.

Пусть Центр познакомится с духом фашистской верхушки. Я убежден, что любой из генералов сознает крах германского блицкрига. Те, кто запачкан кровью, и в дальнейшем будут стремиться проливать реки крови, а честные будут искать выход.

— Никифор, если произойдет провал, ты не должен признаваться, что сотрудничал со мной. Вспоминай при допросах сообщения, которые ты передавал, и тверди, что все это только частные разговоры. И не больше.

— Сашо, откуда эти опасения?

— Они всегда существуют.

— Нет, скажи, есть что-нибудь конкретное или… нервы?

— Пока нервы. Только нервы.

— Это опасно, Сашо! Нервы так же опасны, как и полиция.

— Знаю. Я только перед тобой. Понимаешь, нужна отдушина.

Генерал пожал ему руку. Он интуитивно почувствовал всю правду. Всю огромную, непреложную правду недосказанного. И ощутил чувство глубокого уважения, жалости и доверия к этому необыкновенному человеку.

Сергей Петрович Светличный был человеком с большим опытом. За несколько месяцев он ознакомился с работой людей из группы «Боевого». Полученные им в последнее время сигналы — о необходимости выяснить положение Тодора Стоева — создали ему значительные трудности. Ему предстояло выяснить и уточнить, работает ли этот человек честно. Имелись данные, что Тодор Стоев предал Антона Прудкина, Атанаса Романова и Николу Вапцарова. И хотя улики вели к этому человеку, советский разведчик обязан был все проверить.

Восстановив свои связи со Стоевым после его освобождения из лагеря, Сергей Петрович заметил нечто необычное: Стоев беспрестанно просил о встречах. Договорились так: он будет передавать сведения в определенные дни месяца, оставляя их в почтовом ящике для писем в одном из жилых домов. 2 июля 1942 года Сергей Петрович оставил пакетик для Стоева и организовал наблюдение: надо было проверить, кто за ним придет. Ему удалось установить, что несколько раньше условленного часа пришел не Стоев, а незнакомый человек. Этот господин открыл почтовый ящик, взял пакет и… пошел прямо в Дирекцию полиции. Советский разведчик остался ждать. Стоев так и не появился. На четвертый день Стоев должен был оставить ответ. Однако принес его тот же человек, который взял конверт. Все это наводило на мысль о предательстве.

Почему пакет взял не Стоев? Почему не он принес ответ? Что случилось? Неужели он снова задержан полицией? Не является ли Стоев агентом-провокатором? Эти вопросы предстояло выяснить.

До контрольной встречи со Стоевым оставалось около месяца. До этого Стоеву предстояло несколько раз оставлять в почтовом ящике сведения для Сергея Петровича. И хотя сведения эти уже не имели никакой ценности, Сергей Петрович решил все же посылать своего человека забирать их, чтобы в полиции не догадались о появившихся у него сомнениях в отношении Стоева. Чтобы окончательно убедиться в том, что он имеет дело с человеком из полиции, советский разведчик решил провести с Гешевым игру.

Она сводилась к следующему: на контрольной встрече Сергей Петрович поставит перед Стоевым задачу найти подходящего человека, который поехал бы с ответственным заданием в Германию, а после этого в Рим. Там этот человек должен с помощью пароля установить связь с советским разведчиком и приступить к работе под его руководством.

Сергей Петрович попытался понять душевное состояние провокатора. Он обратил внимание на быструю смену настроений. Поражало хладнокровие полицейской ищейки.

— А вчера, Стоев, я забыл вам сказать, что в Старой Загоре ликвидировали тех провокаторов. Вы не могли бы узнать их имена? Они очень нужны мне.

Лицо Стоева не выразило никаких чувств. В «Зоре» появилось сообщение об убийстве в Старой Загоре. И ничего больше. А это эффекта не дало.

Подобное сообщение должно было бы взволновать слабовольного. Следует ли предположить, что Стоев очень опытен? Он провокатор или полицейский служащий?

Человек, который готовился к отправке в Берлин и который якобы «подбирался лицами свыше», должен был обладать рядом качеств: быть оперативным и пунктуальным, иметь безупречную биографию для полиции и железную революционную закалку. Стоев и при этом глазом не моргнул. Только задумался и сказал, что приказ есть приказ, он его обязательно выполнит, но это не игрушки, поэтому спешить нельзя.

— Этим займетесь вы, Стоев, — сказал советский разведчик. — Как вы сами понимаете, мы не можем просить помощи у партии: мы с Болгарией не воюем, и партия в Болгарии не должна вмешиваться в стратегические задачи советского верховного командования.

— Браво, «Цыпленок»! — Гешев ходил по кабинету и улыбался, пораженный противоречивыми данными. С одной стороны, Пеев связал Стоева с Сергеем Петровичем, а с другой — выходило так, что Сергей Петрович не имеет никаких дел с Пеевым и что связи их, по сути дела, только дипломатические, «без пароля». Светличный просит найти человека. Что и говорить, попался на крючок.

Здорово ты придумываешь, красный дьявол! Послушай! Рыбку покрупнее мы уже отведали. Сейчас увидишь новое чудо. — В этот вечер Гешев был очень щедр. То и дело наливал шампанское и пил, пил. Он пристрастился к коньяку и мастике: вино не действовало на него. — Ты не знаешь, что получилось сегодня из-за твоих историй! Уверяю тебя, если мой человек окажется умным, мы с тобой цари! Нас озолотит большевистский агент на Фридрихштрассе, номер семьдесят семь.

Дело в том, что еще с утра началась новая история с доктором Делиусом. Пока Гешев занимался арестованными прошлой ночью, зазвонил телефон. Звонил Делиус.

— Гешев! Что за история? Вы связались с Берлином помимо меня!

— Да, господин майор. Полицейский моего ранга не нуждается в поддержке какого-то майора. Да я и не был уверен в том, что у ваших людей найдется время для такого рода работы. Ведь они, сказал я себе, «метеорологи».

— Вы еще ответите за это!

— Майор Делиус, поговорите с господином Бекерле. Именно он связал меня с рейхсфюрером Гиммлером. Откуда мне знать, кто у вас каким секретом занимается.

Потом позвонил полковник Костов. По его голосу чувствовалось, что ему стоило больших усилий заставить себя позвонить.

— Гешев! Что за глупости! Ты же подрываешь авторитет доктора Делиуса! Неужели ты не понимаешь, к чему это может привести?

— Плевал я на гнилые авторитеты! — бросил Гешев. Наконец-то он напугал своих коллег и заставил их нервничать. — Вы что же думаете, что я буду делать большие дела, а сливки будете снимать вы? Нет, не выйдет. Уж если вы считаете себя такими большими специалистами, найдите хоть одну такую нить, как я!

— Гешев…

— Я действовал законно. Как союзник.

На условленной встрече Тодор Стоев сообщил имя, адрес и приметы доверенного человека, которому предстояло «доставить кучу хлопот самому Гиммлеру».

— Он более чем талантлив. Вы бы видели, что он делал в 1940 году во время стачки в Пловдиве. Он спас десятки люден от провала. Находчив и смел, умен и честен.

Перед советским разведчиком лежал листок бумаги, испещренный мелким почерком:

Сергей Петрович был доволен. Игра началась. Он наносил тройной удар. Комбинация сводилась к тому, чтобы вывести из строя провокатора и отвлечь внимание двух полиций от места настоящего провала. И еще одно: разыграть и высмеять фашистов.

Позже Сергей Петрович сообщил, что «высокопоставленный человек» будет ждать Мангова двенадцатого и двадцать девятого сентября.

…Гешев встретил Мангова как старого знакомого. Они крепко выпили. Договорились, как дальше вести игру.

Сергей Петрович, однако, не явился на условленную встречу с Манговым. Гешев взбесился. По улице на небольшой скорости проехал немецкий мерседес. Очевидно, какой-то осел вспугнул советского человека.

У Гешева создалось впечатление, что советский разведчик уже дал свои распоряжения и не считает нужным рисковать при новой встрече. Советский разведчик написал Стоеву две строчки:

Мангов готовился в путь. Вместе с ним, разумеется, должны были ехать, не подозревая один о другом, разведчик Делиуса и разведчик Гешева.

Все это предшествовало одной сложной и очень трудной проверке. Сергей Петрович знал, что Стоевым провокаторы полиции не исчерпываются. Но одним меньше — это уже успех. И прежде всего потому, что, разыгрывая полицию, советский разведчик разгадал методы работы полицейских.

Сергей Петрович собственными глазами видел, как поезд увозил Мангова в Германию. Но Гешев не заметил, что он «наблюдает» отъезд «своего» человека. Ясно! Советский разведчик попался на удочку «Цыпленка».

Ясно, господин Гешев! Стоев — шпион и мерзавец. Сейчас нужно затягивать дело… и играть, играть, играть.

А время шло. Уже начался сорок третий год.

Сергей Петрович официально известил доктора Пеева через «Дубок-2», что Тодор Стоев Дрындев — агент-провокатор и что он несет вину за провал Антона Прудкина и Николы Йонкова Вапцарова. Доктор Пеев поблагодарил. Сергей Петрович сообщил, что сейчас они не должны ни встречаться, ни искать друг друга. Доктор вторично поблагодарил.

Пеев отправился к Эмилу. Вдвоем они тщательно проанализировали все «за» и «против». Им казалось, что Стоев не может знать ничего существенного, а догадки едва ли дадут полиции основание предпринять что-то. И тем не менее решили подождать середины апреля. Если полиция активизируется, они сразу же перенесут станцию к Белинскому. А пока нужно «очиститься» от всего того, что могло бы при обыске дать Гешеву материал.

Эмил решил до десятого — двенадцатого апреля спрятать радиостанцию так, что сам дьявол не найдет ее.

Сергей Петрович тем временем радовался. Советские разведчики выследили в Берлине Мангова и сообщили об ярости немцев.

— Советский разведчик оказался сущим дьяволом. Я еще с ним рассчитаюсь. Мне бы только добраться до его радиостанции. Тогда из Болгарии не услышат больше большевистского голоса.

…Гешев сразу же лишился своего хорошего настроения.

— А если этот дьявол действительно сыграл с нами такой номер, чтобы проверить, чей человек «Цыпленок»?

Секлунов мрачно прорычал:

— Возможно, и так. Давай я прикончу «Цыпленка».

— Идиот! Он нам еще нужен!

— Послушай, Гешев, зачем тебе стреляная гильза?

Гешев посмотрел в налившиеся кровью глаза своего первого помощника, и ему очень захотелось ударить его по лицу. Он не догадывался зачем. За одну-две пачки обесценившихся денег «Цыпленок» сядет где надо и продолжит свое черное дело.

— Я еще сыграю такой номер с этим типом, чтобы долго помнили о нем. — Гешев улыбнулся. — Хочу устроить спектакль с участием «Цыпленка». Убедите его бежать, стреляйте, да чтобы были и крики, и сирены. Пусть арестуют его так, чтобы и слепые увидели. Только его не трогай. Ударишь его — голову сверну.

Секлунов знал, как делаются подобные дела. Рано утром «Цыпленка» арестовали. Доктор Пеев узнал об этом в тот же день — жена арестованного прибежала в банк молить его о заступничестве.

Судебное разбирательство должно было подтвердить неопровержимую истину о революционной большевистской деятельности Тодора Стоева Дрындева.

Еще в обвинительном акте прокурор перечислил такие вещи, из-за которых любой позавидовал бы подсудимому: участие в работе околийского и областного комитетов РМС и партии, технический секретарь ЦК РМС, нелегальные публикации в партийной печати.

Суд мог не волноваться. Подсудимый держался хорошо. В своих показаниях он рассказал всю свою революционную биографию.

В зале находилось человек двенадцать, близких ему, его жена, несколько стажеров-адвокатов, любопытных и сосредоточенных, готовых произнести одновременно все виды приговоров, от оправдательных до смертных. Секлунов тоже пришел. Он сел на последнюю скамью. Чтобы Видеть все. Его прежде всего интересовал Пеев, но доктор не вошел в зал.

Гешев проинструктировал Секлунова как свидетеля накануне после обеда. Секлунов встал перед председателем суда и стал говорить:

— Господа судьи, я знаю душу этого человека. Он и мне проповедовал свои коммунистические идеи, но никогда, клянусь, никогда, господа судьи, он не одобрял партизанского движения. Он говорил мне, что трудно той партии, которая хочет навязать коммунизм с помощью оружия. Она никогда не завоюет любви народа.

Пеев возмущался, когда читал стенограмму показаний. Стоев явно обеспечил себе алиби. Его пребывание в Еникьое тоже алиби. В ходе судебного разбирательства выяснилось одно существенное обстоятельство: полиция попыталась устранить отягчающие вину обстоятельства. В результате напрашивался вывод: она не хочет погубить своего агента. Выходило, что подозрения о предательстве оправдались. А если это просто усталость? Заблуждение? А если существует третий, близкий Стоеву человек, который продает его? Доктор энергично делал пометки на стенограмме. Сопоставлял показания свидетелей прокурора со свидетелями подсудимого. Искал факты, по которым можно было бы «подвести дело под второй параграф». Но в данном случае не было ни совершенного, ни проявленного намерения осуществить преступление. Убеждения без действия не являются подсудными.

Доктор волновался. В перерыве разыскал адвоката. Отвел его к одной из колонн и объяснил свою позицию. Адвокат сердечно поблагодарил: коллегиальность — вещь хорошая.

Секлунов позвонил Гешеву из караульного помещения:

— Мой объект дал козырь адвокату, поучал его, как защищать нашего человека. Что предпринять, господин начальник?

— Иди и утопись, баран ты этакий! Ведь я ставлю себе целью сократить годы приговора «Цыпленку», дурак! Иди к председателю и скажи, чтобы ему дали меньше десяти. Но не пять: это покажется подозрительным!

Секлунов вытер мокрое от пота лицо и тихо проговорил:

— Понятно.

— Ты ничего не понял, болван! — гремел голос Гешева. — Выполняй приказ! Тебе нет нужды думать, старый козел!

Секлунов был обязан Гешеву карьерой. Имел деньги. Они тоже шли от Гешева. Его быстро повышали. Тоже благодаря Гешеву. И все же брало зло, что его ругают и оскорбляют…

Председатель суда был личным другом главного прокурора и начальника софийского гарнизона, и тем не менее перед лицом полиции он чувствовал себя беспомощным. Он ненавидел коммунистов. Но почему эти господа диктуют ему, какое принять решение? Неужели наступило такое время, когда армия должна подчиняться полиции? А если обратиться к генералу Никифорову? Еще хуже. Господин генерал интересуется делом. Однако если существует угроза, что вопрос может осложниться, кто знает, что из этого получится потом?