Передает «Боевой»

Подсудимый улыбался. Председательствующий знал, Что при описи вещей Стоева у него изъяли семьдесят восемь тысяч левов. И еще сто девятнадцать нашли на квартире. Да, его жена имела на расходы.

…Пеев позвонил «Журину», Приговор восемь лет. Все-таки хорошо. Мог бы получить и больше. Если бы действовал осторожнее, мог бы отделаться одним-двумя годами. Что поделаешь, суд фашистский. Они заблаговременно знают, что «дадут» своим жертвам. «Журин» мог бы помочь. Но хорошо, что он не вмешался: сведения, полученные от Сергея Петровича, подтвердились.

— Послушай, Секлунов! Понимаю, ты полтора года выслеживаешь Пеева и Эмила Попова. Наблюдение результата не дает. Мы в тупике. И тем не менее приказываю наблюдение продолжать. Верно, что люди полковника Костова получают по два оклада в месяц, а ничего не делают, но мы с тобой люди иного склада. Мне нужен след! След! Что-то непременно должно быть! Даже из ничего я умею кое-что находить! Не случайно меня награждали двенадцать раз.

Секлунов только кивал. Если нужно, он будет следить еще сто дней. Двести. Будет получать деньги, и точка. Потом работа с Пеевым и Поповым пока дело безопасное: стоишь себе и смотришь.

— Мне нужен след, Секлунов! След! Пойми, самые опасные личности меньше всего подвергают себя риску. Подожди. У меня есть одна идея. Пусть нашего «Цыпленка» прижмут в тюрьме. Посадят его в одиночку. Пусть отправят в карцер. В то же самое время ему надо сообщить, что мы организуем ему бегство. Возможно, переведем его в Пазарджикскую тюрьму. Ты поедешь сопровождать его и на станции Саранбей высадишь. А следующим поездом он вернется в Софию. Одним словом, еще подумаем.

Секлунова поражала находчивость начальника. Его умение комбинировать, способность выжидать, подстерегать и делать вид, что он спокоен, когда на самом деле он сгорает от нетерпения, и быть сильным в тот момент, когда страх давит на него. Секлунов от удивления разинул рот. Только в этот вечер он понял, что представляет собой Гешев. Он заменял целые подразделения СС. Убивал. Ломал кости. Подавлял волю. Унижал.

Секлунов подчинялся этому человеку. Внушаемый им страх действовал подобно кислоте. С Гешевым бессмысленно играть в прятки — он все равно разгадает твой мысли. Он был способен уничтожить буквально каждого, Министры испытывали страх перед всемогущим начальником отделения «А». Что же оставалось делать тем, кто сидел в камерах?

— Мне нужен след! Я опозорю доктора Делиуса! И русских заставлю содрогнуться!

Он им покажет. Но почему он говорит о них вполголоса? Может быть, всемогущий Гешев боится советского разведчика, покинувшего Болгарию неизвестно каким образом? Никто из разведчиков и никто из РО не понял, когда и каким образом он уехал. Предполагали, что он отправился в Берн. Возможно, через оккупированную Сербию. Но если бы он приехал оттуда, доктор Делиус обязательно подстроил бы что-нибудь. Через Свиленград он не проезжал.

Гешев стал разливать мастику.

— Секлунов, — начал он, — хочу напасть на след. Со ста человек шкуру сдеру, но тайную радиостанцию разыщу. Послушай, Секлунов, я не успокоюсь, пока не схвачу этого «конкурента» в Софии. У меня такое впечатление, что его сети опутали и меня. Большевики очень опасны. Только их я и боюсь. Даже потерял сон. Представляешь себе, что на два месяца им дадут волю. Они уничтожат все то, что я создавал годами.

— Если у них на это хватит сил.

— Дурак! Это дело времени. И здесь, на бульваре Царя, будут развеваться знамена тех, кто останется в живых. Германия проиграла войну. Это факт. Еще в декабре прошлого года шефы имперской разведки поняли, что большевики победят нас.

Агент от удивления разинул рот.

— Не разевай рот, баран ты этакий! Пока Россия победит, я уничтожу всех коммунистов. Я подготавливаю почву для британских дивизий! Вот так, Секлунов! То, что я делаю, выгодно Лондону и Вашингтону. Поэтому-то я и начал войну против Делиуса. Это самое настоящее бревно! Бездарность. Шаблонный полицейский, пользующийся приемами двухвековой давности.

— А почему, господин начальник, вы с такой яростью набрасываетесь на Москву? Нет ли нам расчета спасать того или иного человека, чтобы было кому спасать нас?

Гешев поднял брови. Закрыл глаза.

— Во-первых, — начал он, — в этом нет необходимости. Сюда придут англичане. Во-вторых, это невозможно, потому что нас не может спасти даже сам господь бог. Знаешь, сколько людей я прикончил собственными руками? Не знаешь. К тому же каждый что-то ненавидит. Я ненавижу коммунистов. В этом смысл моего существования.

Гешев был словоохотлив. Ему хотелось поделиться своими переживаниями. Казалось, он нуждался в близком человеке. Женщины перестали интересовать его. Секлунов — другое дело. Мужчина. Что из того, что он сифилитик, что он заразил всех, кого смог, вокруг себя, пока его положение не стало нетерпимым и ему не пришлось обратиться к профессору Попову. Возможно, он еще и не излечился. Секлунов умеет убивать. Значит, из него будет толк. Пусть слушает. Один приказ ни к чему не обязывает начальника отделения «А».

— Мой старик ел меня поедом: люди выдвигаются, вырываются вперед. Их назначают на должности с большими окладами, на ответственные посты. Они делают себе имя. Пятерых с моего курса на юридическом факультете я «пристроил» сам… Один из них, да будет ему земля пухом, оказался тряпкой, умер. Двое уже не люди — превратил их в фарш. Двоих отпустил ради собственного удовольствия. Сейчас киснут в Наречене[14], лечат нервы.

Что же произошло со мной? Почему я так медленно продвигался по службе? Меня своевременно не произвели в поручики, и я ушел из армии.

Учился недолго и, что говорить, без энтузиазма, братец, без чувства ответственности. Экзамены сдавал кое-как. Только криминалистику изучал зверски. Через какое-то время стал чинушей.

Не буду рассказывать тебе, почему отсиживался в университете. Страшное было время. Большевики пришли в себя после революции. Представляешь, что произошло бы, если бы они дорвались до власти? Разумеется, я еще после гимназии подготовил себе почву. Выслеживал людей и писал на них анонимные доносы. Копии сохранял. Надеялся, что когда-нибудь понадобятся. И понадобились. В двадцать пятом году. Большевизм дышал на ладан: у нас по нему уже крепко ударили. Ты скажешь: куда убежишь от самого себя. Правильно. Поэтому я никогда не моюсь. Стоит мне увидеть себя голым, меня сразу охватывает панический страх… До недавнего времени я раздевал догола своих клиентов. Так и кровь лучше видно, да и унижаешь того, кого так или иначе боялся. Голый человек всегда весь корчится, а человеческие судороги — это что-то, возможно, самое дразнящее, кошмарное, и от этого я чувствовал себя счастливым. Но потом я уже не мог мыться и сейчас никого не раздеваю, особенно женщин, и запретил это другим.

Первое мое задание стоило мне больших нервов, Секлунов. Очень больших.

Я был тогда молодым, нетерпеливым и не умел владеть собой.

Послали меня арестовать секретаря коммунистической организации Иванова. И даже не арестовать, а выследить. Помнится, стояла холодная дождливая мартовская погода. Человек этот старался идти по глухим темным местам. И попутал меня бес. Сам не мог понять, что со мной делается. Он приблизился ко мне. На расстояние примерно двух шагов. Он мучительно старался угадать, кто я. Холодный пронизывающий взгляд. Случилось это в двадцать пятом году.

Как я выстрелил — не помню. Видел только его глаза и слышал, как он сказал, вернее, прошептал: «Жалкий мародер… С тобой рассчитаются». И он упал.

Сбежался народ. Я, заикаясь, стал говорить, что он напал на меня. Ждал наказания, а меня наградили. Потом начались массовые убийства. Тогда разрешали убивать сколько хочешь. За каждого убитого коммуниста давали награду. Ох и деньги сыпались на нас! Расскажу тебе одну историю.

Произошло это в 1934 году. 15 июля. Меня послали выследить и арестовать секретаря ЦК БКП Андрея Юрукова. Он находился на нелегальном положении, но один мой агент давал мне точные сведения о нем.

С вечера я направил группу филеров проследить за ним. К шести тридцати утра 15 июля мне доложили, что он сошел с поезда на станции Искыр вместе с Нецо Гарванским из Ботевградской околии и какой-то девушкой.

Я тогда работал начальником сектора. С собой я взял своих помощников Ангела Андреева, Михаила Пенчева и Ивана Вешева, а также группу из шести филеров. Четверых из филеров я отправил выследить их и сообщить нам, когда будут возвращаться. Я вместе с помощниками остался ждать их на мосту через реку Искыр, а еще двое филеров были связными.

Точно в половине седьмого вечера филеры сообщили, что Нецо Гарвански и девушка направляются к нам. Когда они приблизились, трое набросились на Гарванского. Связали ему руки и свалили под мост. В это время один из филеров доложил мне, что Андрей Юруков идет один навстречу нам. Я оставил несколько человек охранять задержанных. Приказал не позволять им кричать и вместе с филером направился навстречу секретарю ЦК партии. Тот отличался смелостью и большой физической силой. В правой руке, засунутой в карман, я держал заряженный пистолет и шел по направлению к Юрукову. Когда мы приблизились к нему на расстояние примерно десяти шагов, он, по-видимому, узнал меня, повернулся и побежал. Я дал филеру сигнал догнать его и арестовать. Но тот испугался. Я побежал. Догнав Юрукова, выстрелил и него несколько раз. Юруков упал. Видя, что он умер, я вспомнил о филере. Решил убить и его, чтобы избавиться от свидетеля, но не нашел нигде.

Нецо Гарванского мы отвезли в Дирекцию полиции, а девушке удалось бежать. Ночью я послал нашего врача убрать труп. Затем произвести вскрытие и составить протокол.

Я доложил, что Юруков совершил на меня нападение. И все.

Но как он мог напасть на меня? В кармане у него нашли сигареты и мелочь. Начальство набросилось на меня, и я решил, что останусь без работы. Конец карьере. Жаль. А я мечтал о больших делах. Как-то раз, когда меня вызвали по этому вопросу в кабинет начальника полиции, зазвонил телефон. Начальник вскочил, встал по стойке «смирно» и начал докладывать:

— Застрелил его, ваше величество… Понимаю, ваше величество…

Повесив трубку, начальник заорал:

— Бревно! Царь уже узнал! Из-за тебя меня накажут! Сейчас же под арест!

Меня увели. В тот же день неожиданно открылась дверь камеры. Какой-то начальник оглядел меня с головы до пят. Я чуть в обморок не упал!

— Почему ты не одеваешься как следует, человече? — проворчал он и увел меня. В горле у меня застряло что-то. Слышу топот, голоса. Меня ввели в кабинет начальника. Смотрю — два десятка начальников и министр. В руке у него — приказ. Рядом с ним генерал Русев. Ну, подумал я, твоя, Никола Гешев, песенка спета. И охватила меня бешеная злоба. Стою навытяжку, а министр протягивает мне руку и спрашивает:

— Вы — Гешев, не так ли?

— Точно так.

— Почему вы застрелили Юрукова, господин Гешев?

Сказал я ему всю правду. Один-единственный раз сказал и понял: польза от нее только в том случае, если она сказана к месту.

— Зачем на свете жить еще одному коммунисту, господин министр. Если надо будет узнать, что готовят коммунисты, я поймаю еще одного и он все расскажет.

Все замолчали. Никто не знал, что сейчас произойдет. Министр только улыбается. А меня пробирает нервная дрожь.

«Господин Гешев, его величество царь Борис III награждает вас офицерским крестом за храбрость первой степени и месячным окладом содержания. — Министр зачитал указ царя. — Если у вас имеются какие-нибудь желания, говорите».

Можешь представить себе, Секлунов, что я испытал.

Я сказал, что хочу служить у начальника, знающего толк в делах полиции, а не у такого, как теперешний. Это был и удар, и хитрость. Я наслышался, что в верхах предстоят большие перемены. Министр слегка улыбнулся и сказал, что доложит царю. Когда он вышел, меня чуть живьем не съели. Через неделю меня уже начали продвигать все выше и выше, а начальника отправили разводить кур.

Секлунов, хочу иметь след! Слышишь, парень! Когда приберу Болгарию к рукам… Мое время приближается… Штербанова из секретарей выдвину на должность директора полиции, а ты займешь мой пост!

27 марта 1943 года. Центральная софийская тюрьма. Более трех тысяч заключенных коммунистов. Среди них — Тодор Стоев Дрындев. Одинокий. Растерянный. Никаких вестей из дому. Надзиратели не приносили ничего. Только плечами пожимали.

— Ты чего бунтуешь? Приказа разрешить тебе улучшенное питание нет! Ничего тебе не разрешают, и все тут!

Он хотел знать, что происходит дома. Обманул ли его Гешев? Жене не передали письмо. Не разрешили ей свидания с ним. Не разрешили встречу с директором тюрьмы.

Стоев метался по карцеру из угла в угол. Слышал сигналы заключенных по стене: «Не падай духом, товарищ, мы с тобой!»

Скрежетал зубами. Ругался. От отчаяния он пытался взломать дверь, плакал, умолял, кричал. Его били, лишали пищи. Что все это означает? Неужели Гешев устроил это? Неужели ему не доверяют? Гешев — мерзавец!

Лежа в темноте, Стоев считал, сколько денег получили господа полицейские благодаря его услугам. А что ему дали взамен этого? Гроши. Квартиру и дачу. И сбережения не ахти какие. Правда, этим приговором они дали ему отличное алиби. Если коммунисты придут к власти, сочтут его героем. «Тебя же, Гешев, ждет веревка. Никто не станет спасать тебя, тем более что это невозможно», — думал Стоев.

А может, Гешев пронюхал что-нибудь? Стоев бесился. Не находил себе места. И все-таки он вырвется из этого ада.

Тюремщик вертел в руках записку и говорил:

— Для директора, говоришь? Нет такого приказу!

— Послушай, человек! Если не передашь ее, полетишь со службы!

Надзиратель задумался, потом махнул рукой:

— Поглядим, «Цыпленок»!

Позже его отвели в кабинет к директору. Стоев тяжело опустился в кресло. Зло посмотрел на грозу заключенные:

— Предупреждаю вас, господин директор…

— Ты кого предупреждаешь? Вот сейчас прикажу содрать с тебя кожу!

— Потом с вас сдерут! Сообщите Гешеву, что у меня есть…

Рука потянулась к телефону. Раболепная улыбка. Голос звучал уже иначе, как у провинившегося мальчика:

— Господин Гешев? У телефона директор тюрьмы. Да, я. Один заключенный не дает покоя, хочет встретиться с вами. «Цыпленок», да. Понимаю.

Минуты две директор подобострастно кланялся телефону, громко говорил «понимаю», смотрел на заключенного.

Стоев понял все: это Гешев сыграл с ним номер. Он хорошо понимал, что его ждет, если «забудет» или утаит что-нибудь. Деньги ему сейчас будут предлагать, но захотят «выжать» из него все.

— Господин Стоев, сейчас мы отвезем вас в следственную комнату, чтобы вас увидели из политического отделения. К вам придет один из наших, прославившихся умением «допрашивать». Вы будете…

Стоев кивнул:

— Эти дела мне знакомы.

«Цыпленок» кричал до тех пор, пока не сорвал голос. Полицейский бил резиновой дубинкой по стенам и полу. Оба знали, что их слышно. Позже врач побежал к себе в кабинет, а полицейский волоком потащил Стоева туда же.

Все это они проделали именно так, как требовалось. А те, на кого это было рассчитано, в волнении спрашивали себя, до каких же пор все это будет продолжаться. В одной из камор решили поддержать беднягу едой.

Гешев расхаживал взад и вперед по кабинету директора. Стоев разводил содовой водой крепкий вермут.

— Думаю, что не обманулся… — начал Стоев. — Да, в тот день я все понял. Когда я попросил Пеева связать меня с людьми из партии, из советской миссии, он отказался. Сказал только: «Позвони позже, я подумаю». Тогда я ведь ходил по вашему указанию к Эмилу Попову, будто бы просить денег. Когда я подошел к входной двери, прижался ухом к замочной скважине — и знаете что? Услышал звук работающей радиостанции. Вот его точный адрес.

Гешев закричал:

— Если это действительно так… получишь еще сто тысяч.

Гешев выложил двадцать тысяч, больше не нашел при себе. Но обещал в тот же вечер послать Стоеву обещанные сто тысяч левов. Не захотел дать больше. Если бы в это дело вмешался Делиус, он порастряс бы свою мошну, но…

И все же утром он отправился в Овчую купель на дачу к доктору Делиусу. Радиостанция работала против Германии. Гитлеровский штаб должен знать, что она раскрыта.

Делиус встретил своего коллегу и соперника иронической улыбкой. Даже не предложил ему сесть.

— Чем могу служить, Гешев?

Полицейского эти слова взбесили. Как и всегда при встрече с Делиусом, он почувствовал неуверенность, горечь:

— Хотел спросить, захватили ли вы радиостанцию.

Ошарашенный Делиус закусил губу и произнес:

— Видите ли, Гешев. Это ваша обязанность, но вы дезертировали.

— Это почему же? Мы ведь «никудышная полиция», не так ли?

— Что вы хотите, Гешев?

— Может быть, вы предложите мне сесть, майор? — и с этими словами полицейский опустился на диван. — Вы ведь уже давно живете в Болгарии, хотя бы гостеприимству научились.

— Какова цель вашего посещения! — почти выкрикнул Делиус. Даже царь боится его! Военный министр встает, чтобы поздороваться с ним, а этот… — Говорите, Гешев, или оставьте меня в покое.

— Хочу попросить у вас на завтра двух ваших людей.

— Зачем они вам?

— Для участия в задержании большевиков-радистов.

Делиус покачнулся. Однако от насмешливого взгляда полицейского быстро пришел в себя. Пообещал двух человек, назвал их имена. Потом увеличил это число до пяти человек во главе со старшим Клейнхампелем.

Когда Гешев ушел, стал звонить.

— Герр фон Бекерле? Хочу сообщить вам одну приятную новость…

— О, господин Делиус, Гешев еще вчера прислал мне данные, имена, описания. Хочу наградить его людей. Какой суммой в левах мы располагаем, господин доктор Делиус? И прошу вас, поучитесь у Гешева.

Доктор закусил губу.

…Полночь. 16 апреля 1943 года.

Маруся Владкова передала листовки. Принимал их товарищ по кличке «Гек» (Георгий Костадинов Ковачев).

Мария Молдованова оставалась в мастерской до десяти минут первого. Отпечатала примерно восемьсот листовок. Манол Божилов уложил их стопками и спрятал в подвале.

Эмил проверил — Москва принимала. Прилег. Утром предстояло передать новую радиограмму.

Итальянские войска перебрасывались через Болгарию, направлялись на Восточный фронт; перебрасывались и немецкие войска — Альпийская дивизия, потерпевшая ряд тяжелых поражений под Туапсе. Солдаты были истощены и деморализованы. «Журин» доложил, что эти войска отправлялись к адриатическому берегу на отдых, перевооружение и пополнение.

Доктор Пеев передал радиограмму с точными сведениями об актах саботажа, совершенных патриотами в Болгарии и на Балканах в течение первого квартала 1943 года, о раскрытии полицией подпольных организаций, о том, сколько подсудимых приговорено к смертной казни.

Эмил знал, что сведения эти необходимы Москве. Там их изучают, обобщают вместе с данными об антифашистской борьбе из всех оккупированных немцами стран; тогда не только окажутся в курсе событий, но и сделают новые выводы, все обдумают и примут новые меры для того, чтобы ускорить разгром фашистской Германии.

Эмил поднял голову. Сын играл. Как его заставить спать, если он выспался днем?

В одиннадцать часов Белина вернулась с покупками. Зашла к Эмилу. Передала ему скрученный в трубочку листок. Она получила его от Елизаветы Пеевой, которая вслед за ней вошла в магазин бакалейных товаров на улице Царя Самуила. Пока они стояли в очереди, та незаметно для окружающих сунула ей в сумку листок.

«Боевой» извещал, что из Москвы сегодня в 16.30 передадут важное сообщение.

Важное сообщение из Москвы! Интересно о чем? «Пар» мысленно перенесся в Москву. На ее площади, бульвары. По ним проходят маршем солдаты, грохочут танки. Над Москвой летают самолеты со звездочками. Он никогда не был в Москве, но слушал ее, слушал. Читал, что там жил Ленин. Представил себе Мавзолей. Великий Ленин жил, он и сейчас живет в сердцах миллионов. Эмил не видел вождя, но и сейчас слышал его голос, который призывал народы подняться на борьбу против богатых, пробуждавший мечту и мысль самых пламенных и самых смелых умов человечества, вековую мечту людей о свободе, о царстве правды, о хлебе. Со смелостью Спартака повел он за собой людей. С этого бессмертного человека началась новая история Москвы, России, всего человечества. Миллионы людей в мире склоняют головы перед саркофагом в Мавзолее на Красной площади, и их сердца наполняются благоговением и признательностью.

…Время — 16.30. «Пар» надел наушники. Стал слушать голос Москвы и быстро записывать.

«16 апреля 1943 года.

Прошу сообщить…» На несколько секунд прекратилась подача электрической энергии. Эмил понял, что произошло что-то непоправимое.

Неожиданно в квартиру ворвались три немецких офицера-эсэсовца с пистолетами в руках. Вслед за ними с грохотом вошли пять агентов из Дирекции полиции. Они набросились на него, надели наручники, повели к «черному ворону», стоявшему у подъезда.

Белина тем временем возвращалась с сыном домой. Ребенок видел, как папа сел в машину. Апрельский ветер развевал волосики ребенка. Полицейский, стоявший на посту, захихикал. Полуживая Белина неподвижно стояла на тротуаре. Ребенок притих. Накрапывал дождь, и Белина не заметила, что по щекам ребенка катились слезы.

— Добро пожаловать, коллега! — Гешев встал и направился навстречу Эмилу. — Ну, подай руку! Разведчик разведчику… А, извини, не можешь. Что за люди! Эй вы, почему связали человека! Он с Москвой разговаривал.

Эмил не мог отпираться — его схватили в тот самый момент, когда он работал на радиостанции. Чтобы добраться до нее, служба радиоподслушивания записывала все колонки цифр. Он, конечно, мог бы утверждать, что не знает шифра. И все.

— Господин Попов, садись. — Гешев ухмылялся. — Садись. Вот сигареты. Закури. Прошу тебя, мы же культурные люди. Сейчас мы с тобой разберемся по всем линиям.

Момент, выгодный для самопризнаний. Упустишь его — конец. Признания надо делать именно сейчас. Гешев поднял трубку:

— Секлунов! Забери и госпожу Белину Герчеву. Дай ей понять, что укрывательство мы не терпим. Ребенок? И его тоже. Что с ним делать? Переломайте ему кости. Сигнал дам я. Секлунов, приходи сюда!

Эмилу выворачивали руки. Шприцем впрыскивали соль. Может быть, это и есть конец? Сознание помутилось от боли. Однако Эмил понимал, что у полицейского нет намерения убить такого человека, как он. Мертвый ведь не говорит.

Ему показалось, что он слышит плач сына. Разумеется, все его близкие в руках Гешева. Они будут в его руках до того момента, когда танки с пятиконечными звездами на башнях не остановятся перед дворцом.

Двое полицейских в форме поволокли Эмила в камеру. Отупевшие от пьянства, озверевшие от необходимости без конца совершать преступления. Страшные в своей примитивности, воспитанной в них страшным человеком, представителем страшного государства.

— Как ты думаешь, поможет тебе Москва вырваться из этой ямы? — спросил один из них.

— Да… — ответил Эмил.

Полицейский почувствовал огромную внутреннюю силу этого человека. Другой конвоир выругался:

— Пока придут, с тобой уже будет покончено…

— Знаю.

Его бросили в камеру. Мысли путались в голове: «Хорошо, господин Гешев. Тебе нужен живой радист, «Пар». Ты добиваешься подробного рассказа о группе «Боевого». Ты одержал победу в первом раунде. Но до конца еще много раундов, и неизвестно, как долго продлится сражение.

Только ты, господин Гешев, не знаешь своего противника. Думаешь, что держишь его в руках. Но это неправда! Надо жить! Надо надеяться, пока борешься. Господин Гешев, первый раунд за тобой. Второй — нет!»

Эмил сел на нары. В глазок кто-то уже минут пять пристально смотрел на него.

Шаги в коридоре заглохли. «Вы думаете, господа, что, если клетка закрыта, орел превратился в перепуганного воробья. Но это не так.

Хочется жить! Хочется солнца! Рассветов! Тихих вечеров! Хочется слышать смех сына, хочется видеть улыбку жены!»

Полицейские обыскали его. Они нервничали: не обнаружили самого важного.

Эмил сидел спиной к глазку. Половинка от лезвия для бритья лежала под подкладкой ремня на брюках. Боли он почти не почувствует — лезвие острое и новое, а вены перерезать легко. «Прощайте, люди. Прощай, Белина. Прости за страдания, которые я причинил тебе. Прощай, сын, сестра, отец. На фронте умирают тысячи. Еще один солдат превращается в кусок гранита, который ляжет в фундамент памятника неизвестному солдату». У Эмила закружилась голова. Было темно, и он не видел свою руку, но понял, что все идет как следует.

«До свидания, люди!» Эмил закрыл глаза. Он исполнил свой долг.

Мария Молдованова волновалась: Эмил снова заболел. Симптомы болезни были налицо: лихорадочный блеск глаз, розоватые щеки, нервная раздражительность, нездоровые, посиневшие губы. Он жил наперекор и назло всему. Перегрузка явно изнуряла его. И если бы не его воля… Мария не хотела больше беспокоить его. Хотела только спросить, что еще надо делать в мастерской и… уговорить отлежаться. Она постарается заменить его. Не успел замолкнуть звонок, как дверь квартиры с шумом открылась. Человек в черном плаще и мягкой шляпе втащил ее в прихожую. И в тот же миг Мария поняла весь ужас случившегося.

— Добро пожаловать, барышня! Вы, конечно, не думали увидеть нас здесь? Немедленно в Дирекцию!

Ее ввели в кабинет Гешева. Полицейский встал из-за стола. Предложил стул. Весь — сияние, злорадство, внушающая ужас любезность.

— Пожалуйста, пожалуйста…

Мария тяжело опустилась на стул.

— Пожалуйста, воды, я очень испугалась… сердце…

Она даже не поняла, что думает вслух, что попросила второй стакан воды.

— Девушка, когда Эмил Попов передавал сообщение, ты…

— Какая радиостанция? Да этот радиопередатчик еще не работает, у меня нет ламп и…

Гешев нахмурился. Казалось, она говорила откровенно. И все-таки скрывает она что-то или действительно тот большевик использовал физичку как ширму?

— Эмила Попова арестовали, когда он передавал сведения для Москвы.

Мария, похолодев от ужаса, пыталась перехватить взгляд полицейского.

— Он не говорил о такой станции, господин начальник!

Гешев ухмыльнулся:

— А ты не заметила, что в доме есть нечто подобное?

— Да, он уносил домой паяльник, чтобы поправить свой приемник, и, если бы он захотел намотать бобину для коротких волн, я должна была бы сделать расчеты! А он не просил меня об этом.

Мария снова попросила воды.

Гешев с досадой посмотрел на нее. Он пришел к выводу, что Эмил не доверял окружающим. К тому же он ведь уже знал методы работы советских разведчиков. В случае провала нить не должна распутать весь клубок.

— Барышня, иди в ту комнату и напиши, что знаешь об Эмиле Попове. Давай. Сейчас я отпускаю тебя, но, если проговоришься, что я арестовал твоего хозяина, не сносить тебе головы. Ясно?

Мария села к столу. Рука ее дрожала. Она написала несколько фраз. Гешев позже разорвал этот листок.

— Дурочка! Софийский университет выпускает тупиц. Тот обделывал свои делишки, а она рассчитывала сопротивления и электролиты.

По телефону сообщили, что Попов потерял сознание — попытался покончить жизнь самоубийством. Гешев швырнул трубку и вылетел из кабинета.

Мария Молдованова очень быстро поняла, что за ней никто не следит. Эмил попал в беду. Видимо, в суматохе Гешев забыл приказать, чтобы за ней наблюдали. Может быть, их удовлетворило ее обещание всем, кто будет искать Эмила, говорить, что он болен, лежит дома.

Согласно распоряжению Гешева ей предстояло вернуться в мастерскую, но она вскочила в трамвай номер три, а потом побежала по изрытой дороге на Редут.

Вошла в комнату деда Николы и, закрыв глаза, рухнула на его постель.

Старик сразу все понял: Эмила арестовали.

Он присел у изголовья. Дрожащей рукой ласково погладил девушку по голове.

— Успокойся, Мария. Хочешь помочь, дочка? Это всегда можно. Не Эмил, не я, дочка, а народ говорит тебе: «Спасибо!» Слышала?

Она вкратце рассказала о случившемся. Старый коммунист сидел с опущенной головой, сжав руки коленями. Он молчал и сосредоточенно смотрел прямо перед собой.

— Он выдержит, дочка. Должен выдержать.

На его прозрачном лице появилось выражение решимости. Глаза стали маленькими.

— Теперь уходи, Марийче, уходи. Я знаю, что надо делать.

Мария вышла на улицу. Старик не утешил ее. Но что-то произошло с ней: она шла твердо, чувствуя уверенность в себе. Увидев двух полицейских, не почувствовала страха. О, эти старые, поседевшие в борьбе коммунисты! Эти крепкие, как камень, люди, с их нечеловеческой выдержкой и с сердцем, готовым принять муки. О, эти отцы, страдающие за чужих сыновей!

Мария пыталась угадать дальнейшее развитие событий. На нее произвела впечатление нелогичность в действиях полиции. Радиостанция, захваченная у Эмила, парализовала фантазию этих господ, и они, оказавшись в шоковом состоянии в результате своего успеха, не видели в тот момент, сколько других важных звеньев осталось вне поля их зрения. Это давало отсрочку. Кое-кому удастся спастись.

Маруся до крови прикусила губы. Побелела — ей сказали, что дома у нее находится коммунист-подпольщик Никола Болгаренский. Маруся побежала домой.

Было ясно, что добраться до Эмила они могли только с помощью доктора Пеева. Но телефон у него был занят — что бы это значило?

И над Иваном нависла опасность. Как сообщить ему в роту? Какое страшное упущение! Надо было договориться о тексте телеграммы на случай провала.

Она винила всех и самое себя в неподготовленности, в ребячестве, в незнании правил конспиративной борьбы. Может быть, в тот самый момент, когда она вела товарища Болгаренского на новую конспиративную квартиру, она еще не сознавала, что годы не изгладят из сознания ужас первых минут после провала.

На следующий день после полудня дед Никола отправился навестить Белину и внука. Он боялся, что Гешев арестует всех, использует даже ребенка в попытке сломить сына.

Старик шел с гордо поднятой головой. С утра он не отходил от радио — хотел услышать новости. В немецком коммюнике было столько сомнительного оптимизма, что незавидное положение фашистских армий становилось очевидным.

Старый коммунист чувствовал, как сердце мучительно подсказывало ему, что у него нет сил выполнить волю мысли.

— Еще немного, миленькое! Еще! Переживай все — я не прошу, чтобы миновала меня горькая чаша. Я хочу дождаться возмездия за тысячелетние страдания. Держись, упорствуй, сердце! Не будь камнем! Будь старым добрым учительским сердцем, тесняцким сердцем, которое удваивает страдания, но осиливает их! Не лишай надежды!

Он позвонил, хотя услышал в прихожей какой-то подозрительный шум. Оказавшись лицом к лицу с агентом, не отвел взгляда.

— Чего уставился, старый хрыч! — не выдержал агент. — Сейчас намылим веревку для твоего большевистского выродка!

— Диоклетиан называл старых христианских апостолов дьяволами, а Юстиниан приравнивал их к богу.

Агент бряцал наручниками и говорил:

— Да ты, оказывается, знаток церковных дел, старый хрыч! Вспомни «Отче наш» — в Дирекции полиции тебе придется читать его с начала до конца и наоборот!

Полицейские потащили его по коридорам, мимо следственной комнаты. Начались побои. Старику сказали, что Эмил будет доставлен из больницы. Совершенно случайно одни тюремщик увидел его лежащим в камере на полу.

Дед Никола не мог понять этих тюремных служителей Эскулапа, которые старательно отгоняли от самоубийц приближающуюся смерть, чтобы передать их в руки убийц.

Полицейский фельдшер склонился над избитым стариком и вогнал ему в руку шприц.

— Немножко кофеина, старый хрыч. Ты еще понадобишься.

Дед Никола убедился, что и последнее, чего он ждал, замирая от ужаса, и чего боялся больше всего, должно случиться. Он не умрет. Боль от кофеина в руке и пульсирующая сила в сердце больше нужны были мысли и воле, чем телу. Часто встречавшийся со смертью легче принимает ее.

— Что смотришь, гад! — услышал дед Никола. Он повернулся, вытер рукавом кровь с губ. Это был Гешев.

— Мне вспомнился псалом пятьдесят девятый.

Гешев был доволен.

— Молишься уже… Отведите его ко мне в кабинет! — И с этими словами вышел.

Дед Никола оттолкнул жандарма и зашагал. Каждый шаг отдавался болью. Тело оцепенело.

— Помогите ему встать вон там, — распорядился Гешев. — Теперь споешь мне пятьдесят девятый псалом? И я спою с тобой.

— Спою.

— Ты ведь коммунист, безбожник. Зачем ты выучил его?

— Из любопытства.

Зачем объяснять ему, что в длительной борьбе с церковью он выучил наизусть многие строки псалмов. Его познания в области теологии были оружием, стрелявшим метко.

— Это псалом Миктама Давидова, когда Саул вел стражу, чтобы убить Давида.

— Что? Что? — уставился Гешев на старика. — Что ты там бубнишь о Давиде и Сауле?

— Ничего. Так начинается псалом. — Голос старого учителя стал твердым. Гешев облокотился на свой письменный стол, словно не смея остановить старика. — Я перескажу тебе его вкратце. Избави меня от врагов моих, бог мой; избави меня от деятелей беззаконий… потому что они ловят мою душу… и не помилуй никого из льстивых преступников… Они воют как псы и ходят вокруг города… уничтожь их гневом, уничтожь, чтобы никогда больше их не было…

— Послушай, — зашипел Гешев и нажал кнопку звонка, — если этого в Библии нет, я лично займусь тобой, — и громко крикнул вошедшему полицейскому: — Принеси мне Библию! Возьми у дежурного.

Старый учитель показал место. Суеверный Гешев с волнением следил за скачущими буквами. Потом бросил Библию на стол. Потрясенный и на какое-то время потерявший уверенность, он закричал:

— Приведите того! Того…

Полицейский не решился бы устроить встречу отца с сыном, если бы знал коммунистов немного больше. Он хотел сломить молодого, лишить его иллюзий в отношении снисходительности к близким.

Дед Никола мог даже улыбаться — силы дли этого нашлись. Он казался спокойным больше, чем сам мог допустить. Он мог внезапно упасть, настолько сильную слабость испытывало его сердце. Мог расплакаться как ребенок. Однако стоял у стены молчаливый, гордый, торжественный.

Эмила внесли на носилках. Левая рука его была забинтована.

Двое полицейских подняли Эмила и усадили на стул. Он повернулся и сквозь пелену увидел окровавленное лицо отца, Гешева с его немигающими неопределенного цвета глазами.

— Зачем вы мучите старого человека? — спросил Эмил. Он хотел нарушить зловещую тишину, чтобы придать сил отцу и успокоить себя.

— Я собрал вас, чтобы вы договорились между собой и помогли мне, — глухо прозвучал голос Гешева. Ему послышались нотки страха в голосе Эмила. — Старик, скажи ему пять слов, чтобы образумить… иначе на ваших глазах я переломаю кости и сыну, и твоему внуку.

Старик от этих слов весь сжался. Пошатнулся. Но потом снова выпрямился.

— Ничем не могу вам помочь. Эмил знает, как вести себя в полиции и чего это будет ему стоить.

Гешев нервно комкал какую-то бумагу. Помолчав, властно махнул рукой и крикнул:

— Вынесите сына!

Полицейские положили арестованного на носилки.

— Без церемоний! — приказал Гешев. — Господин коммунист может…

Дед Никола увидел, как сын его встал словно мертвец. Отцу показалось, что сын никогда больше не попадет во власть земного. Что смерть уже вырвала его из жизни, но он не подвластен забвению, ему предстоит столько дней, сколько отсчитано человечеству.

— В добрый час, Эмил Попов, — прошептал дед Никола. Разбитые пальцы попытались сжаться в кулак, но не смогли.

— Вышвырните эту тряпку! Пусть сдохнет дома! Здесь ему делать нечего! — распорядился Гешев.

Старика вывели.

Обессиленный полицейский опустился на стул. Закурил. Он понимал, что успех его проблематичен, поскольку люди, втянутые в поединок с его полицией, быстро не сдадутся. И вообще, можно ли считать, что он победил их. Ведь уничтожение не означает победы.

— Послушай, Павлов, — приказал Гешев одному из своих заместителей, — вместе с Секлуновым изучите документы об убийстве Сотира Янева. Хочется думать, что удар даст свои плоды. Поговори с Делиусом, пусть продолжают прослушивать эфир.

— Господин начальник, разрешите спросить.

— Нечего спрашивать, Павлов. У меня в руках один из главных. Другого заберу завтра вечером. Вот и все. Попутно поймаю мелкую рыбешку. А может, попадется что-нибудь покрупнее.

— Разрешите… Вы чего конкретно хотите от них, господин начальник?

— Хочу вызвать страх. Полагаю, что к страху у них примешивается угроза и вера, и угрожают они не напрасно. Слышал, возьмешь Секлунова… На сей раз хочу победы. Большой победы. Один только шаг — и я достигну желанных высот.

Заместитель щелкнул каблуками.

Начальник остался в кабинете один. Поразмыслив, решил начать допрос Эмила. Он знал одну его слабость и решил сыграть на этом.

Во внимание было принято абсолютно все. Даже возможная попытка оказать помощь своему другу со стороны ударной боевой группы. Один слесарь изготовил ключ к замку входных дверей. Третий день телефон не работал. Секлунов со своими мастерами преследования не спускал глаз с доктора. Все вокруг Пеева было настолько запутано, настолько связано одно с другим, что каждое новое движение могло ускорить его арест. Гешев хотел, чтобы события развивались в соответствии с его приказом. Для него ликвидация группы означала одну сотую успеха. И все-таки в точности удара таился родничок надежды, что в борьбе с советской разведкой он хоть в одном пункте добился победы.

Директор департамента государственной безопасности Павел Павлов хотел своими глазами увидеть, как оборвется нить. Гешев остался доволен. Значит, господин начальник, отделение «А» — начало и конец полиции. Все остальное ерунда. И когда тот предоставил в его распоряжение свою машину, он позлорадствовал: Павлов ищет повод участвовать в дележе добычи. Но его величество был настолько любезен, что спросил о новостях не его, а Гешева. Новость уже не была тайной.

Машины прикрепили к бригаде опытных агентов. Одна за другой они мчались по темным улицам. Полицейские молчали. Не было исключено, что те, что убили генерала Лукова и Сотира Янева, охраняют доктора Пеева.

Секлунов за пять минут до отправки группы сообщил по телефону, что в квартире все, как обычно. Подозрительных лиц нет.

…Агент осторожно открыл входную дверь. Гешев остался на лестнице на тот случай, если будут стрелять из прихожей.

Четыре агента бесшумно проникли в квартиру. Двое других остались у дверей.

Один осторожно открыл дверь в жилые комнаты.

В полутемном холле никого не оказалось. Из двери кабинета доктора пробивалась узкая полоска света. Из спальни тоже.

Вошли еще два агента. И тотчас же первые трое распахнули двери кабинета, а другие трое — двери спальни. С лестницы пришли и остальные из отделения Николы Гешева. Они разошлись по соседним трем комнатам и кухне.

Доктор Пеев поднял очки на лоб. Лицо его покрылось капельками пота. Руки неподвижно лежали на листе бумаги, покрывавшем письменный стол.

Секлунов, стоя над ним, бросил:

— Если шевельнешься…

— Не вижу в этом смысла, господа.

Агент подал знак. Те двое, что встали по разным сторонам от Пеева, бросились на него и надели наручники. Поставили к стене.

— Ну все. Теперь Москва повернется к тебе спиной. Мы же поможем тебе разобраться что к чему, — пробормотал Секлунов.

Директор департамента государственной безопасности огляделся.

— Гешев, а дальше что?

— Его и… жену в Дирекцию. Здесь — обыск, если, разумеется, любезный хозяин не скажет, где искать то, что нас интересует.

В гостиную привели Елизавету. И Александра. Это были, по сути, последние их секунды в этом доме.

— Смелее, — сказал он, а голос его дрожал.

— Смелее, — сказала она. Для него ее решимость, спокойствие значили очень много. Он уловил в ее голосе страх, безграничное доверие к нему и какое-то новое чувство уверенности в том, что вместе с ним она выдержит все.

— В две машины, что ли? — спросил Секлунов. — Каждого по отдельности?

Гешев ругался. Павлов удивлялся тому, что все проходило так спокойно. Почему советская разведка не охраняет своих людей? Агенты опустили на окнах черные шторы светомаскировки. Зажгли лампы. Лучший специалист в полиции начал свою работу. Обыск должен был разоблачить арестованного.

Пеев обернулся. Окинул взглядом квартиру. Теперь он нуждался в покое. Нужно было правильно оценить обстоятельства и продолжать воевать.

Он понимал, что сейчас вряд ли начнется настоящий поединок с полицией. На ее стороне были все материальные преимущества. А что имел он? Убежденность в правоте своего дела. Наручники впивались в руки. Они стали своеобразным символом. Холодный апрельский ветер приятно освежал. Было 17 апреля 1943 года.

Директор полиции Антон Козаров сидел за своим письменным столом. Доктор Делиус расположился в кожаном кресле. У обоих были строгие сосредоточенные лица. Гешев встал у письменного стола своего шефа, вполоборота к уполномоченному адмирала Канариса. Поединок с Делиусом завершился в пользу «шефа той никудышной полиции». Доктор Пеев стоял в центре кабинета. Наручники с него сняли. Все для него стало теперь делом чести. Да, именно чести.

— Пеев, сожалею… — Директор полиции встал и уставился на задержанного. — Мы арестовали вас, поскольку вы являетесь главой советских разведчиков. У меня просто не укладывается в голове, что вы связаны с такого рода делами. Искренне сожалею. Я прошу вас, будьте разумны. Победители — мы. Покидайте поле сражения, не уточняя своего положения.

Пеев заметил в ответ:

— Я прошу, господин Козаров, уточнить обвинение против меня, чтобы я имел возможность защищаться или соглашаться.

— Доктор Пеев, «Цыпленок» (Тодор Стоев) обстоятельно информировал нас о вашей деятельности.

— Господин Козаров, возможно Стоев, о котором вы только что упомянули, стал предателем. Однако не исключено, что его имя используют с провокационной целью. Вторично прошу вас предъявить мне обоснованное обвинение. В противном случае буду утверждать, что я стал жертвой шантажа или досадной ошибки.

Доктор Делиус оживился:

— А ну-ка помогите ему припомнить, — сказал он по-немецки, но в ту же минуту сообразил, что арестованный, возможно, знает этот язык, и нахмурился: — Большевику следовало бы быть уже мертвым… но этот пусть еще поживет… — добавил он по-болгарски.

Гешев щелкнул пальцами. Два агента поволокли доктора по коридору. В кабинет вошел Павел Павлов.

…Гешев не соглашался, но доктор Делиус настоял, и господа приняли решение провести с советской разведкой одну контрразведывательную игру. Делиус обещал, что на сеансах Эмила Попова будет присутствовать его опытный радист и что ничего неожиданного не произойдет. Гешев мрачно предупреждал:

— Господа, вы имели дело с большевиками? Зачем играть с огнем. Я, конечно, приму все меры предосторожности, но не верю, что из этого что-нибудь получится.

Доктор Делиус остался непреклонным:

— Господа, ваши узкопрофессиональные задачи, как и политико-государственные, решены. Я настаиваю на исполнении вами своего долга союзников.

Гешев был доволен: Делиус одобрил его, Гешева, намерения, но при неудаче болгарина ответственность будет нести немец. Несогласие оказалось чисто внешним, поэтому полицейский решил сразу же сломить Эмила. Он приказал привести его в свой кабинет. Встал из-за стола. Подошел к нему. Сел, закурил. Предложил ему сигарету:

— Попов, я тебе всыпал немного, чтобы ты поумнел, а сейчас вызвал порадовать. Вот уже полтора часа в гостях у меня доктор Пеев. Все пропало.

— Ты так думаешь, Гешев?

— Теперь думать будешь ты. Я же должен действовать. Ты не такой уж простой парень, и я принял решение подарить тебе жизнь. Можешь идти домой. Установишь связь с Москвой. Но передавать будешь радиограммы с моим текстом. Вот цена твоего приговора к пожизненному заключению.

Домой? Эмил улыбнулся. Там, очевидно, подготовлен капкан. Будет лучше, если он защелкнет его сам, чем полиция будет беспрестанно угрожать тем, кто до сих пор находится в числе заподозренных.

— Гешев, а если я не пойду на это?

— Пойдешь… В противном случае умрешь вторым. Первым умрет твой сын. Даю тебе честное слово.

— Не сомневаюсь.

— Вот тебе сигареты, Попов. Приду через час. И ты дашь мне ответ.

Эмил знал, что Гешев врет, что, когда игра кончится, его расстреляют, но желание предупредить Москву, что Александр Пеев арестован, что радиостанция раскрыта, взяло верх. А что, если ему удастся бежать?!

…Пятью минутами позже Гешев приказал освободить деда Николу.

— Старый хрыч, от твоего молчания зависят две жизни. Твоего сына и твоего внука. Эмил отправился домой. И ты тоже. Ты нам уже не нужен. Условие одно: кто бы ни пришел искать твоего сыночка, будешь говорить, что он болен и лежит дома. Если проговоришься…

— Вы меня не запугивайте. Я ведь найду в себе силы пережить гибель всей семьи. Но уж раз Эмил решил вернуться домой, буду молчать.

Гешев махнул рукой. Несколько позже, отдав распоряжение передать Марии Молдовановой, что она может ходить к Эмилу один раз в день за инструкциями по работе «Эльфы», он поделился с Секлуновым:

— Попов не выдержал. Старика это поразило. Это нам урок. Видишь, какой новой наукой я овладел!

…К десяти часам утра 18 апреля дед Никола позвонил в квартиру Эмила.

Его пригласил войти ухмылявшийся агент:

— Прошу, старый хрыч! Видишь, каким любезным хозяином я стал.

Дед Никола присел у ног сына. В комнате находился второй агент. Обстановка говорила сама за себя.

— Значит, отпустили тебя… — Старик покачал головой.

— Да. При условии, что я продолжу прежнюю работу, — ответил сын. Глаза Эмила сверкнули, и отец понял, что означает этот огонь. Он немного успокоился. — Причем добровольно.

Теперь дед Никола мог выслушать сына. Ведь сын не забыл о своем долге… о праве коммуниста жить гордо и умереть достойно.

— Делай, сынок, все так, как подсказывает тебе совесть. Я теперь спокоен.

Отец приласкал сына. Эмил с благодарностью посмотрел на него.

К одиннадцати часам, когда один из агентов уже вернулся (он сопровождал Белину в булочную, аптеку и бакалейный магазин), пришла Мария Молдованова.

Девушка поняла, что Эмил хочет что-то сказать ей. Если не сегодня, то завтра.

Агенты пристально всматривались в чистый чертежный лист. Карандаш с удивительной легкостью чертил сложные узоры. Оба они имели кое-какие познания в радиоделе, поэтому и находились здесь. Они быстро поняли, что арестованный — специалист высокого класса.

— Господин Попов, у вас такая прекрасная работа, вы руководитель интересного, перспективного предприятия. Просто непонятно, зачем вы подвергали себя такому риску. И вот результат налицо. Даже если коммунисты придут к власти, вы все равно не дождетесь от них добра — они заберут ваше предприятие, — рассуждал один из агентов.

— Объяснить это трудно. Все так сложно и одновременно просто.

Мария Молдованова огляделась. Какое-то мгновение они остались одни. Он сунул ей в руку записку.

Никто не понял, почему вдруг девушка стала веселее. Найдется тот, кто будет открывать окно…

Доктор Пеев шифровал текст, предложенный полицией. Рисковать бессмысленно не хотел и поэтому ошибок не делал. Они нашли все, что их интересовало.

Он не понимал: капитулировал Эмил или отвечает игрой на контригру. Пока предполагать что-либо рано.

Доктор не знал, что Эмил, передавая в Москву первую полицейскую радиограмму, в присутствии трех полицейских телеграфистов отстучал между цифрами правильного текста и сигнал тревоги.

Произошло это 18 апреля. В Дирекции полиции тем временем спорили, какие сообщения посылать в Москву.

Каждый день Эмил передавал данные, продиктованные агентами, однако из Москвы не поступало никаких распоряжений. В полиции бесились. Никому и в голову не приходило, что их могли обмануть. Было решено продолжать игру до победного конца.

Пасха 25 апреля 1943 года.

Священнослужители превратили языческий праздник весеннего возрождения жизни в удачно придуманный день воскресения. И жаждущий свободы бедняк принял это Христово «чудо» за осуществление своих мечтаний.

Вечером с 22 по 22.30 Эмил провел очередную передачу в Москву под диктовку агентов.

Он молча смотрел на Белину. Она больше всех остальных понимала его. Агенты, тронутые его «послушанием», расположились в гостиной. В первый день пасхи они оставили их ужинать наедине. До сих пор один из них дежурил даже в спальне.

Белина открыла кран, чтобы шумела льющаяся вода. Радио работало. Целлеровский, «Продавец птиц», забавлял агентов. Сейчас самое время. Эмил вытащил доску из-под кровати в кухне. Молча поцеловал жену. Посмотрел на нее. Надо спешить. Побег обдуман так, что ответственность будут нести только он и агенты.

Эмил положил доску одним концом на перила балкона, а другим — на лестничное окно, предварительно открытое Белиной. Под ним — пять этажей. Ничего, Эмил прошел по доске два метра над зияющей под ним пропастью, и в тот же миг Белина положила доску на прежнее место, закрыла кран и вернулась в спальню.

Эмил сбежал по ступенькам. Остановился на тротуаре. Осмотрелся и тяжело вздохнул. Москва не скоро услышит «Пар». Но потом снова прозвучат знакомые позывные.

Эмил заторопился. Обернулся. Окно на кухне светилось — никто не опустил штору светомаскировки. «Поздно, господа», — подумал он.

Сердце у Эмила сжималось: Белина осталась в руках врагов. Она была снохой Николы Попова, супругой Эмила Попова, а это значило очень многое.

Эмил бежал. Ему надо было скрыться, чтобы выжить, чтобы снова бороться в рядах бойцов Красной Армии.

Эмил дважды останавливался, чтобы перевести дух. Большая потеря крови и нервное напряжение давали о себе знать.

Белина осталась в руках рассвирепевших полицейских. Он не имел права рисковать ее жизнью, но и она не имела права рисковать им. Эмилу самопожертвование Белины еще раз доказывало, что она любит его даже сильнее, чем прежде.

Эмил знал, куда шел. Знал, что будет делать.

Для него София стала негостеприимной. И все же этот затемненный безлюдный город найдет в себе силы, чтобы помочь ему спастись.

Не ради самого себя! Не ради Эмила Попова! Нет! Ведь он же сумел найти в себе силы, чтобы пытаться покончить с собой. Смог бы и спокойно дождаться расстрела.

В жизни человека бывают минуты, когда ему приходится ответить на страшные вопросы: действительно ли он человек? Правильный ли путь он выбрал? Может ли он пожертвовать своей жизнью? Сыновней любовью? Эмил быстро шел по темной стороне улицы. Запахивал сильнее свое летнее пальто, ощупывал карман, где должен был бы находиться пистолет. Он мог вернуться к себе домой и сказать:

— Господа, я поколебался. Я в вашем распоряжении.

Они обрадуются. Решат, что раз он отступил… а они ждут от нею отступничества… и потребуют, чтобы он стал предателем.

Но не слишком ли много они хотят? Поймут ли советские товарищи его сообщение о провале? Он не помнил, чтобы передавал когда-нибудь с такой скоростью. Видимо, он отстукивал больше ста восьмидесяти знаков в минуту. Он хотел бы быть уверенным, что его передачи не помогли полиции. А все остальное — ерунда.

Нет ровных дорог. Покоя не дают воспоминания. Белина улыбается. Он ясно видит ее лицо. Ямочку на щеке. Куда она ходила? Да, они договорились встретиться в шесть, а она опоздала на минуту и раскраснелась от спешки. Нет, это кружева на подушке. Она спит, а он смотрит то на ребенка, то на нее. Хорошо. Хорошо, пусть спят. Он остановился. Ему показалось, что кто-то идет за ним. Прислушался. Тишина. В висках стучит. Перед глазами желтые и синие круги. Руки инстинктивно сжимаются в кулаки.

Эмил был несчастен: ведь он оставил дом, жену, ребенка. Он смертник, заклейменный врагом. Кто мог бы позавидовать ему? Но придет время, люди поймут, что они завидуют ему. Он вынесет все страдания и скажет: «Я снова воюю». За одно мгновение возможности бороться он готов вытерпеть все.

Эмил остановился. Свернул в улочку. Одно сражение кончилось. Начиналось второе.

При обыске у Пеева полиции все же удалось обнаружить шифр. Но очевидно, Эмила арестовали до этого. Не менее очевидным было и то, что тот ничего не выдал. Об этом Пеев мог судить по вопросам Антона Козарова — человека, который решал судьбы людей в царстве. Он не мог молчать, но ему хотелось хотя бы на сутки задержать полное раскрытие шифра. Надеялся, что до тех пор товарищи, которые могут попасть в руки Гешева, все же узнают о неожиданном провале.

Потом появился Кочо Стоянов. Пеев помнил его еще подпоручиком. Должно быть, у каждого человека в характере есть что-то такое, что остается неизменным на протяжении всей его жизни. Кочо заявился при всех регалиях своего генеральского чина и даже при сабле. Подпоручик дожил до того времени, когда смог лично убедиться в том, что царский палач в форме — поистине доходная должность. И не имело ровно никакого значения то, что самый могущественный генерал в царстве, войдя в следственную камеру и расположившись там, не смел даже взглянуть на арестованного.

— Ваше имя — Александр Пеев, доктор права? — спросил генерал. У него были основания требовать еще одного подтверждения. Он понимал, что голодные, босые могли претендовать на что-то, но что общего может быть с большевиками у этого человека при столь высоком положении в обществе?

— Да, господин генерал. Доктор Александр Пеев.

Генерал вздрогнул. Взгляд подследственного словно приковывал его к себе. Генерал обернулся и пристально посмотрел на Пеева. Потом вдруг покачнулся и… замахнулся.

Первый удар пришелся арестованному в подбородок. Доктор выпрямился, вытер губы и попытался улыбнуться.

— Кочо, я знаю тебя, хорошего генерала из тебя не получится. Вот палач — да. Знаю, знаю… Сейчас ты начнешь это доказывать.

Генерал развел руки.

— Только перчатку о тебя испачкал! — Он подошел к арестованному и кончиком ножен сабли притиснул его к стене. — Пока я не собираюсь пускать из тебя кровь.

Такие люди, как Кочо Стоянов, обычно приводят человека в изумление. Он весь дрожал и, кажется, это было его естественным состоянием в присутствии арестованных. Но почему? Проанализировать психику человека, способного на массовые убийства, невозможно. Интересно, что ему снится по ночам? А Пееву стало известно, что Кочо убивает и детей.

— Пеев, тщательно все обдумай и главное — оцени свои шансы. Садись, говорю тебе!

— Благодарю вас, господин генерал. — И Пеев без сил опустился на стул рядом с письменным столом, покрытым газетой, которая вся была в чернильных кляксах.

— Ты юрист. И потому знаешь, что согласно параграфам Закона о защите государства ты заслуживаешь смертный приговор. И если какой-нибудь умник в суде попытается приговорить тебя к пожизненной каторге, то это произойдет или по моему приказу, или по приказу его величества.

— Допустим.

— Так вот. Сейчас ты отправишься к себе в камеру, а завтра в это же самое время я приду и ты ответишь мне всего лишь на один вопрос. Ответ должен быть таким: «Мне хочется жить, я готов на все». До свидания, Пеев!

Генерал быстро встал, толкнул ногой дверь и вышел. Прошла секунда, две, десять. В следственную камеру ворвались два молодчика. Они тотчас же сбили арестованного с ног.

— Ну, сейчас мы начнем…

Когда сознание вернулось к Пееву, он с удивлением отметил, что сидит на стуле. Напротив него стоял генерал Кочо Стоянов. Он надевал перчатки.

— Доктор, не советую тебе выкидывать подобные номера.

Уже не имела никакого смысла та игра, с помощью которой генерал ставил себе целью добиться от Пеева самого простого: сломить его выдержку. Пеев постепенно приходил в себя и, несмотря на боль, чувствовал прилив сил. Страх постепенно исчезал.

— Доктор, мне хочется поскорее узнать о твоем решении.

Около дверей стоял агент.

— Я хочу жить, господин генерал.

— Тогда говори, кто из генералов снабжал тебя сведениями.

— Сначала Лукаш, потом Михов, Даскалов, Стойчев, Марков…

Кочо Стоянов заорал во всю глотку:

— Агент! Вон из комнаты! — и, когда тот ушел, сел рядом с Пеевым. — И за это им платили русским золотом?

— Господин генерал, вы переоцениваете болгарских генералов. Заставить их рассказать что-либо не так уж трудно!

Кочо начал вертеть эфес своей сабли. Помолчав, сказал:

— Знаешь что, пожалуй, я выбью скамейку у тебя из-под ног, и ты повиснешь на веревке. А сейчас с тобой поговорят твои новые друзья. Интересно, какую вы, большевички, участь уготовили мне на тот случай, если вы дорветесь к власти?

— Как бы это поточнее выразиться… Одним словом, мне кажется, господин генерал, что лавина сметет все на своем пути.

— Какая лавина? Русская?

— Почему же русская? Наша измученная засухами голодная народная лавина. Вас хорошо знают в Новоселской околии. У тамошних людей отличная память. Они ничего не забывают и умеют расплачиваться.

Кочо ударил доктора по лицу.

— А теперь поговорим о деле. Скажи, каковы намерения русских в Болгарии. Что думает Москва о дворце, о его величестве, о сложившемся здесь положении?

— Господин генерал, Москва требовала от меня, чтобы я знал все. Однако я не хотел знать ничего такого, что не имело отношения к моей работе разведчика.

— Хорошее слово «разведчик», хорошее.

Кочо Стоянов встал:

— Доктор, сейчас одиннадцать часов вечера. В два часа я отправлюсь к еще одному «соловью». А до двух хочу, чтобы ты мне чирикал, — и постучал по грязному полу своей саблей.

Дверь со скрипом открылась, и в камеру вошли инспектор Любенов и полицейский по прозвищу Гармидол. Это был высокий смуглый человек с огромными ручищами. От него разило ракией[15]. В полиции его держали специально для того, чтобы он избивал людей до полусмерти.

— Развяжите ему язык!

Вскоре изо рта Пеева потекла кровь. Кочо Стоянов заорал:

— Хватит! Посадите его! Прислоните к стенке! Он нужен нам живой!

Доктор Пеев тяжело вздохнул. Выхода он не видел. Надежды на спасение тоже. Шла жестокая борьба.

— Генерал, а вы представляете себе, что будет, если я не выдержу и умру? Или выживу, но не заговорю?

— Ничего, заговоришь! Три месяца назад попался мне один партизан. Молчит, и все тут! «Ах так», — сказал я ему! Замахнулся саблей — и голова его отлетела на целых три метра. Потом мои молодцы насадили его голову на кол и пошли по селам.

— Верю, генерал. Убивать связанных людей вы умеете. Мне рассказывали, как в восемнадцатом году во Владае вы расстреляли семнадцать болгарских солдат.

Генерал в бешенстве заорал:

— Любенов! Возьмись за него! Гармидол!

Любомир Лулчев рассказал царю о самом значительном успехе Николы Гешева за последние десять лет. Лулчев очень осторожно подбирал выражения. Как никто другой во всем царстве, он знал, как влиять на настроения царя.

— Как вы думаете, Лулчев, это возможно, чтобы в Москве знали об этом Пееве? Я припоминаю его, но это уже другой вопрос. Этот господин знаком со всеми моими генералами и министрами. Возможно, чтобы Москва интересовалась моей особой?

— Да, ваше величество. И прежде всего верховное командование СССР.

Лулчев умышленно щекотал самолюбие государя: если бы он отрицал это, если бы отверг версию об интересе к нему со стороны советских руководителей, это косвенно означало бы: «Вы ничтожество для них, ваше величество, несмотря на то что у советских людей нет ни короны, ни титулов».

— Лулчев, этого Пеева не стоит расстреливать. Он может рассказать нам, готовили ли генералы заговор против меня. Или что-нибудь в этом роде.

Царя мучила какая-то мысль. Неужели Бекерле снова затевает игру с ним? Возможно, он действительно боится заговора.

— Лулчев, почему вы нашли нужным рассказать мне об этом докторе?

Ответ у советника был готов, но он все еще не решил, стоит ли рассказывать царю суть дела, объяснять, в чем ужас происшедшего. Ведь если Советы находят подход к генералитету, значит, дела в царстве идут плохо. По существу, советник хотел коснуться истинного положения дел в стране и подсказать выход. Кажется, настало время отобрать власть у военных. Отыскать болтуна и позера Багрянова, использовать его для видимости как бутафорию, а за его спиной дать Николе Гешеву власть и деньги.

— Ваше величество, в нашем фасаде кое-что следует изменить.

— Из-за Пеева пойти на перемены в кабинете министров?

— Не из-за него. Ни в коем случае не из-за него. Но случай с Пеевым замкнул круг, государь. Большевизация.

Лакей поставил на столик рюмки, бутылку мастики, закуски и бутылку коньяка для господина тайного советника. Лулчев обрадовался: за рюмкой государь сговорчивее.

— С большевиками можно покончить только с помощью сверхсильной руки. Сейчас Германия завязла в России, и у нее нет возможности заниматься новым противником. И если она хочет, чтобы мы и впредь оставались для нее полезными, пусть покажет в Берхтесгадене, что сердится на нас.

Царь махнул рукой и проговорил:

— Лулчев, ценю ваш ум. И все же меня беспокоит этот доктор. В этом деле наверняка замешаны многие. Я вызову Гешева. Костова — нет. Гешева. Антон Козаров чурбан. У меня нет приличных полицейских. Среди них много предателей и много ничтожеств.

Советник добился своей цеди: у государя усилился страх перед военным заговором.

На следующее утро Лулчев осведомился о новостях во дворце.

После того как он уехал, царь напился. А когда его привели в чувство, он объявил:

— У меня нет генералов!

Никто не знал, кто первый упомянул о том, что расшифрованные радиограммы Александра Пеева подсказали мысль о перевороте, готовящемся с помощью генералов главного штаба действующей армии, но слух разнесся по дворцовым кругам и достиг полиции, отдела разведки, министерств внутренних дел, иностранных дел и военного министерства.

Генерал Лукаш был выведен из строя на несколько дней. Он приходил в ужас от того положения, в которое попал. Начальник штаба армии, помощник царя и главнокомандующего, первый среди генералов, он хорошо понимал побуждения Александра Пеева. Был способен даже оправдать его. Ему вспомнилось то время, когда они, курсанты юнкерского училища, маршировали рядом, после занятий в классах посещали нелегальный марксистский кружок, часами просиживали над книжечками с невинными заглавиями, под обложками которых скрывались запрещенные коммунистические труды. Он вспоминал обо всем этом и оправдывал Пеева. Однако успокоения не находил. В сущности, только Лукаш мог объяснить деятельность доктора. Сознавая опасность, угрожающую ему лично, опасность раскрытий, которые могут сделать Гешев и германская разведка, он только кусал губы и ругался. Он первый позвонил Гешеву и предложил, чтобы тот подсказал Делиусу, что необходимо созвать совещание.

Антон Козаров, директор полиции и начальник Гешева, совсем растерялся. Он перелистывал расшифрованные радиограммы в Москву и, исподлобья поглядывая на Гешева, перечислял имена уличенных военных:

— К примеру, мы справимся с Никифоровым, как справились с Заимовым. Если понадобится, справимся и с генералом Марковым — командующим Фракийской армией. А если будет доказано, что Лукаш делал то же самое, что и генерал Никифоров? Не исключено, что и Говедаров замешан, и полковник запаса Евстатий Василев, и генерал Стойчев, и полковник Стефан Димитров. Что же это получается? Ужасно. Надо обязательно созвать совещание.

— Польза от такого рода совещаний известна, господин Козаров, — Гешев ухмыльнулся. — Я сам возьмусь за дело.

Совещание, на котором присутствовали министр иностранных дел, военный министр, министр юстиции и доктор Делиус, состоялось. На нем обсудили обстановку, создавшуюся после раскрытия группы «Боевого». Никакого решения не приняли. Все, однако, признали необходимым потребовать допроса арестованного Пеева на этом сборище.

Арестанта ввели. Он все еще держался на ногах, несмотря на зверские побои. Присутствовавшие знали его уже много лет. Чувствовалось, что Пеев — хозяин положения, а они будут допрашивать его, чтобы подавить в себе страх, чтобы найти возможность освободиться от подозрений, которые свалились на их головы. Гешев только ухмылялся. Как и Пеев, он видел всю смехотворность этого, так называемого коллективного допроса. И потому решил сразу рассеять возможные иллюзии, возникшие в связи с этим допросом:

— Господа, мы допрашиваем большевика большевистскими методами, коллективно… — и замолк.

В зале сразу же воцарилась тишина.

Пеев уловил хитрость полицейского. Остальных ему нечего было бояться. Эти клоуны, эти облеченные властью опереточные генералы способны только убивать. Они достаточно тупы, чтобы можно было хоть в чем-то сравнить их с Гешевым. Да, с Гешевым. Именно здесь доктор понял, что в дальнейшем ему придется вести поединок с Гешевым или с людьми, которых он выставит вместо себя.

— Гешев, может, нам не стоит допрашивать его? — спросил Козаров.

Арестованный понял еще одно: директор полиции просил совета у своего подчиненного.

— Как прикажут господа министры.

Делиус поднялся со своего места и проговорил:

— Господа, у меня разговор с Берлином. Прошу извинить. Благодарю за доверие, господа! — и, поклонившись всем, обменялся взглядом с Гешевым. Он понял, что полицейский сразу же исключил всех присутствующих, а следовательно, и их ведомства, из игры с арестованным советским разведчиком. Заслуга раскрытия группы разведчиков принадлежала Гешеву.

Гешев исподлобья посматривал на арестованного.

— Уведите его! — приказал он.

Михов, глядя вслед Пееву, со вздохом произнес:

— Ведь он же мог стать министром, наш Сашо, а вот взял да и свалил нам на голову такую заботу.

Лукаш выругался.

Министр юстиции проговорил, не поднимая глаз:

— Таких надо сжигать живьем, господа! Живьем!

Совещание, в сущности, закончилось. Все понимали, что оно оказалось бессмысленным, безрезультатным. Нити многих истин и многих тайн все еще оставались в руках доктора Пеева. И хотя он арестован, в нем чувствуется какая-то невидимая сила. Все они беспомощны, и в действительности только один человек из присутствующих мог в какой-то степени противостоять доктору. Это был Гешев.

Антон Козаров пригласил высокопоставленных гостей к себе в кабинет на чашку кофе. Во время обыска в одной семье он обнаружил настоящий бразильский кофе, какого нет даже во дворце. Козаров, оставшись наедине с Гешевым, негромко выругался. Начальник отдела «А» тем временем звонил по телефону.

— Кого ищешь?

— Хочу вызвать Кочо Стоянова. Надо продолжить допрос доктора.

— Но почему, Кочо?

— Потому что Бекерле из всех наших генералов доверяет только ему…

Генерал Кочо Стоянов обычно приказывал солдатам связать его жертву и только тогда начинал лично избивать ее. Избивал до тех пор, пока не показывалась кровь. К доктору Пееву он не решался войти один, хотя и не хотел иметь свидетелей на допросе. Его мучил страх.

Несмотря на упорство Пеева, Делиус и люди его помощника Клейнхампеля расшифровали радиограммы. Перепечатанные на машинке, они уличали человека, чье имя заставляло Кочо Стоянова терять равновесие и недоумевать.

Генерал Никифор Никифоров — начальник военно-судебного отдела военного министерства, член высшего военного совета, консультант военного министра по военно-юридическим вопросам на заседаниях совета короны.

Доктор Пеев сидел напротив Кочо Стоянова и пытался угадать цель нового допроса. По всей вероятности, присутствие полковника Костова, шефа отдела разведки, а также Гешева не случайно. Возможно, все только сейчас и начнется. Расшифрованные радиограммы возбудят множество вопросов, выдадут полиции многие тайны.

Допрос начался сразу. На этот раз без побоев. Гешев положил на стол лист бумаги, ручку и чернильницу и сказал:

— Ну, доктор, пиши, кто тебе давал сведения. Что им обещала Москва в том случае, если большевики завладеют Болгарией? Сибирь или Дальний Восток вместе с званиями маршалов и другими чинами? — съязвил Кочо Стоянов.

— Господа, все, что я знал, я написал!

Гешев взял бумагу обратно и бросил.

— Тогда начнем лечить тебя от упрямства.

Пеев закрыл глаза. И в тот же миг следственная комната стала адом. Били его Кочо и один агент. Какой-то немец стоял у двери и ел бутерброд. Заместитель Делиуса? Возможно, так.

Через час Кочо и Костов, склонившись над доктором, расспрашивали его о чем-то. Пееву казалось, что голоса их доносятся откуда-то издалека.

— Кто из генералов информировал тебя?

Перед взором доктора предстал улыбающийся и мечтательный Никифоров. Потом появился болтливый Лукаш и этот зверь Михов. Никифоров — боевой товарищ. А остальные? Пусть сами думают, как им расплачиваться. И он прошептал:

— Даскалов и Лукаш…

— А Никифоров? — заорал кто-то.

— Как и все остальные…

— Почему у него есть псевдоним?

— Господа, для полиции неудобно задавать такие примитивные вопросы.

Он обрадовался, что они пришли в замешательство. Только побоями они могли ответить на его вызов. Но страдания давали уже обратный эффект тому, чего ждали пытавшие его.

— Другими словами, — отдавался эхом вопрос Костова, — Никифоров твой заместитель?

— Разумеется, в том смысле, в котором и Даскалов мог быть моим заместителем.

Костов подошел к немцу, и они усадили Пеева на стул.

— Господин доктор, Клейнхампель предлагает заключить добровольное соглашение, — объявил Костов, потирая руки. — Или вы сделаете должные признания, или на трое суток мы отдадим вас его молодцам.

— Они не убивают, доктор! — вмешался Гешев. — А потом я поработаю с вами. Единственный вопрос: — Что представляет собой Никифоров?

— То же, что и Русев, Михов, Даскалов.

Немец подал знак — и двое агентов потащили доктора к столу с электроаппаратурой.

Солнце еще не взошло. Впрочем, оно появлялось в камере только после десяти часов, задерживалось на минуту-две в верхнем углу стены, испещренной надписями и именами, и снова исчезало. Оно светило на воле. Возможно, ему было просто-напросто неудобно заглядывать сюда, в преисподнюю.

Полицейский поднял доктора с постели. Отвел его умыться. Велел привести себя в порядок. Для этого дал кусок расчески и мыло. Вместо полотенца протянул газету. Пееву удалось прочесть на первой странице:

Хорошо! Это хорошо! Тайное оружие? Его у них нет. У них нет никакого оружия, кроме дубинок, топора и автоматов. Они проиграли войну. Полицейский повел его, но не на допрос в камеру со специальным оборудованием для пыток, а куда-то в другое место.

Доктор увидел знакомых полицейских. Они стояли перед ним по стойке «смирно», когда он защищал дела в судебной палате. Потом прошли по незнакомому коридору. Из него попали в другой, по которому его провели в первый вечер к Антону Козарову.

В кабинете директора полиции возле окна сидел генерал Михов. Какой-то подполковник охранял особу генерала.

— Подполковник, выйдите! — приказал Михов и, убедившись, что остался с арестантом наедине, указал ему на кресло напротив себя. — Садись, доктор.

Пеев подчинился. Ему наверняка пришлось перебороть в себе желание повернуться и выйти. Но это означало бы пожелать добровольно спуститься в камеру пыток. Доктор не отказался и от предложенной ему сигареты. Дымок сигареты вызвал головокружение, и по изнывающему от боли телу разлилась приятная слабость. Он знал, что Михов пришел не из любопытства. Значит, напряжение растет. Значит, надо ждать новых ночных встреч с «молодчиками» Гешева, Костова, Делиуса.

— Пеев, мы старые знакомые. Не стану спрашивать, зачем ты заварил эту кашу, именно ты, один из самых уважаемых юристов в Софии.

— Не имеет смысла.

— Знаю. Я пришел в связи с Никифоровым. Если ты джентльмен, ты откажешься от занятой тобой позиции. Я не прошу, чтобы ты стал предателем. Никифоров раскрыт, арестован и сам во всем признался. Скажи, вы готовили переворот? С кем из генералов?

— Михов, переворот уже имел место в Пирине, когда там появился первый вооруженный партизан. Сталинград предрешил исход войны. В таком случае зачем переворот, да еще с помощью генералов?

— Ты только не увертывайся! Спрашиваю: кто кроме Никифорова?

— Никифоров замешан в моих делах ровно столько же, сколько и вы, Михов!

Генерал вскочил:

— Хочешь запятнать всех?

— Нет. Я выражаюсь предельно ясно. Моя работа начиналась и заканчивалась тем, что я информировал Москву о немцах в Болгарии.

— Пеев! Ты живым отсюда не выйдешь!

— Допускаю.

— Иди, но имей в виду, во всем будешь виноват сам.

Пеев улыбнулся: Михов был достаточно туп и не понял, что выдал страхи всех власть имущих.

Они боятся переворота. Значит, не доверяют уже и армии. Боятся движения Сопротивления. Значит, признают силу вооруженной армии партии. Ищут выхода. Это уже что-то новое.

Жаль Никифорова. Он мог бы продолжать бороться. Если они раскрыли и этого генерала, если доказали, что он боец на фронте борьбы против гитлеровской Германии, им нечего завидовать.

Михов стал нервно ходить по комнате.

— Пеев, мы ликвидируем вас, большевиков. До свидания. Ты чересчур туп. Я явился собственной персоной засвидетельствовать тебе свое уважение, а ты…

— Михов, сдается мне, что ты окажешься на моем месте, но никто не будет уважать тебя и никто не станет играть с тобой в доброжелательство. Суд будет суровым.

Генерал с насмешкой посмотрел на него:

— Терплю, выслушиваю тебя, как видишь.

— Но ради чего, Михов?

Генерал хлопнул дверью.

Елизавета Пеева находилась в камере номер двадцать девять. Кончилось то время, когда ее держали под домашним арестом. Теперь господин Никола Гешев хотел показать свою изобретательность супруге самого опасного врага царя. По его распоряжению арестованная получала хлеб и воду с большим опозданием. Гешев давал ей возможность слышать, как пытают незнакомых ей людей, и старательно скрывал от нее, что и ее мужа пытают. Он объяснял своему поминальному шефу Антону Козарову:

— Но она же мне не нужна. Не нужна. Убежден, что и она замешана, но косвенно. Хочу расстроить ей нервы на всю жизнь.

Козаров все же никак не мог понять, почему Гешев относится к ней не так, как к остальным.

— Шеф, она выйдет отсюда с переломанными костями, но побои только озлобят ее. Мы оставим это напоследок. Сейчас я хочу потихонечку выматывать ей душу. Для меня самое большое удовольствие, когда люди превращаются в пластилин, в студень. Вот тогда я ее и выпущу. И даже сто приговоров покажутся ей пустяком.

Гешев приводил ее на допрос всегда в конце какого-нибудь другого допроса. Елизавета «случайно» заставала в камере пыток последние мгновения драмы, когда агенты выносили оттуда обезображенных мужчин и женщин, а полицейские с ведрами воды отмывали следы крови на полу. Гешев всегда приводил ее на допрос, когда в камере предварительного следствия находился кто-нибудь из «более голосистых», как он любил выражаться.

— Прошу! — говорил он и подавал Елизавете стул и очень радовался, если на спинке оставались следы крови.

Однажды Елизавета заметила чью-то кровь на своих руках: она прикоснулась к столу. Побледнев, она сползла со стула, но ее подхватили и плеснули в лицо холодной водой.

Елизавета очень хорошо помнила, сколько раз их посещали советские товарищи, но на каждом допросе повторяла, что таких посещений было всего пять. Пять официальных посещений. На них присутствовали такие люди, как Говедаров. Она описывала внешность «опасных» гостей, пересказывала безобидные разговоры, которые они вели.

Гешев про себя решил, что он не пошел бы в дом к подчиненному, чтобы не подвергать его опасности. И все же Гешева раздражала ее откровенность: именно этим Пеева заставит его выпустить ее на свободу. Он не смог бы собрать обвинительные материалы против супруги Пеева, обязанной быть любезной хозяйкой в присутствии гостей своего мужа. Гешев допускал, что ей известно многое, но что именно, никак не мог догадаться. А пытки явно не дали бы эффекта.

— Пеева, давай договоримся. Твой муж рассказывает все, что мы требуем от него. И тебя можем заставить, но я все жду, что ты сама заговоришь. Не образумишься — живой отсюда не выйдешь.

Отпуская ее, он приказывал полицейским всю дорогу толкать ее и бить, упоминать имена арестованных, говорить о пытках, а прежде чем запереть, спрашивать ее последнее желание.

Елизавета понимала, что с ней «церемонятся» только потому, что вытягивают душу из ее мужа. Ей казалось, что ему приходится выносить и ее страдания. А она ничем не могла ему помочь. Елизавета боялась ошибиться в чем-нибудь. Она не знала, что ее ждет — это, кажется, меньше всего беспокоило ее. Лишь бы сын был здоров. Только его оставили бы в покое.

Трое или четверо суток после ареста Елизавета провела как в кошмарном сне. Потом все стало на свои места. Страх сменился упорством. А теперь, если Никифорова действительно арестовали, она могла составить себе точное представление о происшедшем и до известной степени оценить масштабы провала. Сама она решила придерживаться версии, что не посвящена в тайны мужа. Решила поставить на одну ногу и представителей власти, и подследственных, как одинаково приятных гостей их семьи, чтобы сохранить хотя бы что-нибудь из тайн, известных и ей, и Александру. Ничего другого ей не оставалось. Расслабление могло бы дорого обойтись ей.

Елизавета перестала плакать. Мучительные часы одиночества словно сдавили ей сердце. Как-то она вспомнила о карловском Сучуруме — минеральном источнике, который, проходя через скалы, постепенно разъедал гранит. Так боязнь за Александра разъедала ее сердце и опустошала душу. У нее все еще не хватало сил разобраться до конца в том, почему к ее страданиям примешивалось что-то возвышающее ее, какая-то гордость. Должно быть, только сейчас у нее появилась возможность по-настоящему оценить огромное дело мужа во всем его величии.

Над затемненным городом неслись свинцовые облака. Дул порывистый ветер. Холодные капли дождя хлестали Марию Молдованову по лицу. Уже пятую ночь девушка стояла до полуночи на Орханийском шоссе, в двухстах шагах от конечной остановки трамвая номер три в Подуяне. Эмил должен бежать. Он непременно убежит. Она убеждена в том. Ее только беспокоила судьба Белины. Полиция обрушит на нее всю свою злобу. Возможно, именно из-за нее Эмил никак не решится вырваться от них. И все же он должен бежать. Ведь он так нужен товарищу Эмилу Маркову.

Трамваи стали ходить совсем редко. Время от времени проносились полицейские машины. В одиннадцать пятнадцать показалась колонна машин: впереди машина командира, за ней три грузовика с жандармами. Она видела, как утром они направлялись в Новоселци. Жандармы орали, пели, свистели. Мария спряталась, чтобы не заметили ее. Утром они снова дико орали. Она с ужасом смотрела на эту орду. Какой-то человек без плаща перешел мост через Перловскую реку. Он шел быстро, слегка наклонившись вперед — из-за встречного ветра трудно было идти.

Мария замерла. Сердце бешено забилось. Эмил! Убежал! Ее охватила радость. Спасен!

Мария пошла ему навстречу, взяла его под руку. Его судьба казалась ей нелепой: отличный техник и радист, скрытный и необщительный человек, и за всем этим, в сущности, скрывалась болезненная чувствительность и неприметный посторонним революционный альтруизм. Она знала его стремления. Эмил мог стать лучшим радиоинженером, и он стал бы им. А он теперь шагал рядом с ней, переживая за Белину, и не просто переходил на нелегальное положение; Эмил полностью перестраивался в связи с переходом на новую работу. Он мог стать великолепным преподавателем по прикладной радиотехнике.

…Улица Церковная. Перегороженный двор. Через него надо пройти во второй двор, затем в третий. Дом номер десять.

Дом погружен в темноту. Дверь оставлена незапертой. В одной из комнат послышался какой-то шум. Кто-то чиркнул спичкой, чтобы зажечь свечу. И вот в дверях показался Манол Божилов, рабочий из «Эльфы», которого Эмил почему-то не очень ценил.

— Наконец-то! — сказал Манол.

Эмил сел на стул. Закрыл глаза. Теперь он обязан жить только задачами борьбы с реакцией, во всяком случае в ближайшее время у него нет права отвлекаться от того, что будет составлять жизнь его как революционера, находящегося на нелегальном положении.

— Дайте на вас посмотреть, — проговорил Манол и сел у окна. Мария — напротив него.

— Обстановка ясна, как никогда, — сказал Эмил. — Завтра вечером должен прийти Бончо Белинский и вы оба. Надо уточнить некоторые вопросы.

Молдованова кивнула. Все это время она не сводила с него глаз. Он показался ей очень бледным, похудевшим. Она любила какого-то нереального человека, как две капли воды похожего на Эмила. Тот же голос. Та же внешность. Душевность. Существующий только в ее воображении смотрел на нее глазами Эмила. Как жестока судьба! А если бы можно было все переменить! Если потребуется встать под дула винтовок карательного взвода вместо Эмила, она встанет. Причем добровольно.

Мария была счастлива: Эмил свободен, полиция уже не властна над ним. И этого было достаточно.

Эмил смотрел ей в глаза. Казалось, он улавливал ее мысли. Ему хотелось сказать ей, что на всем земном шаре нет человека, достойного ее. А из-за него она только волнуется. Но не он виноват в этом. Он пытается снова стать воином, чего бы это ни стоило.

Мария протянула руку:

— Спокойной ночи!

Манол объяснял что-то и, как ей показалось, успокаивал только самого себя.

— Сегодня, завтра и послезавтра можешь не беспокоиться; хозяева будут в деревне. Завтра ночью попытаемся найти другое место.

Эмил остался один. Он стоял у окна и смотрел, пока Мария и Манол не скрылись из виду…

Обрадованный Белинский пришел к Эмилу. Его удачный побег он считал настоящей победой. Манол нервничал. Молдованова была какой-то рассеянной. Все четверо расположились на кухне.

Каждый уже знал свои задачи: Манол найдет квартиру, Бончо вместе с Марусей, сестрой Эмила, обеспечит удостоверение личности и пропуск, а Молдованова спрячет радиостанцию и мины в другом месте — подвал «Эльфы» все же ненадежный тайник.

Эмил выглядел уже лучше. Он побрился, выгладил костюм, выстирал рубашку. Стал спокойнее. Когда смотрел на Марию, выражение его глаз менялось, и девушка чувствовала это.

Следующей ночью Манол пришел один. Принес немного хлеба и брынзы. Идя на новую квартиру, Эмил перекусил. Впервые в жизни он испытывал смутное недоверие к человеку, который в данный момент являлся единственным его помощником. Его раздражала чрезмерная осторожность Манола, с трудом скрываемый страх перед всемогущей полицией. Впервые в жизни ему не хотелось благодарить человека, добровольно вызвавшегося помочь ему. Неизвестно почему овладевший Манолом страх казался ему скрытой угрозой, которая со временем дорого обойдется ему.

На улице Селимица в доме номер десять жил один из двоюродных братьев Манола. Эмил устроился у него временно, а прожил пятнадцать дней. Ночевал он на чердаке дощатого барака. Накрывался двумя старыми домоткаными половиками. На день Эмил переходил в другой барак. Читал. А что еще ему оставалось делать? Он должен был связаться с Эмилом Марковым, получить документы, узнать задачи, которые возложат на него товарищи. Он знал от Марии, что о его побеге товарищи осведомлены. Эмил решил, что, если полиция доберется до него и пойдет по его следам, он уйдет в горы или же в Априлово. Там его спрячут родственники. Он тем временем попытается установить связь с тамошним партизанским отрядом.

Маруся, сестра Эмила, прислала ему свитер и плащ. Белинскому удалось разыскать кое-какую одежду в одном из шкафов «Эльфы», Мария отнесла ее к Манолу, а тот передал Эмилу вместе с небольшой суммой денег. Но удостоверение личности и пропуск все еще не удавалось выправить, связи не было, и бездействие все сильнее угнетало Эмила.

Последние два дня, проведенные в бараке, были тревожными: полиция рыскала по всему кварталу. Никому ничего не сказав, Эмил перебрался в барак с углем, принадлежавший Манолу. Манол сильно взволновался и стал убеждать его в том, что он «подожжет не только уголь, но и всех их».

Эмил отмалчивался. Он начал понимать настроение Манола. Надо было принять какие-то меры, выбраться из его дома — он не мог представить себе этого человека в полиции. Ведь он заговорит еще до первой пощечины. И если он все же оставался у него, то только потому, что иного выхода у него не было. И может быть, именно поэтому он сообщил Манолу, что не хочет больше искать связи с Эмилом Марковым, чтобы не потащить за собой хвост полицейских.

Витоша![16]

Он увидел ее всю освещенную солнцем, молодую и словно улыбающуюся. Как же он не заметил до сих пор эту красавицу! Да, он уйдет туда, высоко в горы. Подальше отсюда. И поживет там какое-то время, пока не получит новых распоряжений.

Эмил принял решение спокойно, убежденный в том, что поступает правильно. Так он устранял опасность того, что его найдут. Ведь он только усложнит положение укрывавших его людей. Упустит все свои возможности. В горах же он будет неуязвим. Даже если устроят облаву в горах, леса и кустарники помогут ему укрыться. Он сможет переходить с вершины на вершину, из одного леса в другой. Одним словом, будет принимать все меры предосторожности. Кроме всего прочего Витоша — зона спокойствия. Там нет партизан, и поэтому полицейские редко показываются там. До города оттуда рукой подать. Если его вызовут, он тут же явится.

Манол встретил это сообщение почти с радостью. Он объяснял свои страхи опасениями, что родители его, наткнувшись в бараке для угля на незнакомого человека, могут поднять шум и вызвать полицию. На самом же деле родители Манола знали о существовании этого человека…

Девять часов вечера. Двадцатое мая. Манол нес сумку с двумя батонами, кое-какой едой и одеялом. Эмил тоже нес продукты.

Шли медленно. Эмил быстро уставал, и поэтому они останавливались через каждые пятьсот — шестьсот шагов. В темноте идти было трудно. Дул холодный ветер. Только цокот копыт конных патрулей напоминал, что где-то внизу живет эта полумертвая, оккупированная, блокированная столица.

Они выбрали, вероятно, самый легкий путь на Витошу. До Драгалевцев шли больше двух часов, потому что Эмил задыхался и приходилось пережидать минуту-две. Молчали. Никто не хотел выдавать своего волнения. Один считал, что «спасается» от опасности, а другой старался держаться на расстоянии от своего ненадежного помощника. Наверное, теперь Манол наконец успокоится. Эмил думал о своих близких, а Манол старался отогнать страх. Наверное, он уже не находил покоя. Замирая, прислушивался, ожидая на каждом шагу засады, хотя знал, что вне Софии полиция не устраивает засад. Даже в районе Драгалевцев. Они миновали село в половине двенадцатого. Пошли по тропинке к Коминам. Эмил стал останавливаться еще чаще. Садился молча и жадно глотал ледяной воздух. Потом шептал:

— Давай еще сотню шагов.

Стало светать, когда они добрались до Коминов. Подошли с восточной стороны.

Кругом — горы. Простор. Отсюда все как на ладони. Дороги ведут к вершинам, а тропинки — влево и вправо. Перевал с его лугами после долгой зимы еще был бледно-зеленым. Тишина. Птиц еще не слышно. Роса кажется серебристой, а над травой стелется туман. Горы, вы должны быть гостеприимными! Они соорудили из гибких ветвей шалаш на самом склоне оврага. Набросали на землю сосновые ветки, а сверху положили сухой папоротник и прошлогоднее сено. В результате получилась удобная постель. Ты всегда должна быть гостеприимной, старая, прекрасная Витоша! Ты должна укрыть человека, у которого нет никакой вины перед миром, который несет миру радость.

Манол остался доволен. Он рассматривал временное жилище Эмила и улыбался:

— Ай да мы!

— Да, — проговорил Эмил. — Прямо царский шалаш. Или нет — место для успокоения нервов. Послушай, тебе надо взять себя в руки. Не нравишься ты мне. Ничего нет хуже твоей бесхарактерности. Если хочешь знать, самое опасное — это страх перед полицией. Но не так страшен черт, как его малюют!

Манол только пожимал плечами. Он останется в стороне. Какое ему дело до того, что, если сжать сердце в кулак, можно выдержать и пытки?

— Постараюсь успокоиться, — согласился Манол. — Буду приходить, как договорились. Всем буду говорить, что тебя нет, что я потерял связь с тобой. Так что не волнуйся, никто не выдаст тебя.

Эмил молчаливо соглашался: у него не было выбора. Но где-то в глубине души он больше не рассчитывал на Манола. Он бы отстранил его, если бы нашел более надежного человека. Но появление в горах одинокой женщины уже само по себе показалось бы подозрительным.

Он долго следил за мелькавшей меж кустов сгорбленной фигуркой Манола. Наконец она исчезла в овраге. Эмил вернулся к шалашу. Сел перед ним, обхватив руками колени. Он знал, что согласно всем правилам конспирации надо находиться в стороне от шалаша в дневные часы. И все же ему не хотелось удаляться от шалаша. Так приятно закрыть глаза и задуматься.

Эмил почувствовал себя очень одиноким, оторванным от мира. Опасаясь дождей, он часами достраивал свое жилище. У него кружилась голова — в связи с переменой погоды. Эмил выкопал яму для костра, причем с таким расчетом, чтобы дым от огня сразу же терялся в кустах. Он слышал, что огонь в горах виден издалека, а без костра он не согрелся бы. Эмил нашел пень от срубленной в прошлом году сосны и настрогал лучины; в дождливое время только сосновая лучина могла разжечь мокрые щепки.

Потом Эмил стал изучать местность. Ведь в любой момент могли появиться полицейские.

Он прихватил с собой пять-шесть старых номеров газет «Утро» и «Зора». Без конца перечитывал их.

Это возвращало его к последним событиям, рассказанным тенденциозно. Эмил мог еще раз увериться в том, что оценки этих событий доктором Пеевым абсолютно точны. Назревал момент окончательной расплаты с фашизмом. В то же время усиливалось отчаянное сопротивление фашистов. Стремление удержаться любой ценой.

Эмил знал, что это за цена. Он уже расплачивался собственной кровью, кровью близких за отчаянные усилия властей вырвать инициативу из рук людей доброй воли и снова вернуть себе уверенность в победе. Ему опять приходится расплачиваться ценой новых десятикратных усилий за страстное желание не отставать, не оставаться изолированным, не терять связи с борцами за свободу. Что он может сейчас противопоставить полиции? Свою волю. Но стоит ли обыкновенная человеческая воля больше, чем десятки, сотни автоматов полиции? Стоит.

У Эмила начинался приступ кашля. Ему был знаком этот кашель. Он всегда появлялся в тот момент, когда новые каверны разрывали легкие на части. Потрогал щеки — они пылали. А воздух? Воздух, напоенный сосновой хвоей? Он мог только замедлить процесс разрушения.

Хлеб стал черствым и безвкусным. Брынза закаменела. Бончо Белинский раздобыл у одного студента немного сала. Оно-то и спасало Эмила. Он нашел молодую крапиву. Ведь она обладает чудодейственными свойствами, может заменить множество лекарств! Эмил вначале даже не догадывался, что стремление укрепить здоровье, по существу, помогало ему преодолеть нервное и душевное потрясение, вызванное арестом и бегством из дома.

Дни тянулись мучительно медленно. По ночам было очень холодно. Погода то и дело менялась: то пекло солнце, то облака заволакивали небо. Часто шел дождь. Мелкий, холодный дождь. Здесь, на высоте более тысячи семисот метров выше уровня моря, погода напоминала начало марта на равнине. Начался период туманов. То шел снег, то появлялось солнце.

Южный ветер понес ледяные массы воздуха вниз, к городу. Эмил сидел в своем шалаше, зарывшись в сухом папоротнике, и все равно мерз. Время от времени выходил из шалаша согреться у костра. Потом возвращался в надежде уснуть. Наступала его третья ночь в горах. Звездная, лунная ночь. Как бы ему хотелось услышать знакомые позывные далекой радиостанции. Голос Москвы! Если Манол придет, он попросит его перенести сюда части радиостанции. И аккумулятор из мастерской.

Эмил старался успокоиться. Доктор Пеев в Дирекции полиции. А это означало… Эмил знал, что это означало и закрывал глаза.

Он перехитрил Гешева! Теперь в полиции уверены, что в скором времени вновь появится радиостанция. Полицию снова залихорадит. Это неплохо: пусть озираются, пусть подслушивают. А радиостанция все равно будет. Будет!

Его разбудил гул самолетов.

Он сразу же вскочил, вышел из шалаша, укутавшись в одеяло. Самолеты звеньями пролетали с юго-запада на северо-восток над самой горой.

Над Софией зажглись ослепительно белым фосфорным блеском какие-то звезды. Они медленно опускались к домикам-игрушкам. Звезды на парашютах! Белые шары света постепенно желтели и рассыпались тысячами искр. Вместо них появлялись все новые и новые. И вдруг эту феерию разорвали огромные красные языки пламени, потянувшиеся к самому небу. Потом буквально на какой-то миг воцарилась мертвая тишина. И сразу же в ушах отдалось тяжелое уханье взрывов. Земля задрожала. Клубы дыма заволокли белые звезды на парашютах. А из-за Витоши появлялись все новые и новые эскадрильи самолетов. Залаяли зенитные орудия. Внезапно по небу потянулись щупальца прожекторов. Тишина. Снова гул самолетов и грохот орудий. Временами казалось, что началось извержение вулкана. К звездам поднимались столбы кроваво-красного дыма, темнеющего при встрече с парашютами и тающего где-то очень высоко над городом.

Сколько длилось все это? Часы или минуты? Эмил смотрел на часы и ничего не понимал. Внизу полыхали пожары. Далеко на севере еще слышалось гудение моторов. Потом все стихло.

Эмилу казалось, что бомбы падали ему на голову. Беспомощность и ужас, вызванные грохотом и ярким светом, леденили сердце. Разум отказывался воспринимать то, что видели глаза.

Эмил закрывал глаза и до боли ясно видел бегущих обезумевших людей — мужчин и женщин, оглохших и ослепших детей. Люди среди развалин и стен огня, среди горящих домов и огненных рек, среди обваливающихся крыш и домов. Эмил видел Коле, Марусю, Белину. Может быть, надо спуститься вниз? Но чем он мог помочь? Ничем.

Нет ни часов, ни минут. Нет времени, отсчитываемого стрелками на часах. Есть только ночь и прошлое. Есть только боль в сердце. И мысль, возвращающаяся к дням, которые канули в вечность. Впрочем, он никогда не чувствовал себя свободным: быть профессиональным революционером означает очень многое. Свобода требует от тех, кто борется за нее, сильнейшего напряжения.

Маруся…

Он видел ее маленькой девочкой с огромными глазами. Она смотрела в корзину со свинцовыми литерами, к которой ее маленькие пальчики находили «ее» букву «М». Корзина принадлежала Димитру Теохарову. Он действительно считал ее своей партийной типографией. К тому времени Марусе исполнилось восемь лет. Когда же она нашла свою букву «М»? Он напрягал память. Как долго у них в доме работала подпольная типография? Марусе уже исполнилось восемнадцать лет, и она теперь разносила отпечатанные нелегальные материалы. Он увидел ее в тяжелые годы: туберкулез уже проник к ним в дом. Несмотря ни на что, она сохранила твердость.

«Сначала сестра, потом мама, потом и я. Но у меня вроде прошло. Я сказал себе: «Только не от туберкулеза. Не хочу умирать от туберкулеза…» Он должен воевать! Он должен отомстить за маму, за маленькую сестренку, которая из-за нищеты ушла из жизни.

Перед мысленным взором Эмила предстал отец. Еще молодой. В доме у них собрания. В тырновском квартале тоже собрания.

Гешев теперь наверняка арестовал старика. Он беспощаден. Нет, он просто верен себе. И такое приходится испытывать на старости лет. Но Эмил не мог оставаться в руках Гешева. Ведь он знал так много. Отец наверняка понял, почему он совершил побег. Ему даже казалось, что отец сам предложил бы ему это, если бы у них появилась возможность поговорить с глазу на глаз.

Эмил разжег костер. Внизу полыхал пожар. Горела столица. А над ней — чистое звездное небо. Сердце у Эмила ныло. И все же не так-то легко сломить человека, нашедшего в себе силы сначала попытаться покончить жизнь самоубийством, а потом ускользнуть от полицейских агентов.

Эмил стал осматривать свои вещи. Ему казалось, что в горах ему придется пожить еще дней десять — пятнадцать. Все его вооружение — перочинный нож из Габрово. Свадебный подарок Ивана. Ах, этот Иван! Может быть, он поэт? Или мечтатель? Так или иначе у зятя поэтическое дарование было налицо. Иван работал круглосуточно, причем на самом опасном участке борьбы…

По веткам дерева, росшего над шалашом, бегала белка. Эмил, чтобы она не убежала, сидел неподвижно. Улыбался. А она мыла лапками мордочку.

Когда-то, лет восемь назад, Белина спросила Эмила, уж не из железа ли сделаны коммунисты. Ей хотелось хоть немного быть похожей на них. Теперь она в Дирекции полиции. Она вправе считать, что похожа на них.

Свекор казался ей стариком, ожившим из святого писания, по-библейски мудрым, человечным, как в сказках, верящим в торжество правды.

Еще когда он познакомился с Белиной…

Эмил все еще считал, что поступил тогда как молокосос, как мальчишка. Тридцать четвертый год. Он стоял и смотрел на окно дома на противоположной стороне улицы. Ему улыбались две девочки. Эмил взял бинокль и стал рассматривать их.

А утром он уже ломал голову над тем, как бы познакомиться с той, у которой была большая русая коса. Но ничего не мог придумать. Другая девушка на первый взгляд показалась ему несколько грубоватой. Наконец он принял решение стоять у входа в ее дом и ждать. И как только она выйдет…

Как обычно, утром он пошел за газетой. Девушка с косой как раз возвращалась из булочной. Они посмотрели друг другу в глаза: Эмил ног под собой не чуял. Оба улыбнулись. Девушка покраснела, потом нахмурилась.

— Извините… Я хотел с вами познакомиться, — с трудом проговорил Эмил.

…Внизу София полыхала пожарами. Но постепенно пламя утихало. Наверное, пожарная команда, войска, жители пытались укротить огонь. Белка по-прежнему сидит на ветке. Внизу, под горой, шумит река. Откуда-то доносится птичий гомон. В нем столько жизни, солнца, радости! Эмил неподвижно сидел у костра и смотрел на огонь, а мысли уносили его в прошлое.

…Он и не думал, что ревнив. И вдруг почувствовал, что напряжен, как натянутая струна. Свет от множества ламп отражался в озере Борисовского сада. Играл оркестр. Кругом толпилась молодежь. Белина вся сияла от радости. Они танцевали. И вдруг какой-то незнакомец пригласил ее танцевать. Помрачневший Эмил разрешил. Пока она не вернулась, он молча кусал губы.

— Пойдем. — И он встал.

Белина пошла рядом с ним.

— Эмо, куда мы идем?

Он набирался смелости предложить ей стать его женой.

— Эмо, куда мы идем?

Эмил вспомнил отца, встретившего их со слезами радости на глазах:

— Хорошо, сын. Значит, решили создавать собственное счастье? Семью? Хорошо! Будьте счастливы!

…Он помнил все подробности церемонии венчания: прикосновение холодного металла венчальной короны ко лбу, дрожащие руки Белины, благословения попа, от которого разило мастикой, полумрак церкви святого Георгия, своего отца, вставшего перед входом в церковь так, чтобы видеть сына и сноху и в то же время не переступать порога этого храма глупости и хитроумной спекуляции доверием людей.

Февраль тридцать пятого года…

Шел дождь. Стало холодно. Уже конец мая, а здесь все равно что в последние дни февраля в городе.

Эмил двигался с трудом. Его измучила высокая температура. Беспрерывно кружилась голова. Случилось то, чего он особенно боялся. Он заболел.

Эмил уже не утешал себя тем, что быстро поправится. Он знал свои силы и знал болезнь. Нет тепла. Не хватает продуктов. А лекарства? Две таблетки аспирина, случайно найденные в кармане, уже проглочены, а пользы от них никакой.

Он боялся, что уходит из жизни, а полиция тем временем вытягивает душу из арестованных из-за него, умирающего. И решил так: как только почувствует, что конец близок, если к тому времени не свяжется с товарищами, спустится в город и сдастся. Появление Эмила в полиции превратит торжество Гешева в еще одно его поражение.

Единственное, что он мог сделать, это оттянуть самый тяжелый период болезни. И он начал собирать крапиву и есть терпкую зелень. Она заменит продукты. А может быть, и лекарства.

Как и договорились, Манол пришел в воскресенье. Он рассказал, что Мария Молдованова арестована. Эмил потемнел. Девушка стояла у него перед глазами, и сердце его разрывалось на части.

Арестовали и Бончо Белинского, этого тихого больного человека.

Арестовали и Елизавету Пееву. И их сына Димитра. Кого еще арестовали, Манол не знал. Эмил был потрясен.

Манол потерял веру в себя. Он готов был отказаться помогать Эмилу, несмотря на то что полиция не наблюдала за ним. Он договорился о новой встрече в километре от шалаша. Эмил обещал перенести шалаш, потому что место было выбрано неудачно — чересчур близко от реки, где могли проходить люди. Эмил верил и не верил Манолу. И это было самое страшное. Эмил допускал, что Манол не выдержит, если Гешев случайно нападет на его след и арестует.

Эмил старался вдохнуть в него смелость. Стал говорить ему о силе партийных организаций, о готовности тысяч людей отдать жизнь ради победы. О партизанах. Рассказывал он тихим, приглушенным голосом:

— Бояться врага… Да это, в сущности, пораженчество. Не найти в себе сил, чтобы преодолеть страх, — шаг к поражению. Не найти опоры в себе — шаг к падению. Любая ошибка революционера может стоить крови. Нельзя верить в басни о всемогуществе врага. Нельзя бояться даже тени полиции. Нельзя допускать мысль, что агенты всесильны. Их слабость очевидна. Они ничего не знают и сведения вырывают силой. Они бессильны перед настоящим человеком.

Манол не догадывался, что Эмил, по существу, рассказывал о себе. Манол пропускал его слова мимо ушей и больше всего боялся поддаться уговорам. Он уже решил отойти от борьбы, укрыться в тихом, безопасном месте и больше не приходить в горы.

Расстались они холодно. Между ними встала невидимая стена недоверия, это были люди, не имеющие друг перед другом никаких обязательств.

Для Эмила наступили тяжелые дни. Сразу после ухода Манола подул сильный ветер. Потом началась буря. Заморосил дождь. Повалил мокрый снег. Стало темно. Дождь погасил костер. Сырость проникала в шалаш. Эмил никак не мог согреться. В ту же ночь он потерял сознание. В себя пришел только на рассвете. К утру ему полегчало. Наступила следующая ночь. Ясная. Звездная. Холодная. Луна ярко освещала снежную шапку горы Черни Врых. Почти у самого шалаша с грохотом проносились воды вышедшей из берегов Драгалевской реки.

На пятнадцатый день, когда температура спала, Эмил решил спуститься в город. Надо скорее наладить связи с подпольщиками. Не умирать же здесь. В самом деле, какая польза от бегства, если он остается вне борьбы? Он не думал о себе: что его жизнь, если он не работает! Эмил решил спуститься в Софию. О том, куда он пойдет, он пока не думал. Знал один-два адреса. Поэтому сначала туда, а потом все само собой уладится.

К вечеру он отправился в путь. Останавливался через каждые пятьдесят шагов. Садился на поваленные деревья и долго дышал широко раскрытым ртом. К полуночи, когда он подошел к Драгалевцам (пять километров он прошел за шесть часов), Эмил почувствовал, что у него снова поднялась температура. Он попытался идти быстрее, но закружилась голова и пришлось лечь на землю.

В два часа ночи Эмил прошел мимо кирпичного завода и очутился неподалеку от улицы Ивана Вазова. Первый адрес — семейство Боневых.

Он позвонил. На пороге появилась сонная Бонева. Она даже закрыла ладонью рот, чтобы не закричать. Перед ней стоял человек, которого когда-то звали Эмилом и о котором она слышала, что он погиб.

— Погубил отца и дом, погубил жену, теперь пришел меня погубить! — и она стала отходить в глубь коридора.

Эмил словно не слышал ее:

— Их погубили не мы… другие.

Женщина захлопнула дверь перед самым его носом. Эмил пошел куда глаза глядят. Второй адрес — улица Витошка. Но какой номер дома?

Примерно в двухстах шагах от себя Эмил заметил троих полицейских — патруль. Решил скрыться в первой же боковой улице. Добраться до знакомого оврага у Перловской реки, неподалеку от вокзала. А что потом? Дул приятный утренний ветер. Он пошатнулся. Земля словно разверзлась под ним. Ему хотелось закричать: «Нет, подождите! Дайте только немного передохнуть! Совсем немного! А потом снова… Полицейские не смогут подойти так быстро!»

У него не хватило даже сил обернуться. Он лежал, широко раскинув руки, уткнувшись лицом в землю.

Полицейский патруль все приближался. Но Эмил ничего не видел. Он улыбался, тело отдыхало от неимоверного напряжения. Да, сейчас он пойдет к Драгалевской реке и умоется. У него есть зеркальце. Надо посмотреться в него. Наверное, он еще больше похудел. Надо набрать крапивы. А силы сейчас вернутся. Он встанет и свернет в первую боковую улицу. Полицейский патруль не заметит его.

…Фон Брукман шел на встречу без особого желания.

Он не разделял восторгов этого мрачного генерала Кочо Стоянова, чья старательность казалась ему подозрительной, особенно если иметь в виду его конечную цель. Но, оценивая обстановку, политический момент, военный атташе Гитлера видел и пользу от этого господина с каменным лицом, пальцы которого конвульсивно выбивали по столу дробь. Нервы у него наверняка не в порядке. Или же он не может преодолеть страха перед теми, кого убил собственными руками. Но ведь мертвые ничего не могут сделать. Неужели генерал не знает этого? Конечно знает, потому что ему не хочется оставлять в живых недругов. Своих и царя.

Фон Брукман отдал честь и произнес:

— Счастлив, господин генерал. Мне приятно было принять ваше любезное приглашение.

Они сидели в пустом ресторане над озером в Борисовском саду. На стуле у входа дремал полицейский. Стемнело. Официант зажег настольную синюю лампу. В ее свете лицо Кочо Стоянова было гипсовым.

— Извините меня, что попросил вас об этой встрече и назначил ее здесь.

Кочо хотел, чтобы люди видели, с кем он встречается. Об этом узнает и дворец. Пусть наконец получит огласку слух, что именно он самый близкий человек к людям Бекерле и фон Брукмана. Это означало бы многое, особенно в данный момент, когда поговаривают, что царь нащупывает почву для соглашения с Мушановым и проанглийски настроенными лидерами старых партий. Это, разумеется, слух, но в каждом слухе есть доля правды. В таком случае, используя связи с гитлеровской дипломатической миссией, генерал сможет надеяться на более солидное место при будущем распределении власти в царстве. Он надеялся, что все произойдет, как в Румынии. Он уже видел себя в роли Антонеску. Или адмирала Хорти в Венгрии. Или Маннергейма в Финляндии. Почему бы не появиться в Болгарии железной деснице?! Она наверняка смела бы сопротивление коммунистов…

Официант принес бутылку коньяку.

Кочо Стоянов взглядом отослал его и сам наполнил бокал.

— Господин Брукман, прошу извинить за избранное мною место встречи. Оно очень удобное и для меня, и для вас. Я хочу сделать от своего имени одно предложение.

Офицер рейха заулыбался. В этой стране каждый рвущийся к власти делает какое-нибудь предложение. Оно должно помочь уничтожить противников правительства и царя, покончить с сопротивлением коммунистов, поднять царство чуть ли не до облаков. А в основе всего этого непременно какое-нибудь вымогательство, которое кассир доктора Делиуса удовлетворяет, расплачиваясь шахтовскими банкнотами. Даже генералы и те не являются исключением. Они напоминают обанкротившихся бакалейщиков, распродающих устаревшие пропыленные товары с витрины своих магазинчиков: пронафталиненный патриотизм, свое «рыцарство», верноподданничество. Фон Брукман ненавидел этих господ. Знал, что и они ненавидят его из-за высокомерия. Им не нравилась в нем самоуверенность, вера только в оружие и газовые камеры, о которых в последнее время ходили ужасающие слухи.

— Слушаю вас, господин генерал. Не думал, что вы просите об официальной встрече в подобном неприглядном заведении.

Генерала это возмутило, но он не подал виду. Окольными путями он уже достиг самого существенного пункта своей программы: он доказал, что немцы готовы прийти на встречу, если ждут от нее какой-нибудь пользы, даже если она произойдет на кладбище или в карьере за кирпичным заводом.

А взбесился он потому, что фон Брукман, хотя и изображал шокированного аристократа, отнюдь не скрывал своего удовлетворения тем фактом, что генерал с таким интересом ждет его.

— Предстоит провести одну очень важную операцию. Для борьбы с партизанами мы решили организовать блокаду Розовой долины и района Софии. Но, господин Брукман, мне хотелось бы узнать, кто же, занимая один из самых высоких постов, роет нам могилу?

Немец заинтересовался. Улыбнулся. Поднял бокал. Кочо Стоянов, делая вид, что рассматривает содержимое бокала, заговорил своим глухим голосом:

— Мне кажется, что деятельность обоих генералов, я имею к виду Заимова в прошлом и Никифорова, в этом году не есть нечто обособленное. Сомневаюсь в каждом. Не могу поделиться этим ни с полицией, ни с полковником Костовым из РО. Хочу понять, кто готовится продать царя. Хочу устроить чистку среди генералитета и высших кругов офицерства. Хочу нанести удар по всем левым силам армии. Хочу получить свободу действий против всего левого. Хочу расчистить путь для проведения националистической политики вашего германского типа. Без глупого парламентаризма… наш парламентаризм — всего лишь пародия на парламентаризм.