Перекресток дорог.Книга 1

Заметив маневр лодки "Терец", а потом получив требование встать под борт броненосца "Ростислав", Сиротенко решительно развернул корабль для минной контратаки.

В этих условиях с "Терца" побоялись открыть огонь, "Свирепый" продолжал движение. Но зато вскоре он был перехвачен целой стаей монархических катеров, а с броненосца "Ростислав" ему пригрозили огнем всех калибров.

Посоветовавшись с Анпиловым, Иван Сиротенко запросил разрешения на бой.

Но Шмидт с борта "Очакова" просигналил запрет, так еще жила в нем надежда на мирный переход всей черноморской эскадры под красное знамя восстания.

Некоторое колебание и потерянное время сработали на монархистов: оказавшись в явно невыгодном положении, командир "Свирепого", чтобы спасти от гибели корабль и команду, пошел на компромисс: орудийные замки перегрузили на катеры "Ростислава", миноносец получил свободный проход к "Очакову". Хотя и горький компромисс, но была еще надежда, что остальные орудийные замки доставит на "Пантелеймон" катер "Проворный".

На палубе "Очакова", куда прибыли раздосадованные неудачей Анпилов и Сиротенко, бушевал еще митинг, высказывались люди против отставки Исаака Уланского.

Видя, что добровольно матросы не уступят его просьбе, Уланский развел руками. И этот кряжистый молодой усач со светлыми прищуренными глазами смущенно заговорил:

— Разве ж можно такую огромную власть взваливать на боцманские плечи? Посочувствуйте, товарищи!

— Можно и надо! — звонкоголосо вмешалась Анисья Никитична Максимович. ЕЕ знали здесь и как жену штурмана Максимович и как секретаря военной севастопольской организации РСДРП. — Можно и надо! Ведь вас рекомендовала "Централка" и военная организация РСДРП…

Уланский замер в молчании. В это время Максимович поманила к себе стоявшего неподалеку Анпилова, что-то шепнула ему. И тот немедленно пробился к отставшему от него Ивану Сиротенко, вместе с которым приблизились к Уланскому.

— Послушай, товарищ, что скажет Сиротенко, — громогласно выпалил Анпилов. И Сиротенко по былому грубовато, но близко матросам, выкрикнул:

— Братва! Вы знаете, что совсем недавно был я на "Потемкине" обыкновенным матросом, машинным квартирмейстером. А вот Петр Петрович Шмидт сказал мне: "Именем революции назначаю вас командиром миноносца "Свирепый". И вот я уже командир. Так если меня можно сделать командиром миноносца, то боцмана Уланского народ справедливо сделол командиром крейсера. И нечего ему жаловаться на немощность, просить отставку. Да здравствует командир "Очакова" товарищ Уланский!

— Уланский, Уланский, Уланский! — забушевало штормовое народное море. Будто гребни волн, качались над головами бескозырки, ленты мелькали, как целые стаи стрижей с распущенными хвостами. — Уланский, Уланский, Уланский!

Против такого голоса возражать невозможно. Уланский принял к исполнению волю народа, волю рекомендовавшей его социал-демократической партии.

……………………………………………………………………………..

Еще ночью передали Шмидту записку от Михаила Ставраки. В ней он просил красного адмирала повиниться перед властью, чтобы царь простил его.

Шмидт в гневе сжег записку. А утром, когда подошел к борту "Очакова" миноносец "Свирепый", он ступил на его палубу чрезвычайно озабоченным.

Взор его скользнул по зеленоватым волнам за бортом, остановился на хмарной дали, где небо сливалось с морем.

"Это же почти невероятно, что на тридцать восьмом году жизни простые рабочие и матросы вознесли меня из лейтенантов в адмиралы, избрали своим вечным депутатом, — стремительно проносились мысли. — Ставраки написал, что это лишь игра случая. Но нет и нет. К народу привела меня сама жизнь, осознанная мною и не оставившая мне и моей совести других путей. А вот Михаил Михайлович Ставраки ищет другие пути… Мы рассорились с ним еще в морском кадетском корпусе. И я тогда сказал, что нет у него никакого стержня в душе, почему и не хочу больше встречаться с ним. Теперь же, когда он с монархистами, а я с народом, мы должны встретиться в огневой битве, как враги. Как заклятые враги!"

Шмидту стало жарко, душно от взволновавших его мыслей. Он порывисто снял фуражку. Ветер ударил по зачесанным назад волосам. Тень пробежавшего облака на мгновение тронула высокий благородный лоб. Густые брови ежисто сомкнулись над переносицей, а в синих глазах сверкнула искорка. Это снова закипели мысли: "Ставраки в записке обозвал меня путчистом, припугнул неизбежностью виселицы, если не повинюсь перед царем. — Глаза и виски Шмидта прострельнула мгновенная боль. Зажмурился, но немедленно снова широко раздвинул веки, сунул фуражку на голову, жестко в мыслях возразил Ставраки: "Нет, мы делаем не путч, а революцию. И не в плохой пище источник восстания. Он в самодержавии и бюрократизме центра, в произволе местных властей, в полном отсутствии справедливости и в пренебрежении к жалобам и надеждам народным. Судьи и чиновники нагло заявляют: "Правду ищите на небе, а из чести шубу не сошьешь!" В сущности, существует негласное запрещение жаловаться на вельмож с книжками дворянских привилегий в кармане, а всеобъемлющей формулой бесправия стала отписка: "Факты не подтвердились!" Об этом писал еще Достоевский, об этом с такой же жгучей достоверностью говорит народ и теперь. И удивительно, что вельможи не понимают истину: даже накормленный народ не захочет вечно ползать на животе перед ними или уподобиться некрасовским просителям у парадных подъездов. Негодяи Ставраки и им подобные нравственные уроды лишь ускоряют своим бездушием вызревание святого народного гнева. О, как я ненавижу Ставраки и его отвратительную философию: "Жизнь — тяжелая карета, запряженная полудюжиной лошадей. Сочувственный к чужой судьбе будет раздавлен ее колесами. Лишь жестокий и смелый сядет в эту карету, примчится к чинам и почести, как мчались через трупы декабристов Виктор Панин или Михаил Муравьев!"

Шмидт, взволнованный мыслями, даже не заметил, как брезгливо сплюнул: "Мне думалось раньше, что негодяи создаются гнилым воспитанием в училищах. Теперь же убедился в другой истине: жизнь создает честных и негодяев. Ведь в официальном воспитании много говорится о гуманизме и высоком гражданском долге. Но это отскакивает от воспитуемых, как горох от барабана или от стенки, поскольку они ежесекундно своими глазами видят гибель честных и возвышение подлых людей. Вот и остаются лишь великаны души и сердца, которые не поступаются своей совестью и честью, смело шагают даже босыми ногами по остриям бритв и осколкам стекла, разбросанным негодяями перед рядами честных и самоотверженных людей, чтобы запугать и остановить их движение.

Люди с великими сердцами и огромной душой не останавливаются, идут. Они растворяют в своих ранах и в своей крови боль и муку всех страждущих, они превращают все это в страстную любовь к свободе и освобождению человечества.

Да, да, именно так есть в живой жизни! Этим и объясняется, что массы, хотя и медленно, но все же неизбежно сплачиваются вокруг таких борцов.

Не понимают этого только совершенно морально разложившиеся личности, обюрократившиеся чиновники и заботящиеся только о своем желудке, о своем кармане, о высоком кресле и власти, во что бы то ни стало.

Не понимает этого и Михаил Ставраки, способный продавать себя и других за чины и должности, за богатство и роскошь.

Но, лейтенант Ставраки, ты будешь проклят народом навсегда. Ты упрекнул меня, что я встал на мостик "Очакова" из-за жажды личной славы.

Но, лейтенант Ставраки, я встал на мостик "Очакова" из-за неограниченной любви к свободе и к тому, чтобы народ наш был счастливым, а не из-за авантюризма и страсти к личной славе, как ты осмелился написать мне. Нет. Я встал на этот пост, чтобы хоть в какой-то мере разделить участь, боль и радость тех, кто бесстрашно поднялся на восстание против несправедливости.

Конечно, меня могут осуждать за телеграмму царю. Но я помню каждое слово телеграммы, каждую букву, выстраданную мною: "Славный Черноморский флот, свято храня верность своему народу, требует от вас, государь, немедленного созыва Учредительного Собрания и не повинуется больше вашим министрам. КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ гражданин Шмидт". Я хорошо помню, как бомбардир Гладков упрекнул меня: "Понадежнее такой телеграммы будет наша надежда на социал-демократию и на рабочий класс страны!" Конечно, Гладков прав. И его правоту я подчеркнул, пригласив на митинг команды "Очакова" секретаря Севастопольской военной организации РСДРП Нину Максимович, которая выступила в поддержку кандидатуры Исаака Уланского на пост изгнанного командира корабля. Да, конечно, РСДРП есть самая надежная сила. Но в стране еще многие и многие недоверчиво относятся к этой силе, и мне хотелось, чтобы телеграмма, как революционная прокламация, облетела всю страну и всколыхнула не только поддерживающих социал-демократию, но и сомневающихся в ней…"

За какую-нибудь минуту пронеслись все эти мысли в разгоряченном мозгу Шмидта. Всего его охватил огонь, тело сдавливал сюртук, надетый поверх шерстяного свитера. А тут еще твердый крахмальный воротничок обручем давил шею, острым краем резал скулы, как никогда раньше.

Озлившись, Петр Петрович запустил пальцы за отворот свитера, выхватил и швырнул за борт порванный воротничок вместе с серебряной запонкой. Скосив глаза, проследил за его белым мельканием, пока волна проглотила воротничок и заслонила его от глаз кипящей пеной.

Почувствовав неожиданное облегчение и наплыв чувства радости, подумал: "Мы черпаем эту радость даже перед лицом возможной гибели из убеждения, что с нами идет русский народ. Он, как страшный призрак человеческих страданий, простирает руки к нам и зовет к борьбе все другие народы и племена".

Возбужденно повернувшись лицом к Сиротенко, Шмидт воскликнул:

— Врут монархисты! Ведь народ не может быть путчистом, а?

— Да, они врут, — серые глаза Сиротенко разгорелись возбужденным сиянием. — Я сам харьковский рабочий и член социал-демократической организации. Никогда не стал бы поддерживать путч. Мы с вами революцию делаем, а не путч…

— Спасибо! Спасибо! — дважды повторил Шмидт. А Сиротенко продолжал:

— Но и рабочему классу трудно без офицеров, без своих офицеров. А где их взять? Вы дали мне офицерский пост, но у меня помощника нет. И он должен быть офицером…

Шмидт на мгновение задумался, видимо, колеблясь в чем-то. Потом он подозвал одного из матросов, отличившегося при захвате плавучей тюрьмы "Прут", приказал ему:

— Дайте мне свою бескозырку!

Молодой матрос растерянно вытаращил глаза. Тогда Анпилов слегка подтолкнул его, шепнул:

— Смелее будь, дорогой товарищ!

— Спасибо, мичман! — сказал Шмидт, взяв у матроса бескозырку и надев на него свою офицерскую фуражку. — Именем революции произвожу вас в офицерский чин и назначаю в помощники командира миноносца "Свирепый"…

— Рад стараться для революции! — осмелев, гаркнул белокурый мичман. В его глазах, как в озерах, отразилась сразу и синь неба, и безбрежность моря…

………………………………………………………………………………

Широкий корабль "Гидрограф" с оркестром на палубе шел в кильватере "Свирепого". Оттуда непрерывно следили за Шмидтом, ожидая сигнал. И вот Шмидт поднял руку. Тотчас же оркестр взорвал воздух громом медных труб, раскатами бубнов и барабанов, переливами октав валторны. На секунду, умолкнув в паузе, медь оркестра вдруг торжественно призывно разлилась над морем лишь только вчера разученной оркестрантами мелодией:

"Вставай проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов!.."

Солнце выкатилось на голубой небесный простор, иссушая редкие полупрозрачные облака. От них почти уже не было тени. Лишь какие-то призрачные сероватые абрисы пробегали по волнам, которые под ударами форштевня сверкали изумрудными, серебряными и золотыми осколками. Белой бахромой металась пена на отброшенных миноносцем волнах-усах. И море качалось, как бы кланяясь боевому строю расцвеченных флагами кораблей мятежной эскадры — гордому красавцу крейсеру "Очаков", могучей глыбе броненосца "Пантелеймон", серой громаде минного крейсера "Гридень", длинной приземистой канонерской лодке "Уралец", широким с крутой кормой учебным суднам "Днестр" и "Прут", глазастому минному заградителю "Буг", юрким зеленовато-серым миноносцам "Свирепый", "Заветный", "Скорый", "Зоркий", 265-й, 268-й, 270-й.

Вдали чернели верные царю корабли. Солнце слепило глаза. И сквозь бахрому ресниц Шмидту казалось, что монархические корабли тонут в дрожащем синем мареве.

По изученным силуэтам угадывались флагманский броненосец "Ростислав" рядом с хищным профилем крейсера "Память Меркурия". За ними широкой дугой врезались в море другие корабли на якорях. Все их орудия, как и орудия флагмана, развернуты в сторону восставшей эскадры.

"Трудно бороться с этой силой, — подумал Шмидт. Кожа на его напряженных скулах натянулась до глянца. От ноздрей к уголкам рта пробороздились глубокие складки озабоченности. — А что на сердце у товарищей? — мелькнула мысль. Покосился через плечо, да и встретился с устремленными на него взорами всех, кто был на палубе. По-разному светились зрачки. В одних — жаркое кипение огня и неуемной страсти, в других — настороженность и терпеливое ожидание, в третьих — усталость и сомнение, даже страх перед темнеющими вдали монархическими кораблями. Невольный вздох вырвался из груди Шмидта. — Да, трудно бороться. Но лишь сражением с превосходящими силами, может быть, даже гибелью нашей можно раскачать весь народ на победоносную борьбу в будущем. Нужно дать почин, убить страх в сердцах робких, зажечь неугасимый огонь-пожар ненависти к произволу малых и больших тиранов, ко всякому неравенству и угнетению. Без такой ненависти не будет настоящей победы и свободы. Народу никто и ничто не может дать. Народ — не попрошайка. Он должен сам взять все, иначе не имеет смысла жить и коптить небо…"

— Прекратить музыку! — приказал Шмидт, когда "Свирепый" оказался в центре перед строем кораблей.

— Матросы, друзья, товарищи! — говорил Шмидт в установившейся тишине. — Наступает великий час нашей битвы за Свободную Республику России. И мы не пощадим жизни в борьбе с тиранами…

…………………………………………………………………………….

С корабля на корабль перекатывался гром матросского "Ура!".

Потом с палубы "Гидрографа" снова разлилась музыка над морем нового мира, рождающегося в муках истории.

Ее слушали царские канониры, хмуро стоя у орудий. Бинокли офицеров, адмиралов и генералов нацелились на мятежную эскадру, на струящееся над кораблями пламя красных флагов.

"Знаю, они откроют огонь. И мы ответим огнем, — подумал Шмидт. Впервые за дни восстания сердце его сжалось от необычайной боли. — Но как жаль, мы не имеем перевеса, даже равенства сил. Враг сильнее нас в добрую полусотню раз. Отступать, конечно, невозможно, но избежать лишних жертв мы обязаны, немедленно решив вопрос о минном заградителе "Буг". В его трюмах тысячи и тысячи пудов пироксилина. Попадет туда хотя бы один снаряд и… колоссальный взрыв погубит не только команды кораблей, но и разрушит город, принесет смерть населению. Этого я не допущу!" — Лицо Шмидта, только что светившееся сиянием решимости, вдруг померкло, сам он оцепенел на мгновение. Потом, встрепенувшись, приказал:

— "Свирепому" немедленно идти в порт за уже подготовленной рабочими баржей со снарядами и поторопить катер "Проворный" с ударниками и орудийными замками…

— А что с "Бугом?" — спросил кто-то.

— Открыть кингстоны! — приказал Шмидт.

Гуманность была в этом акте или военная ошибка, до сей поры еще не решено историей. Но факт остается фактом: друзья и враги напряженно следили за погружающимся в воду "Бугом".

Вскоре он застонал, как живой, потом крутнулся всем корпусом, будто волк огрызнулся против нападающих, и моментально исчез в морской пучине. Закипела над ним, бросилась во все стороны круговыми волнами разъяренная потемневшая вода.

Облегченно перекрестившись, что "Буг" с его огненным грузом затонул, офицеры монархических кораблей пристально присмотрелись к маневру "Свирепого".

Кто-то из них разгадал, что миноносец направляется к барже со снарядами. Тотчас же враги решили помешать ему.

Молодой мичман, назначенный Шмидтом в помощники командира "Свирепого", первым заметил, что канонерка "Терец" пришла в подозрительное движение, доложил об этом Сиротенко.

Но не успел "Свирепый" изменить курс, как на "Терце" грохнуло. И снаряд пришелся не по "Свирепому", а по катеру "Проворный". Повредило котел, катер стал неуправляем. Второй снаряд с воем и свистом ударил по волне. Недолет.

Недолет этот оказался каким-то зловещим сигналом. Ведь почти в то самое мгновение, когда взметнулись водяные гейзеры над лопнувшим снарядом "Терца", загрохотали крепостные орудия, заревел первый залп артиллерии броненосца "Ростислав" по "Очакову", куда только что возвратился Шмидт после осмотра кораблей мятежной эскадры и там увидел сына, Евгения, стоявшего на мостике рядом с Уланским. Да и не случайно почти весь огонь монархических орудий бил в одну цель. Туда же ударили береговые батареи и пушки полевой артиллерии, установленные Миллер-Закомельским на Историческом бульваре.

"Очаков" отвечал огнем. Но на каждый его выстрел монархисты отвечали пятьюдесятью залпами. И корабль, к которому были прикованы взоры всего мира, запылал.

Клубы дыма, заволакивая палубу и поднимаясь ввысь, охватили гордо реющий красный флаг. Это видели два молодых художника, укрывшиеся за каменным строением на Северной пристани. Не утерпев перед открывшейся перед ними картиной, они раскрыли альбомы и стали проворно набрасывать абрис того, что происходило в эти трагические минуты. Художники верили в бессмертие памяти о подвиге "Очакова", почему и рисковали своей собственной жизнью, чтобы запечатлеть картину сражения ветеранов революции с царизмом в первой русской революции двадцатого века.

Вдруг со стороны Сводного лазарета прорвалась группа царских солдат. Один из них, заметив художников, приказал им бежать к нему. Но они продолжали работу. Тогда солдат открыл стрельбу из винтовки. Одна из пуль ударилась о карниз, звонким рикошетом метнулась к морю. Пришлось художникам захлопнуть альбомы и скрыться из виду.

Но, убегая от пуль, художники все же видели, как один из снарядов пробил борт "Очакова". Через рваную рану хлынула черная кровь — нефть.

Предвкушая победу и торжествуя удаче, с флагманского корабля "Ростислав" просемафорили "Очакову" приказ:

"ТРЕБУЮ БЕЗОГОВОРОЧНОЙ КАПИТУЛЯЦИИ!"

Кто-то из команды "Очакова" или, не выдержав адского грохота взрывов и нестерпимого жара на горевшем корабле, или будучи агентом монархического командования, подбежал к борту, держа в руках простынь. Ее рвануло ветром. Полотнище затрепетало, как белый флаг капитуляции.

Прекратив огонь, с "Ростислава" снова просемафорили:

"ОТЛИЧНО ВИДИМ БЕЛЫЙ ФЛАГ, ОДОБРЯЕМ КАПИТУЛЯЦИЮ!"

— Никакой капитуляции! — закричал Шмидт.

— Никакой капитуляции! — повторил Исаак Уланский. — За борт изменника! Огонь по монархии!

Распластавшись и обвиснув, капитулянтская простынь начала медленно падать. Обгоняя ее, нырнуло в кипевшую от рвущихся снарядов воду тело капитулянта. Его так стремительно сбросили матросы за борт, что и никто потом не смог назвать фамилию уничтоженного труса или предателя.

Гремели орудия "Очакова". Канониры обливались потом и кровью, но не сдавались. Их героизм даже у врагов вызывал восторг и изумление.

В это же время миноносец "Свирепый", выполняя приказ Шмидта о доставке баржи со снарядами, чудом прорвался сквозь сплошную огневую завесу. Он мчался среди грохота, среди белесых гейзеров поднятой снарядами воды, пронзал багрово-синие облака порохового дыма.

Сначала он шел курсом на Южную бухту. Но, получив приказ облегчить своими действиями положение "Очакова", миноносец "Свирепый" за Павловским мысом резко повернул на Большой рейд. Свершив маневр, он неожиданно для противника вклинился между броненосцем "Ростислав" и крейсером "Память Меркурия", чтобы обезопасить себя, атаковать корабль "Эриклик" и ненавистную канонерку "Терец".

Но упущенное перед тем время помешало осуществить замысел.

Анпилов слышал команду Сиротенко: "Приготовиться к атаке! Правобортовые минные аппараты…"

Дальше Анпилов ничего не слышал. Да и все, кто был на корабле, не слышали. Они почувствовали вдруг неимоверную тяжесть, придавившую плечи и спину. И в то же мгновение воющий удар крупнокалиберного снаряда с "Ростислава" обрушился на эсминец.

Взрывом разметало палубную надстройку, сбросило в море вентиляторы и сетки. Не успел еще заглохнуть звук первого взрыва, как второй снаряд распорол борт "Свирепого", повредил котел.

Со злобным ревом хлынула вода в пробоину. Гремящий белый пар, крутясь и быстро разрастаясь, охватывал корабль. Воздух наполнялся сырым зноем, от которого у людей перехватывало дыхание, жгло лицо и шею.

— Всем за борт! — еле удерживаясь на ногах, закричал Сиротенко во всю мощь. — Мичман, ко мне!

Подбежал Анпилов.

— Мичман убит, — доложил он. — Я готов выполнять за него любое приказание.

Сиротенко на миг опустил лиловые от переутомления веки. Никак не укладывалось в уме, что молодой мичман уже мертв. Но и эта утрата была тотчас же вытеснена сознанием опасности для всей команды миноносца.

— Раненых опустить в шлюпки, остальные — за борт и вплавь! — распорядился Сиротенко. — Только без паники. Мы еще будем бороться.

Приказ был выполнен быстро.

— А теперь и нам пора, — сказал Анпилов.

— Да, пора, — согласился Сиротенко. — Но закон требует, чтобы командир покидал судно последним. Прыгайте!

Анпилов немедленно выполнил приказ.

Уловив звук всплеска за бортом, Сиротенко поцеловал капитанский мостик, оглянулся еще раз на "Очаков". В огне и дыму он продолжал сражаться. Сверкнул оттуда залп. Один из снарядов молнией блеснул над вентиляторами "Ростислава", со свистящим скрежетом разорвался почти у самого борта корабля "Трех святителей".

— Да здравствует борьба! — бросаясь с борта, прокричал Сиротенко. Перед глазами мелькнули сквозь прорехи хмары сизые башни бездействующего из-за отсутствия орудийных замков и снарядов броненосца "Пантелеймон". Взгляд успел схватить картину бушующих костров горящей на воде нефти, отплывающую от "Очакова" баржу с ранеными.

Вынырнув из волн, Сиротенко снова повернул лицо в сторону сражавшегося крейсера и увидел подошедший к "Очакову" номерной миноносец "270". На его палубу, не спустив боевого флага, перебирались очаковцы с горящего крейсера. Многие прыгали прямо в море.

На палубу миноносца "270" сошел с крейсера и Петр Петрович Шмидт вместе с сыном, который все дни восстания был неразлучен с отцом.

Держась на волнах, Сиротенко и Анпилов видели, что миноносец "270" прорвался через сотни взрывов, бросавших клочья воды на палубу, взял курс на Артиллерийскую бухту.

"Там рабочие сдерживают натиск солдат Седьмого корпуса, они не дадут Петра Петровича в обиду, — подумали Анпилов и Сиротенко и начали еще сильнее грести подальше от пылающей на волнах нефти. — Теперь мы снова продумаем, как продолжить борьбу…"

Анпилов плыл рядом с Сиротенко. И оба они не видели и не слышали, что с монархического флагмана семафором и рупором передавался строгий приказ: "Миноносцу "270" немедленно пойти под корму адмирала! В случае неповиновения — расстрел!"

Команда эсминца не повиновалась. Корабль был уже у памятника ЗАТОПЛЕННЫМ КОРАБЛЯМ. Когда в него угодил тяжелый снаряд. Стая хищных катеров "Ростислава" окружила подбитый миноносец.

Петра Петровича Шмидта монархисты нашли в носовом отсеке корабля. Там сын Евгений перевязывал ему раненую осколком снаряда ногу.

Разъяренный офицер вырвал у юноши бинт, сорвал с кровоточащей раны марлю и растоптал ногами.

— Шкурой своей, Шмидт, расплатитесь вы за бунт против царя-батюшки! Взять его! Будем судить! — приказал офицер своим подчиненным, и те потащили раненого красного адмирала на катер. С трудом сдерживая рыдание, Евгений пошел вслед за отцом. Арестованных доставили на борт "Ростислава", где их встретил старший офицер лейтенант Карказ. Его большой, как у лягушки рот, кривила злая усмешка ненависти. От такого добра не жди.

9. ДА ЗДРАВСТВУЮТ ОЧАКОВЦЫ

В четыре часа сорок пять минут пополудни, когда Стенька с Шабуровым оставили паровозную будку с привязанным в ней солдатом Мишкой и лежащими на полу конвойными, их удивила наступившая в городе тишина: орудия прекратили стрельбу, лишь на побережье изредка стучали пулеметы, бухали одиночные винтовочные выстрелы, крякали взрывы гранат.

— Или наши одолели или монархисты? — Стенька вопросительно поглядел на Шабурова, потянул его за руку на усыпанную гравием дорогу. — Здесь способнее… А как ты думаешь насчет одоления?

— Отыщем Костю Анпилова, он все и расскажет, как было, — ответил Шабуров. И они продолжали торопливо шагать в город.

В ту пору, когда велся этот разговор, Иван Сиротенко с Костей Анпиловым подплывали к берегу.

— Назад, товарищи, назад! — тревожно закричал лежавший у камня раненый матрос. — Солдаты в засаде. Они колют нашего брата штыками…

— Ты, собака, оказывается, жив! — завопил, выбежав из-за штабеля каких-то ящиков солдат в форме Белостокского полка. Он размахнулся и всадил штык в грудь привставшего окровавленного матроса. Потом упал рядом с ним и открыл огонь по завернувшим от берега Сиротенко и Анпилову. Целился старательно, чтобы заработать полтинник, обещанный командиром Брестского полка князем Думбадзе всякому, кто убьет в Севастополе мятежника.

Пули со свистом клевали воду, высекая искры-брызги.

Ивану Сиротенко вдруг обожгло плечо, сразу же ослабела правая рука. Плывя следом, Анпилов заметил мелькнувшую перед глазами кровавую полосу на сизом скате волны, и в несколько взмахов нагнал раненого товарища.

— Держись, Иван! — подбадривал его, обхватив тело справа.

Гребли оба: Сиротенко левой рукой, Анпилов — правой. А время тянулось медленно. Деревенели ноги, тряслись мускулы рук. И когда уже казалась гибель неизбежной, волна захлестывала пловцов, послышался, будто бы во сне, знакомый женский голос:

— Сюда держите, сюда!

Повернувшись на голос, Анпилов увидел лодку с двумя гребцами, в одном из которых узнал Вячеслава Шило. Рядом с ним сидела женщина с санитарной сумкой.

"Да это же Нина Николаевна Максимович, секретарь Севастопольской военной организации РСДРП, — узнал ее, обрадовался Анпилов: — Теперь не погибнем…"

Гребцы ловко втащили на борт лодки Анпилова и Сиротенко. Нина Николаевна немедленно начала бинтовать раненому плечо. Анпилов помогал ей, внутренне поражаясь переменой ее внешности. На прошлой неделе он передавал ей на конспиративной квартире в доме Энгеля на Амбулаторном переулке сводку о политическом настроении солдат и матросов. Тогда Нина Николаевна улыбалась, весело сверкали ее серо-зеленые глаза, красиво оттеняла линии лба коронка из каштановых волос. А вот теперь и волосы раскосматились, и на осунувшемся лице мерцают морские брызги и губы скованы молчанием.

— Запомните, Костя, — неожиданно заговорила Нина Николаевна. — У нас теперь новый адрес: дом Бурназа, 12-6 на Большой Морской. Занимаемый мною флигель — направо при входе во двор через большие ворота. — Она испытующе посмотрела на внимательно слушавшего ее Анпилова, ловко и проворно схватила английской булавкой концы бинта на плече Сиротенко: — На случай, если со мной произойдет непоправимое, имейте ввиду, что я, уходя на операцию спасения революционеров от расправы бесчинствующих карателей, замкнула на квартире своего трехлетнего Володю и все партийное имущество. Поручаю это тебе и ему, — Она кивнула в сторону внимательно слушавшего ее Вячеслава Шило. — Он знает мою новую квартиру.

Едва лодка пристала к берегу, подбежал командир рабочей дружины.

— Нина Николаевна, солдаты прорвались сюда! Они…

— Все ясно, — остановила его Нина Николаевна. Она приказала грести к Артиллерийским купальням, а командиру посоветовала отводить дружинников в заранее условленное место: — Надо спасти людей, они еще будут очень нужны в новых боях с царизмом…

В Артиллерийских купальнях работала особая рабочая группа по спасению очаковцев. Там Анпилова и Сиротенко переодели в штатскую одежду, после чего Нина Николаевна поручила Вячеславу Шило провести их через Банковский переулок и Базарную площадь к дому Кефели в Нахимовском переулке.

— Там, товарищи, наша запасная конспиративная квартира и явка под руководством Юлии Маранцман, дочери управляющего домами, — пояснила она вопросительно посмотревшим Анпилову и Сиротенко. — Вячеслав будет с вами…

……………………………………………………………………………..

Жандармы постучали через несколько минут после принятия Юлией Маранцман очаковцев, приведенных Вячеславом, едва успела хозяйка укрыть Сиротенко с Анпиловым и Вячеславом в обширной домовой топке с тяжелой чугунной дверцей. Мобилизовав свою недюжинную волю, чтобы скрыть волнение, Юлия открыла дверь подъезда.

— Милости прошу, — вежливо поклонилась она. Жандармы, пораженные необыкновенной красотой девушки, замерли на пороге. Особенно заволновался офицер, совсем еще молодой, в новенькой форме. Юлия заметила это, осмелела: — О, господа, как я рада вашему прибытию. Ведь гости, приглашенные мною по случаю дня моих именин, побоялись прийти… Тревожные события, сами понимаете. Чем вы хотите заняться? Или бесполезным обыском, хотя знаете, что мы с мятежниками — на разных полюсах, или прошу к столу выпить и закусить…

Офицер смутился, скосив глаза на подчиненных. Они вожделенно облизывали губы.

— Предпочитаем вино, — улыбнулся он Юлии. Да и пришли мы не с обыском, а просто отдохнуть после длительных облав и засад на нашем участке.

Через два часа, когда хмельные и повеселевшие жандармы покидали гостеприимную Маранцман, офицер на минутку задержался. Целуя пальцы девушки, застенчиво спросил:

— Не разрешите ли вы встретиться с вами в любое для вас время? Понимаете, у жандармов тоже иногда бьется в груди человеческое сердце.

— Что? Ах, да. Конечно, конечно, — Юлию охватило смятение, так что на виске вздулась и запульсировала голубая жилка. "Надо посоветоваться с Ниной Николаевной, полезно ли для организации мое сближение с этим симпатичным офицером" — засновали мысли. Помолчав немного и высвободив пальцы из горячей руки влюбленно глядевшего на нее офицера, Юлия приглушенным голосом сказала: — Оставьте, пожалуйста, свой адрес. Как будет можно встретиться, я сообщу.

Офицер без колебаний подал Юлии визитную карточку и вышел к ожидавшим его на улице жандармам.

………………………………………………………………………………

Нина Николаевна застала сына спящим на диване с зажатой в кулаке коробкой спичек.

"Мог бы мальчик поджечь квартиру, — захолонуло сердце от такой мысли. Подсела рядом со спящим, нежно погладила его белокурые волосы. — Трудно нам с тобою, бедный мальчик".

Спрятав спички в карман, Нина Николаевна набила печку дровами вперемешку с партийными документами и мешочками со свинцовым шрифтом. Рядом поставила бидон с керосином, широко открыла вьюшки, чтобы хорошо горело. Выхватив из кармана спички, но не чиркнула, застыла в задумчивости.

Пожар на улице угасал, становилось темнее. Откуда-то доносился медный стон набата. "Еще где-то загорается, — с невольной радостью отметила Нина Николаевна. — Жандармам теперь не до меня. Да и, наверное, квартиру не знают. Не стану я жечь партийное имущество. Буду защищать его до последней капли крови". Проверив, перезарядила свой пистолет и села на стул у запертой на засов двери.

В тоже время, выпроводив жандармов, Юлия Маранцман повела Вячеслава Шило, Анпилова и Сиротенко к знакомому хирургу, члену подпольной социал-демократической организации Циплакову. На вопрос Анпилова, почему Юлия ведет их туда, она ответила:

— Не опасна ли рана? Да и решит доктор, куда вас направить…

— Мне Нина Николаевна дала свой адрес, — сказал Анпилов. — Я должен… Нас проводит Вячеслав…

— Нет, нет, туда нельзя! — всполошено возразила Юлия. — Мы сами позаботимся о безопасности Нины Николаевны. За вами же туда может притащиться шпик…

— Она права, — сказал Вячеслав Шило. — Идемте к Циплакову…

Анпилов и Сиротенко подчинились Юлии. И они совершенно не знали, что на квартире у хирурга их ожидал сюрприз.

С синяками и кровоподтеками на скулах, освещенные желтым светом лампы, сидели в приемной Шабуров и Стенька Разин.

— Какими судьбами?! — изумился Анпилов. — И побитые здорово. Неужели сражались в Севастополе?

— Теперь все сражаются, — неопределенно ответил Шабуров, косясь на незнакомую ему девушку, на Вячеслава.

— Мы, Вячеслав, зайдем к доктору, — сказала Юлия, поняв, что товарищам надо поговорить без нее и Вячеслава присутствия. Посидите немного на диване…

За те недолгие минуты, пока Юлия Маранцман с Вячеславом была у Циплакова, Шабуров со Стенькой успели рассказать товарищам об армавирской забастовке, о своем аресте и принудительном труде на паровозе, который они потом угнали, бросив состав с карателями под Альмой.

— Да и тут, в Севастополе, произошла с нами целая притча, — увлекшись, рассказывал Стенька, не обращая внимания на то, что возвратившаяся с Вячеславом от врача Юлия нетерпеливо покашливала в кулачок. — Пришли мы к знакомому сторожу фотоателье Мазура, а он уже арестован, в комнате — засада. Три жандарма на нас набросились. Одного я подмял, двух Шабуров лбами стукнул друг о друга, языки высунули. Которого я подмял, начал меня кулаком по лицу совать. Тогда я его подсвечником хватил по башке. Забрали мы у жандармов револьверы, да вот и сюда, к доктору.

— Зайдите, товарищ, к доктору, не вытерпев, взяла Юлия Сиротенко под руку и потянула в кабинет. — А вы уж извините, товарищ. Потом ему доскажете. У него рана всерьез разыгралась…

Доктор, осмотрев рану Сиротенко, весьма встревожился. Но оставить Сиротенко у себя он не мог. Обработав раненое плечо и забинтовав его, сказал:

— Немедленно пробирайтесь на явочную квартиру. Там товарищи определят в портовую больницу. Адрес и пароль даст Юлия Маранцман… А поведет Вячеслав.

Темнота становилась кромешной от затянувших небо облаков и нахлынувшего с моря густого тумана.

Простившись с Юлией на углу одной из улиц, товарищи пошли одни. Вячеслав вел осторожно, пережидая во дворах и двориках, пока минуют патрули. Но в одном из тупиков, где предполагалось проскочить через ворота купеческого двора, нарвались на группу военных.

— Стой! — загорланил офицер. — Руки в гору!

— Зачем в гору? — изумленным голосом возразил Стенька. — Мы идем домой…

— Был у собаки дом, перевернулся вверх дном! — презрительно хихикнул офицер. Конус жиденького света уличного фонаря падал на его длинное лошадиное лицо и оттопыренные уши. Маячила за спиною офицера цепочка солдат с привинченными к ружьям штыками. — Сдавайтесь без сопротивления или…

— Что "или"? — сердито переспросил Шабуров, сунув руку в карман и ощутив ею пистолет.

— Взять их живыми! — взвизгнул офицер, сам подался за спины солдат.

Медленно приближались солдаты, мерцая штыками и замыкая вокруг Шабурова и его товарищей живую скобку.

— Придется стрелять, — шепнул Стенька, хрустнув взведенным курком револьвера.

— Придется, — согласился Шабуров. — Иначе солдаты придавят нас к стене штыками.

Взяв Сиротенко под руку, Анпилов шепнул всем:

— Дадим залп и двинем без задержки вдоль ограды. Есть там черный проезд. Купец провозит по нему в летнее время сельди, чтобы не портить воздух на улице.

Заметив движение среди задерживаемых, офицер совсем уже нервно закричал:

— Если не сдадитесь, прикажу стрелять. Считаю до трех…

Шило размахнулся гранатой. Но в это время кто-то метко швырнул камень со двора. Зазвенело разбитое стекло фонаря, погасла лампа. От неожиданности солдаты в страхе шарахнулись назад. Сбитый ими с ног офицер барахтался в луже грязи и кричал:

— Пли в крамольников! Пли!

Беспорядочно бухали выстрелы. Пули тарахтели по железным кровлям. Звенели разбитые стекла, кричали женщины и ребятишки.

— Дяденьки, бегите сюда! — крикнул из открывшейся со скрипом калитки мальчишка. — Это я разбил фонарь.

Мгновенно беглецы оказались во дворе, а мальчишка запер калитку на железный засов. Бросать гранату теперь не имело смысла. Вячеслав, изъяв взрыватель, сунул ее в карман. Придя в себя, солдаты яростно били прикладами в дубовую, обитую железом калитку, а мальчишка быстро подвел людей к пролому в каменной стене: — Это мой отец проломил, чтобы можно было рабочим и матросам от полиции удобнее уходить. А мне он сказал: "Ты, Кирюша, дежурь и помогай народу!" Не бойтесь, дяденьки, лезьте через дыру. Она ведет в подвал, а далее есть еще дыра. Через нее выйдете прямо на улицу портовых рабочих. Спросите там Жигулича (это мой отец, его все знают). А отцу скажете: "Нас выручил Кирюшка". Это не в похвальбу, а такой пароль отец придумал, чтобы шпик не подделался под матросов…

Через несколько дней, когда Жигулич уже устроил Сиротенко по чужому паспорту в больницу, так как у него начался интенсивный процесс заражения крови, и снабдил паспортами Анпилова и Шабурова, друзья простились. И это прощание было последним: через неделю Сиротенко умер.

Нина Николаевна Максимович разрешила Анпилову с Шабуровым выехать из Севастополя и снабдила письмом к писателю Короленко в Полтаву, чтобы он оформил заграничные паспорта для некоторых товарищей. Казалось, ничто уже не помешает исполнению задуманного: документы добротные, в городе суматошное положение, так что и следить за ними некому. Но снова случилось непредвиденное.

— Дела, братцы, такие, что даже полиция побоялась разогнать митинг! — вбежав со двора, сообщил Жигулич. — Я же ведь все самолично видел, только что возвратился из города… И ваш товарищ, юноша этот, Шило, был со мною. Он прямо с митинга побежал в "Централку"…

— Какой митинг? — прервал рассказ Анпилов. — Выдумываешь, да?

— Нет, в натуральности говорю, — продолжал Жигулич. — Целый митинг, говорю вам серьезно, на Ялтинской набережной, у витрины одного магазина. Выставили там картину "Очаков" в огне". Намалевал, говорят, эту картину художник-ретушер Владимир Яновский. Я его хорошо знаю. Рассказывали мне ребята, что он со своим товарищем наблюдал все происшествие, потом без сна и отдыха писал-малевал, пока все в натуральности вышло. И небо, и море — все в огне. Корабль горит, а флаг гордо реет. Матросы плывут. Солдаты расстреливают их на воде, колют штыками на берегу. Народу у картины собралось, пушкой не пробить.

Из охранки на митинг прикатили. Тоже и градоначальник припожаловал. Под охраной, сукин сын. Говорят люди, хотели начальники отобрать картину, чтобы сжечь, а художник схватил ее и убежал. Ищут его сыщики по всему Севастополю. Так власти расстроились, что даже забыли митинг запретить. Суматоха сильная. Я вот и думаю, что во время такой суматохи самый раз вам выехать из Севастополя. А то ведь, как борзые собаки, бегают жандармы, полицейские и солдаты, арестовывают нашего брата, гонят толпами во флотские казармы. Так как же, братва?

Решено было ехать первым же поездом.

В здании Севастопольского вокзала гудела толпа гражданских и военных. Конечно, шныряли и шпики. Но чего беспокоиться, когда в кармане добротные документы и справки о политической благонадежности?

— Ага, попался! — прогудел голос над ухом Стеньки, крепкие пальцы вцепились в плечо. Стенька крутнулся и оказался лицом к лицу с тем самым ряболицым ефрейтором, которого несколько дней тому назад оглушил гаечным ключом в паровозной будке. — Не вырвешься, крамольник! — торжествовал Савелич.

— Вырвусь! — Стенька резанул ефрейтора каблуком по подъему ноги.

— Митька, помогай! — падая и хватая Стеньку за одежду, завопил Савелич.

На Стеньку навалился утушистый сизоносый солдат. Но тут же успели подбежать Анпилов с Шабуровым.

Толпа любопытствующих, наблюдая драку, запрудила выход из вокзала. И тогда Мишка, худенький узкоплечий солдат, знакомый со Стенькой и Шабуровым по совместной поездке в паровозной будке, решил помочь кочегарам. С героическим отчаянием ударил он Савелича прикладом в затылок, пырнул Митьку штыком в живот.

— Мне теперь все равно пропадать, но кочегаров не дам в обиду! — закричал Мишка, отбегая к окну. Он дослал патрон в патронник, прицелился винтовкой в направлении двери: — Ослобоните проход, а то я пальну, ядрена вошь!

Толпа шарахнулась в разные стороны, освободив проем двери. Но в это время через окно грохнул снаружи револьверный выстрел Мишка упал на руки подбежавшего к нему Шабурова.

— Братцы-ы, это шпик Дадалов убил Мишку! — закричал кто-то. — Вперед, друзья! — призвал Анпилов. — Надо догнать шпика, рассчитаться…

Плотное оцепление из казаков, полицейских и жандармов, сосредоточенных у вокзала, не дало возможности вырваться. Избитых и закованных в наручники, сквозь кольца которых пропущена веревка, пристегнутая другим концом к седлам казаков, повели Стеньку, Шабурова и Анпилова под конвоем на Корабельную.

Севастополь сурово молчал. Лишь на одной из площадей толпа женщин с палками и коромыслами набросилась на конвойных казаков.

— Да здравствуют очаковцы! — шумели женщины. — Позор палачам и холуям Миллер-Закомельского!

— Огонь! — приказал есаул.

Конвойные, не посмев стрелять в лицо и грудь наседающих женщин, открыли огонь поверх голов.

Через несколько минут арестованных доставили в здание Флотского экипажа. В это обширное здание сгоняли повстанцев или хотя бы только заподозренных в участии или сочувствии восставшим.

10. ПОБЕГ

Внутри Флотского экипажа с арестованных сняли наручники. Вообще здесь была некоторая свобода: арестованные беспрепятственно общались друг с другом. И это было немедленно использовано ими для организации своих сил.

— Надо брать все своими руками, — встретившись с земляком Александром Мещаниновым и отойдя с ним к окну, настаивал Анпилов Константин. — Да ты выслушай, не крути головой. Я только что беседовал с членом военной Севастопольской организации Иваном Николаевичем Криворуковым. Знаешь, как он попал сюда? По поручению Нины Николаевны Максимович. Она, брат, не стала жечь партийное имущество. Выдержала. С твердым характером женщина. Так вот, занялась она теперь организацией нашего побега. И Криворукова за этим направила к нам на связь. Его-то ведь сначала не арестовали, мог бы себе разгуливать и вести борьбу на свободе. Но Максимович сказала ему, что партия от него требует во что бы то ни стало попасть к нам во Флотский экипаж и действовать по указанию комитета. Так Иван Николаевич пришел к воротам, нагрубил охране, крамольную речь произнес, вот и схватили его, сунули сюда…

— Может, он провокатор? — сомневаясь и пожимая плечами, упорствовал Мещанинов. Это озлило Анпилова. Вцепился крепкими пальцами в плечо Мещанинова, зашептал на ухо:

— Да знаешь ли ты, какой это человек? Криворуков несколько раз ездил в Закавказье с грузом газеты "Искра", с разными нелегальными брошюрами, за которые могли его схватить жандармы и на каторгу упечь или даже на виселицу. Он был среди восставших против царизма и помещиков под руководством Самуэля Буачидзе, изучал жизнь и порядки созданной в Западной Грузии республики "Квирила-Белогорск", а потом успел провести ряд совещаний на юге России и в Центральной части, рассказывая о героической борьбе восставших под руководством Самуэля Буачидзе. В Курской губернии рассказ Криворукова о Буачидзе и его делах вызвал целое пламя восстаний. В Щигровском уезде крестьяне создали даже уездную республику… А ты смеешь сомнение наводить: "Может, он провокатор?" Да я, ежели ты не изменишь своего мнения о Криворукове, могу тебе скулы на бок своротить. О таких людях в народе песни сложат, легенды будут рассказывать. И ты мне больше не крути головою, сомнение свое выбрось…

— Ну, Костя, ослобони плечо. Ей-богу, больно! Да и то пойми, на сердце у меня тяжело, потому и сомнения разные гложут. Сам ведь знаешь, в восстании "Потемкина" я участвовал с оружием в руках. Так и схватили с ружьем. Из плавучей тюрьмы "Прут" освобожден тобою и товарищами, но не смирился, а немедленно вступил в должность минного унтер-офицера крейсера "Очаков". Да и с него почти последним из огня-полымя за борт прыгнул. Револьвер прихватил с собою, а на берегу оказал сопротивление солдатам: двух пристрелил, трех ранил. Опять схвачен с оружием. Ведь теперь, ежели царь одолеет, мне положен расстрел или виселица. Вот и боюсь, сердце щемит, разные сомнения и подозрения в голове возникают…

— Ты эту заупокойную брось! — отпустив плечо Мещанинова и еще больше нахмурившись, процедил Анпилов. Помолчал немного, а потом уже ласковее назвал собеседника по имени и отчеству: — Александр Тихонович, землячок мой и товарищ по революционной борьбе, раз на нашей стороне правда, мы не должны бояться или дрожать за свою жизнь. Мы обязаны бороться…

— Даже здесь, в этих стенах? — прищурившись, переспросил Мещанинов, хотя уже и без того пессимизма в голосе, какой звучал незадолго перед тем.

— Да, в этих, черт тебя подери! — Анпилов хлопнул кулаком по подоконнику с такой силой, что задребезжали стекла. — Без борьбы из-за этих стен не выбраться…

— Чего вы тут кипятитесь? — неслышной походкой подошел к ним Криворуков. Он был таким же веселым и сосредоточенным, каким видел его Анпилов на совещании в комнатушке сторожа Усатовской больницы в Одессе. — Мозговать надо, а не кулаком хлопать по подоконнику…

— Можно и мозговать, пока голова цела, — согласился Мещанинов и тут же кивнул на Анпилова: — Ефрейтор даже фантазирует о какой-то борьбе в окруженной царской охраной корпусе.

— А ты что, не веришь в борьбу? — резко прервал его Криворуков. Правый глаз его быстро задергался в нервном тике, губы перекосились, так что с трудом докончил фразу: — Ллапки-и сложить гго-о-оа, а?

Мещанинов молча пожал плечами, бросая взор то на Криворукова, то на Анпилова.

Немного успокоившись, Криворуков приглушил голос почти до шепота, подался губами к уху Мещанинова:

— Получены вести из Батума, что царский суд судит Самуэля Буачидзе и обещает смертную казнь, если он на суд не явится, обещает помилование, если придет на суд с повинной головой. Так вот, Буачидзе на суд не пошел, продолжает действовать с оружием в руках. И мы должны быть такими же смелыми и решительными! Именем партийной дисциплины приказываю тебе взять себя в руки и забыть о поджидающей нас смерти! Мы должны и будем бороться за победу над царизмом и всякой мерзостью, за жизнь народа. И я, имея полномочия комитета Севастопольской военной организации РСДРП, требую от каждого из вас полностью подчинить свои личные переживания закону партийного задания. Да, мы должны здесь, в окруженной военной охраной здании, организовать товарищей и их силами освободить всех или, по крайней мере, тех, кому наиболее угрожает смертная казнь…

— Любое задание партии будет выполнено мною, — задыхаясь от волнения, выдавил Мещанинов. — Клянусь в этом!

— Верю! И забудем о сомнениях. А теперь вот что, — Криворуков поднял лицо и глаза, будто рассматривал что-то в дальнем уголке оконного проема или наблюдал за паучком и мухой, копошившихся на серой сетке паутины, тихо-тихо сказал: — Под видом моей сестры Мани обязательно придет сегодня ко мне на свидание Нина Николаевна Максимович. Она принесет кое-что — веревки, пилочки, паспорта…

— На всех все равно не хватит, усомнился Мещанинов.

— Кому не хватит, а Мещанинову уже есть, — энергично возразил Криворуков и толкнул локтем Анпилова. — Передайте ему!

Анпилов пощупал у себя подмышкой, энергично вырвал кусок подкладки и сунул Мещанинову паспорт.

— Это паспорт Гусева, твоего знакомого. Погиб человек, а паспорт исправный…

— Мне этот паспорт нужен не просто для спасения шкуры, а для борьбы, — вымолвил Мещанинов в свое оправдание. Криворуков махнул рукой:

— Ладно, не станем об этом говорить теперь. Жизнь покажет и проверит. А сейчас нам нужно в срочном порядке сделать два дела. Во-первых, нужно подготовить людей на случай прихода Нины Николаевны. Понимаете, нужно, чтобы принесенные ею вещи мгновенно оказались вне досягаемости рук охраны. Во-вторых, сходку мы должны провести. Изберем Ревком и поручим ему организовать побег, утвердить список первой очереди. Конечно, Ревком займется и всеми другими делами и вопросами, без чего побегов из-под ареста не бывает. А еще есть сведения, что князь Думбадзе собирается посетить Флотский экипаж и своими рублями или полтинниками кое-кого соблазнить. Он ведь думает и среди нас найти таких простачков и жаднюг, какие находились в его полку: там солдат получал серебряный полтинник за каждого застреленного им мятежника. Много эти любители полтинников убили наших товарищей на берегу моря и улицах… Так вот, мы должны такую устроить здесь встречу полковнику Думбадзе, чтобы он своей шкурой поплатился за преступления против революции…

Обо всем условившись и наметив конкретный план действий, Криворуков, Анпилов и Мещанинов разошлись по казарменным помещениям готовить людей для выполнения задания комитета РСДРП.

………………………………………………………………………………

Князь Думбадзе появился во Флотском экипаже раньше, чем его ожидали. Но внезапным его приезд не оказался. Расставленные Анпиловым наблюдатели горласто зашумели в коридорах:

— Братва-а-а, полу-у-ундра! Приехал полковник Думбадзе из Брестского полка. Угрожает порасстрелять нас!

— Мы его тут стрельнем, — отозвался Стенька Разин, которому было поручено выполнять роль связного комитета РСДРП с помещениями, где отдыхали арестованные. И он опрометью помчался в казарму, откуда послышался его интригующий голос: — Братва, тут целая притча! Приехал князь Думбадзе допивать нашу кровь. Гаврюха, давай угощение!

С верхних нар спрыгнул огромный матрос с незажившими красными ожогами на широком скуластом лице. Это память о нефтяном огне, лизнувшем Гаврюху при бегстве от охраняемого им золота на плавучей тюрьме "Прут".

— Бежим, Стенька, за гостинцами! — весело толкнул его в плечо. — Берег для другого номера, но и для Думбадзе не пожалею.

Думбадзе, высокий носатый кавказец в черкесске с газырями и турецкой саблей на сверкающем серебряном поясе, бурей ворвался в помещение.

— Выходи, трус! — кричал в хмельном возбуждении. — Кто против царь?

Молчание матросов еще больше разъярило князя. Ворочая голубоватыми белками черных глаз и звеня шпорами, он уже совсем не по-княжески взвизгнул:

— А-а-а, пугайся! Малчишь, трус!? Выхади! Пуля в лоб, на петля шея!

— Самому на петля шея! — дерзко швырнул в него Иван Картузенков медный котелок с недоеденными щами. — Подкормись, княже!

И сразу же загремел залп пустых папиросных коробок, табакерок и обломанных веников, бросаемых матросами. Из дальнего угла кто-то бросил полено. Оно, с шумом кувыркнувшись в воздухе, хлопнуло по княжеской спине.

Думбадзе сразу отрезвел. Тараня головой кричащую толпу, пробился во двор и метнулся в свою коляску.

— Гоня-я-ай! — закричал на кучера. — Матрос сошел с ума!

Из-за каменного парапета крыльца бухнула в коляску брошенная Гаврюхой самодельная бомба, переданная ему Вячеславом Шило. Но она не взорвалась, так как выпал взрыватель.

Пока кучер распутывал оброненные в испуге вожжи, Думбадзе с какой-то обреченной бравурностью перебросил бомбу с ладони на ладонь, как спелый арбуз, криво усмехнулся:

— Балшой бомба. Васму к память.

Кучер же завопил, что бомба в коляске и что надо помочь князю. Но истерический крик кучера напугал стражу. Солдаты бросились врассыпную, прячась за каменные тумбы, падая у ограды и приседая за стволами бульварных деревьев.

Думбадзе схватил кучера за шиворот, бросил его на козлы, больно пнул сапогом в поясницу:

— Гоня-я-ай!

Свистящий кнут полоснул по спинам коней, и они сразу взяли в галоп. Казалось, Думбадзе ускачет невредимым. Но Стенька, воспользовавшись паникой стражи, молниеносно перемахнул через ограду и запустил вторую бомбу уже за воротами. Эта оказалась со взрывателем.

Из облака грохочущего огня и дыма вырвались озверевшие от страха лошади. Они волокли за собой трещавший и прыгающий по булыжникам отбитый взрывом передок коляски и запутавшегося в вожжах кучера с растрепанными волосами и разодранной одеждой.

Думбадзе у самых ворот барахтался в расщепленном задке коляски и визжал от боли и страха:

— Спасайт, спасайт! Нога оторван!

……………………………………………………………………………..

Думбадзе отправили в больницу с первым же извозчиком.

А во Флотском экипаже царил чрезвычайный накал, в условиях которого бурно проходила сходка. В избранный на ней Ревком вошли также Костя Анпилов, Яков Кирхенштейн, Иван Криворуков, Максим Барышев.

— Раз мы живы, товарищи, то и должны готовиться к новой схватке с царизмом, — говорил Криворуков. — Мы должны как можно лучше выполнить план комитета РСДРП по устройству побега ряда наших товарищей, которым угрожает виселица или расстрел…

— Женщина с ребенком у ворот! — доложил стоявший у окна специальный наблюдатель.

— Это моя сестра, Манечка, — сказал Криворуков и обернулся к Анпилову. — Ты, Костя, продолжай тут, как мы условились, а я побегу к сестре. Все там подготовлено?

— Все, — ответил Анпилов. — Народ уже на выходе. Мы тут будем действовать по обстановке.

Охрана, напуганная случаем с Думбадзе, вела себя неуверенно и даже уступчиво по отношению к матросам. Вот почему, когда со стороны Корабельной подошла к воротам Нина Николаевна Максимович с узлом в руках и с мальчиком, который держался ручонкой за ее юбку, охранник угодливо спросил:

— Вам кого, мадам?

— Брат у меня тут, — артистически всхлипывая, сказала она и поднесла к глазам кисть руки, будто хотела утереть слезы. Сама же сквозь пальцы быстро зыркнула во двор.

— Криворуков с товарищами уже бежал к ней. И она с криком: "Ваня, Ванечка мой!" бросилась с узлом мимо оторопевшей стражи во двор.

Сынишка ее, Володя, упал и заплакал навзрыд. Похожий на медвежонка или на большого ежа в своей котиковой с ушками шапке и в большом сером платке, завязанном узлом подмышкой, он пополз на четвереньках за матерью.

— Гля, гля! — расхохотались охранники. — Настоящий ежик, только иголок не хватает.

— Ма-а-аня, сестричка! — обнимая ее, на весь двор шумел Криворуков. — Спасибо за харчишки. Ведь нам еда дороже всякой там политики…

— Не забудьте воспользоваться соропроводными трубами, — будто бы целуя "брата", шептала ему Нина Николаевна. — Да и узел надо убрать поскорее, пока охрана не набросилась…

— Ребята наши уже проинструктированы, — ответил Криворуков. А набежавшие из корпуса матросы кольцом окружили "брата" с "сестрой". Огромный узел пошел по рукам, мгновенно исчез в темном проеме корпусной двери.

Через несколько минут, передав устно необходимые инструкции Криворукову, Нина Николаевна простилась с "братом", взяла подбежавшего к ней Володю за руку и, безутешно рыдая, беспрепятственно вышла со двора на Корабельную.

— Братуха ее набедокурил против царя-батюшки, а ей приходится плакать, — сказал кто-то из охраны сочувственным голосом. — А хороша бабенка, ей-богу!

Не оглядываясь и не ускоряя шага, Нина Николаевна вскоре повернула за угол, взяла Володю на руки и, целуя его, шептала:

— Да я готова не слезами, а кровью и жизней платить за успехи революции, чтобы росли наши дружные всходы, чтобы земля очищалась от всякой нечисти, мешающей жить честному трудовому люду.

………………………………………………………………………………

Ревком Флотского экипажа действовал решительно.

— Вы со Стенькой, — инструктировал Анпилов Гаврюху, подберите человек двадцать добровольцев и захватите входы в здание. Охранников сюда не пропускайте. И запомните, смены вам не будет до конца операции…

— Одна просьба имеется, — прервал Гаврюха. — Можно? Разрешите нам потом исчезнуть из корпуса. Нам паспорта не нужны, мы по рыбацким документам.

— В какие же края?

— В Турцию или в Очаков. — Гаврюха разбойно подмигнул. — Средства у нас тоже найдутся…

— Уж не золото ли? — встревожился Анпилов, вспомнив о казне "Прута". — Где оно?

— Большая часть нырнула в море, ничтожная — поплыла, — двусмысленно ответил Гаврюха. Но вы не сомневайтесь: мы до конца операции будем аккуратно служить революции, а потом должны исчезнуть. Ведь после брошенной в князя бомбы нам оставаться в Севастополе опасно.

— Ладно. После операции можно исчезнуть. Но знать о себе потом дайте организации.

Пока шел этот разговор, Криворуков с ребятами прочищал соропроводные трубы. Часть беглецов должна была через них проникнуть на кухню и к выгребным ямам, откуда можно через стену уйти в город.

Унтер-офицер Максим Барышев с ефрейтором Яковом Кирхенштейном усиленно тренировали намеченных к побегу товарищей, обучая их четкому отданию чести. На ворчание тренируемых Барышев сказал:

— Не муштрой мы занимаемся, а готовимся перехитрить врага. Ведь начальство любит преклонение перед ними, лесть. Никогда оно не задержит, если ловко отдадите честь, съедите его глазами, вот так, — Барышев четко отрубил шаг перед товарищами, картинно приложил ребро ладони к околышу бескозырки, вытаращил глаза на воображаемого офицера так картинно и подобострастно, что все обучаемые засмеялись, а потом и сами подражали, пока научились.

Старшим дежурным Ревкома в ту ночь был Костя Анпилов. Криворукову удалось связаться со своим земляком, фельдфебелем команды охраны, и взять у него нужное количество "увольнительных записок" в город.

В глухой час предрассвета одна из групп бесшумно открыла люки соропроводных труб. Простившись с товарищами и привязав к поясным ремням страховые крепкие шпагаты, беглецы один за другим скользили в темную прорву. Другие тем временем опускались с верхнего этажа по веревочным лестницам и по канатам из простынь.

Внизу, приведя себя в порядок, беглецы в форме унтеров и ефрейторов чеканно шагали мимо караульных, картинно козыряя и на ходу важно показывая "увольнительные", положенные тем, кто отличился при подавлении восстания и получил право отлучек в город в любой час суток.

— К девчатам? — завистливо спрашивали караульные.

— Предпочитаем молодых вдов! — бахвально возражали некоторые. — Нам ведь такой праздничек устроило начальство за усердие при подавлении восстания.

— Счастливчики! — шумнул вслед им завистливый караульный. — А нам не пришлось отличиться из-за паршивого машиниста Шабурова. Угнал, сукин сын, паровоз. Пока пешком из-под Альмы притопали, в Севастополе уже без нас обошлось.

— Потерпите, найдется и вам работа, — возразил один из беглецов…

Анпилов через открытую форточку окна слышал долетавшие к нему реплики у ворот. И мысленно похвалил Шабурова и Стеньку за подвиг с угоном паровоза и опозданием карателей. Это ведь спасло сотни жизней повстанцев.

Ход мыслей Анпилова сразу изменился, когда у проходной появился Шабуров. "Что же это он идет таким увальнем! — досадовал Анпилов. — Вразвалочку, а бескозырку чуть не до бровей насунул, как привык носить железнодорожную фуражку. Беду накличет…"

— Стой! — закричал рассвирепевший офицер, выйдя из будки и пытаясь задержать неряшливого матроса. Но Шабуров ускорил шаг, и тогда офицер бросился за ним.

"Провал! — екнуло в груди Анпилова. Он зажал в руке палку, подвинул к себе барабан. — Придется подать сигнал бунта…"

Анпилов знал, что никто в корпусе не спит, все готовы действовать по сигналу. Но, увидев Мещанинова, бежавшего на выручку Шабурову, Анпилов не ударил в барабан, а впился взором в разыгравшуюся сцену.

Перегнав офицера и встав перед ним в положение "смирно", Мещанинов начал что-то объяснять.

— Пшол к черту! Дурак! — Офицер попытался рукою отпихнуть Мещанинова с дороги. — Разве можно такого неряху пускать в город? Он опозорит воинскую честь…

"Значит, начальство еще не понимает происходящего, — радостно подумал Анпилов. — Заботятся, вельможи, лишь о внешнем лоске…"

Мещанинов мешал офицеру, помогал Шабурову уйти подальше. И тогда офицер схватил непокорного за шиворот:

— Ты арестован!

— Уберите руки! — громко крикнул Мещанинов и оттолкнул офицера плечом.

— Бунтовать? — офицер задыхался от ярости, выхватив из кобуры пистолет. Но в синеватом воздухе рассвета блеснула молния взмахнутого Мещаниновым ножа.

Смертельно раненый офицер опрокинулся навзничь.

Мещанинов перепрыгнул через него и побежал.

От ворот вдогонку бухнул винтовочный выстрел, во дворе завыла сирена.

Тогда Анпилов ударил в барабан, чтобы помешать погоне.

В здании давно ожидали этого сигнала. В одну минуту арестованные разгромили охрану, завладели двором. В то же время другие группы, вышибая оконные рамы и срывая с петель двери, начали с верхнего этажа бомбардировать подступы к выходным воротам.

Со свистом и треском летели сюда из окон скамейки и табуретки, обломки нар и ружейных прикладов, поленья дров, котелки и ведра, осколки стекол.

Солдаты охраны в ужасе шарахнулись назад. Другие, оглушенные обломками, или остались лежать без движения или медленно отползли, прижимаясь к цоколю здания.

А в корпусе грохотал и грохотал барабан, как бы торжествуя победу и радуясь удаче побега.

11. В РОДНЫХ МЕСТАХ

Прибыв в Старый Оскол, Мещанинов с Шабуровым явились к железнодорожному будочнику, адрес которого и явку получили в Севастополе.

— Ну что ж, все правильно, — усадив гостей к столу, неторопливо сказал будочник. — Но к Афанасию Ивановичу Федотову в слободу Ламскую вам сейчас идти нельзя. А вот поэтому, — он порылся в одном из висевших на крючке фонарей, подал Шабурову листовку, пояснил: — Полиция вчера расклеила, наши ребята посорвали…

В бумаге, напечатанной крупными типографскими буквами, говорилось: "Разыскивается человек с паспортом на имя рабочего Севастопольского порта Михаила Гусева, похороненного текущей осенью. За поимку живым — награда в сто рублей серебром".

— Выходит, мой паспорт превратился в ордер на арест? — прищурившись, спросил Мещанинов.

— Дай-ка его сюда, — сказал будочник. И тут же бросил паспорт в печку, звякнул заслонкой. Мещанинова, рванувшегося к топке, остановил рукой: — Не горюй, Александр. Связной из Севастополя, прибывший пораньше вас, известил, чтобы выдали тебе иной паспорт. Вот этот, — будочник хозяйственно полез рукой в раструб своего широкого голенища, подал книжечку Мещанинову.

Тот раскрыл паспорт, глаза радостно засияли:

— На имя электромонтера Ивана Павловича Власова. Главное, специальность для меня подходящая.

Накормив подпольщиков печеным картофелем и напоив чаем, хозяин определил их ночевать на чердаке.

— Никуда не выходите, пока я разведаю и скажу вам. В депо схожу. Может быть Сидорку Кичаева, жандармского вахмистра, заприцелю. Он, сдохни без покаяния, в лощине все крутился. Не вас ли пронюхал?

Но Сидоркин в этот час был в пятиглавом соборе на Нижней площади, куда зашел уже под конец всенощной службы и сразу же благостно насторожился: благочинный Захарий, усатый широкоплечий хитрец с водянистыми глазами, придыхающим тенорком пел с амвона"…слезно просим тебя, боже, о ниспослании помощи твоей в одолении крамолы диавольской, соблазнившей сердца людские во грехе-е-е…"

"Э-э-э, тут дело сурьезное, — мысленно определил Кичаев. По красным затылкам и оттопыренным или прижатым ушам, по венчикам кудрявых или прямых волос вокруг сверкающих плешей, по могучим шевелюрам или по узким и широким спинам, даже по осанке Кичаев сразу узнавал прихожан, стоявших перед ним. По носам и щекам, усам и бородам, по легкому покашливанию в кулак или по тяжкому сопению безошибочно угадал он и соседей справа и слева. А тех, которые оказались позади, заприметил и запомнил, когда протискивался через толпу богомольцев поближе к клиросу, где любил подпевать и даже считал себя "одаренным по гласу, но обойденным в сем искусстве невеждами" — Сурьезное дело. Ни одной бабы нету на всенощной, ни одного голодранца. Одни состоятельные".

В тепле и ладанном дыму, продрогший перед тем в безрезультатной засаде, Кичаев вскоре ослабел, его начало клонить ко сну. Смежив невольно веки и задремав между сдавивших его со всех сторон молящихся, Кичаев во сне увидел перед собою убранный винами и закусками стол. И лакей будто бы взял его за руку, приглашая отведать. "Это вам за крамольника Гусева, — медоточивым голосом пропел с улыбочкой: — Сцапали крамольника, вот и будете теперь целый год угощаться…"

Вахмистр шагнул к столу, падая. Но чья-то сильная рука бесцеремонно остановила его и двинула в сторону.

— Кто это смеет?! — по тигриному рыкнул Кичаев, но тотчас же превратился в подобострастную лисицу перед рослым плечистым маслозаводчиком Дьяковым, который был одновременно шефом местной тюрьмы: — Извините, простите, ваше степенство! — залепетал Кичаев и бросился в обгон шефа, покрикивая на людей: — Раздвиньтесь, раздвиньтесь!

— Спасибо! — сказал Дьяков, достал из кармана заготовленную заранее записку и трехрублевую кредитку, шепнул вахмистру: — Немедленно отцу Захарию.

Кичаев пролез к благочинному, смиренно поклонился, сунув моментально трехрублевку в свой карман, а бумажку — в руку Захария:

— Помяните раба Божия во здравие!

— Помо-о-олимся, православные, — вяло тянул отец Захарий, пробегая записку глазами: "Осведомитель сообщил, что утром социал-демократы организуют демонстрацию. Они уже вызвали из Заломенской школы своего горлана — учителя Андрея Першина. Проворнее кончайте службу и ко мне на дом. Обсудим…"

Отец Захарий встряхнул головой в знак, что записка понята, продолжал петь. Тенор его переливался теперь руладами непримиримого гнева:

— Истребим семя диаволово, очистим тлень его-о-о…

…………………………………………………………………………..

Совещание у Дьякова было немногочисленным и кратким.

Но уже через полчаса после него во дворе забухали заступы: специально пригнанные из тюрьмы уголовники рыли прямо у ворот огромную яму.

Потом подкатили к готовой яме две железных бочки с батумскими клеймами "Нобель и Ко", вышибли затычки. С шумом и плеском, мерцая в отсвете фонаря лакированной подвижной чернотой и наполняя воздух приторно-жирным запахом, в яму полилась нефть из бочек, шустро наклоняемых уголовниками, которым обещали сократить срок, дали по пяти рублей и по бутылке сивухи.

Яму перекрыли тонкими рейками и серыми листами бумаги, запорошили пылью под цвет двора.

— Благодарю вас и отпускаю вам все грехи земные! — крестным знамением осенял Захарий провожаемых со двора уголовников. — Да встретит ваши души благоуханный рай! Богу не нужно свидетельство смертных…

"Умная подсказка, — восхитился Дьяков. — Получат землекопы свою усиленную порцию отравленной сивухи и… Уснут навсегда. Губернатор обещал не упрекать меня и не расследовать, если в борьбе с крамолой свершу нечто внезаконное…"

Оставшись наедине с отцом Захарием, Дьяков спросил:

— Кого вы подготовили, чтобы нефть поджог, как начнут ворвавшиеся во двор крамольники падать в приготовленную для них яму?

— Подготовлен к сему отрок благословенный Лексей, сын немощного во хвори священника Николая. Он и бросит спичку серную…

— Не убоится?

— Отрок сей алчен вельми, — возразил Захарий. — Шестопсалмие Царя Давида читает во храме нашем за один воскресный рубль. А ныне мы ему три рубля обещали. Придет!

Ни благочинный Захарий, ни Дьяков не знали, что их мерзкую тайну уже выдал социал-демократам участник совещания в доме Дьякова коммерсант Землянов, в доме которого на Мясницкой улице была одна из конспиративных квартир социал-демократов.

Через нее держалась связь со многими нелегальными организациями страны. С помощью Землянова купеческая дочь из слободы Ездоцкой, Мария Черных, по кличке "Ласточка", вошла в прямую связь с Севастопольской нелегальной организацией РСДРП и с ее группой в духовной семинарии, где принимала участие в сентябрьской сходке семинаристов и гимназистов, принявших протест против исключения их товарищей из семинарии и гимназии "за неблагонадежность".

Севастопольские события середины ноября 1905 года, как и летнее восстание на броненосце "Потемкин", взволновали Марию. Она готова была на любые жертвы во имя революции, добровольно вызвалась проникнуть во двор Дьякова, где соберутся черносотенцы, чтобы повернуть оружие обманутых им рабочих против него самого и его черной сотни.

В ту же ночь социал-демократы побывали на квартирах рабочих и служащих предприятий Дьякова и договорились о том, что эти люди согласятся на призыв Дьякова, фактически же образуют засаду в его дворе, чтобы в решительную минуту ударить по лабазникам, не допустить гибели демонстрантов и самим влиться в их колонны.

Через запасные ворота и калитки лабазники проныривали в темноте во двор Дьякова. У одних были дробовые ружья, у других — топоры на длинных ручках, у третьих — дубины с набитыми в головки гвоздями.

Пришли сюда и рабочие. Среди них, переодетая в рабочую спецовку, протиснулась и Мария Черных.

— Сюда, господа, пожалуйте! — хриповатым голосом приглашал рослый человек в поддевке и шапке-булочке. Мария узнала в нем содержателя постоялого двора Аггеева.

В сарае был полумрак от горевшего тусклого фонаря, висевшего на вбитом в перемет деревянном гвозде. На деревянных козлах чернел бочонок, источая резкий запах сивухи.

У бочонка суетился подвижной ездоцкий купчик Андрей Алентьев, то и дело открывая мерцающий медью кран. Струя водки звенела в подставленную кружку.

— На доброе здоровье! — кудахтал Алентьев, выхватывая осушенную кружку и подталкивая выпившего направо, где незнакомый Марии длинноликий человек в полушубке выдавал винтовки и патроны.

— Защитнику веры, царя и Отечества вручаю оружие!

— Давай, Лука, — выкрикивали одни. — Давай, Шерстаков! — требовали другие. — Да не пять, а десять патронов давай. Я люблю стрельбу.

Воспользовавшись, что впереди идущий начал клянчить у Алентьева вторую кружку сивухи, Мария надвинула шапку до самых бровей, чтобы не узнали, ловко прошмыгнула направо и, получив винтовку и пять патронов в холодной жестяной обойме, поспешно вышла во двор.

— Сволочь этот Лука Шерстаков! — слышала Мария ругань во дворе. — Мы же с ним соседи, из Знаменки, а он меня обсчитал. Вот, глядите, в обойме не пять, только четыре патрона.

Среди охмелевшей толпы Мария незаметно прокралась вдоль стены к стоящей в углу двора лестнице и взобралась на крышу сарая. Отсюда виден весь двор и можно спуститься по водосточной трубе на улицу.

Приютившись за кожухом слухового окна и положив винтовку рядом, Мария наблюдала и слушала говор. Вдруг совсем близко закряхтело железо под чьими-то тяжелыми шагами. Повернув голову, Мария обомлела: мужчина с винтовкой был почти рядом и подавал руку другому, помогая взобраться на крышу.

Потом они присели, разговорились.

— Машинист завода Павел Бородин подсчитал, что наших во дворе уже семьдесят пять, а лабазников — не более пятидесяти. Но и те лишь с дробовиками, почему-то боятся винтовок.

У Марии отлегло от сердца. Сняла палец со спускового крючка и отвела дуло винтовки от спины сидевшего неподалеку мужчины.

— Подвигайтесь ближе, — позвала товарищей. — Я от Федора Ширяева.

— А мы от Афанасия Федотова, — обменялись они паролями, поделились мыслями, как лучше выполнить революционное задание.

…………………………………………………………………………..

— Ну, ребята, просыпайтесь! — расталкивая крепко спавших Шабурова и Мещанинова, — говорил будочник. — Деповские уже двинулись в город. И вам можно без боязни. Кичаеву Сидорке, сдохни он без покаяния, не до вас теперь…

— Лугом и через реку Оскол Шабуров с Мещаниновым заспешили в город. Минуя старинную Покровскую церковь, выстроенную в год присоединения Крыма к России, они вышли на мощенную булыжником Успенскую улицу.

К этой поре колонна демонстрантов вступила уже на Большой Стрелецкий мост.

Машинист Федор Ширяев шагал в голове колонны с картузом в руке. Солнце отражалось в медной эмблеме на лобовине околыша, мерцая золотыми искорками.

Ширяев озабоченно вслушивался в песню железнодорожников, в тяжелое оханье шагов за спиной, большими синими глазами тревожно всматривался вдоль обсаженной тополями и убегающей в гору улицы. Ветер усиливался, рвал с веток перестоялую листву, гнал под ноги рабочим. Листва внезапно брызгала в кюветы, расплескиваясь золотисто-багровыми, изумрудными, желтыми и бурыми лужицами.

— Ты смотри, Федор! — толкнул его шагавший рядом машинист Балычев, повернув к нему свое узкое восторженное лицо с прищуренными серыми глазами. — Даже городовой сбежал с поста от испуга. Будка пустая. Задали мы властям мороку…

— Наше дело не в том, чтобы пугать власть, — прервал Ширяев. — Надо совсем прогнать ее и заменить нашей властью.

— Вот с этим я согласен, — поддержал Андрей Першин, припадая на растертую до крови ногу (Ведь всю ночь шел из Заломного, чтобы успеть на демонстрацию). Вдруг он сердито сорвал с носа золотые очки. Солнечный зайчик от стекол мелькнул в окне ближайшего дома и вырвал из мути комнаты чье-то наблюдавшее за демонстрацией испуганное лицо, глубокую лысину. Наблюдатель нырнул за простенок, а Першин улыбнулся: — Знаю этого чиновника. Мечтает о медали "За усердие". Хребты таким ломать надо!

— Но и свой хребет беречь надо, — вставил Ширяев.

— А в чем дело? — насторожился Першин. По лбу его пробежала серая рябь.

— Мария должна бы встретить нас у моста, но… А вдруг?

— Я тоже опасаюсь, — сказал молчавший доселе железнодорожный врач Сушков. Он зябко поднял свои острые плечи, почти шепотом добавил: — Опасаюсь засады. И тогда многие из нас уже никогда не увидят родных… Не остановить ли нам колонну? Для безопасности, а?

— Этого сделать нельзя, — возразил Ширяев. — В городе подумают, что мы струсили, никто не выйдет на демонстрацию. Лучше вот так: вы, товарищ Першин, ведите колонну, а я побегу вперед… Выясню.

На перекрестке улиц Успенской и Покровской Ширяев столкнулся с Мещаниновым и Шабуровым. На мгновение они задержались у Покровского спуска, а потом все трое заспешили к дому Дьякова.

— Гляди-ка, Федор! — воскликнул Шабуров. — Какой-то молодой рабочий перебегает улицу и к нам навстречу…

— Она, честное слово, это Мария, Ласточка наша! — Ширяев чуть не пустился бегом к ней. — Ну как, ну что?

Ласточка остановилась перед ним, смущенная присутствием двух незнакомцев. По ее тонко очерченному смуглому лицу разлилась розовая отсветь, быстрые черные глаза вопросительно округлились.

— А-а-а, виноват, — сказал Ширяев и кивнул Марии на товарищей. — Не стесняйтесь, наши люди. Те самые товарищи из Севастополя, за поимку которых власти обещали сто рублей.

— Товарищ Гусев?! — Мария осеклась, не зная к кому из двух отнести свое обращение…

— Гусева уже нет, — помогая Марии, возразил Ширяев и показал на Мещанинова: — Ему вручен паспорт на имя Власова. Другой же товарищ — это отец того Васи Шабурова, которому вы помогли добраться до Воронежа… Ну, об этом потом. Доложите, что происходит во дворе Дьякова, почему вы там задержались?

— Сложилась такая обстановка, что пришлось задержаться. Ведь часть лабазников во главе с купчиком Алентьевым настаивала заманить рабочих и сжечь их в заполненной нефтью яме. Другие же, протрезвившись, шумели: "Надо совсем не открывать ворота, а пострелять поверх голов рабочих, вот и разбегутся!" Теперь ясно: лабазники вообще не посмеют стрелять, а наши люди, накопившиеся во дворе, разоружат всех сторонников Дьякова…

— Спасибо за хорошие вести! — сказал Ширяев и тут же покричал Першину: — Давай, Андрей, побыстрее!

Колонна подтянулась, ожила. Над головами, словно маки, цвели флаги, город наполняла песня:

"…духом окрепнем в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе…"

— Не забудьте, товарищи, — напутствовал Ширяев Шабурова и Мещанинова: — После демонстрации вы пойдете вместе с Марией в Ламскую. Там товарищ Федотов даст вам указание относительно непременного выступления на железнодорожной конференции.

С других улиц доносились другие песни.

Телеграфисты и печатники речитативом чеканили ироническую:

"Трепов — мягче сатаны,

Дурново с талантом:

Им свободы не нужны,

Лишь рейтузы с кантом…"

Литейщики завода Лукина гремели басами:

"Борцы идей,

Труда титаны,

Кровавый битвы час настал:

За рану — раны,

За гибель — мщенье, -

Таков борцов завет.

Стар и млад, куй булат,

Твой удар родит

В сердцах пожар…"

Гимназисты и понаехавшие в город студенты, пропустив мимо себя колонны лесопильщиков завода Дьякова, табачников Волчанского и Лавринова, пивоваров Корнева и Малахова, кондитеров Топорова, дружно огласили улицу пародией на музыку и ритм оперетки "Гейша", импровизируя памфлет на царя:

"Перед вами император всей Руси:

Грудь вся в лентах разноцветных

И с лампасами штаны.

Ножкой чудно топает,

Шпорами звенит,

В ладошки резво хлопает

И кричит, кричит:

"На жандармах выезжаю

И нагайками стегаю Русь,

Никого я не боюсь,

Ничего я не стыжусь!

Врут, что правлю я самодержавно.

Не верьте слухам, господа!

Правит Витте славно,

Правит Плеве.

Оба правят и на право и налево.

А я в центре — так и знай:

Я резолюцию черкаю

Кратким словом "НИКОЛАЙ!"

На Руси просвещенье завожу,

Для порядка — Трепова держу.

Хоть студенты и бунтуют,

Их казаки ловко плетью дуют.

Никого я не боюсь,

С народом пулей расплачусь…"

Будто бы перекликаясь с этой песенкой, во дворе Дьякова забухали выстрелы, возрос гвалт мужских голосов, визжал какой-то мальчишка.

— Не сметь туда! — Ширяев с растопыренными руками встал перед десятками смельчаков, бросившихся было из колонны к воротам Дьякова. — Я проверю сам…

Но в этот момент ворота с треском распахнулись, ударив половинками створок о контрфорсы, и взору демонстрантов представилась картина: рабочие прикладами и пинками гнали со двора разоруженных лабазников. Чернобородый кочегар тащил визжавшего попенка Алешку за ухо к краю ямы. Потом сунул ему коробку спичек:

— Ты, гаденыш Виноградов, хотел за три рубля подпалить рабочих, как раньше читал в церкви за воскресный рубль шестопсалмие царя Давида, а теперь зажигай так, чтобы все видели, какой у тебя в сердце замысел был!

— Я больше не буду, я боюсь! — пытался Алешка вырваться. — Да нет, не поджигать боюсь, а что можете самого меня в эту яму сбросить…

Люди смотрели на гаденыша с презрительным молчанием, хотя и думали: "Такого сволоченка стоило бы сжечь, а то вырастет на беду людскую и начнет угождать вельможам, оплевывать честных!"

Кочегар усмехнулся:

— Ладно, попенок, не буду сбрасывать тебя в яму. Зажигай так, для наглядности.

Скуластое лицо Алешки побледнело, красноватые, как у рыбы, глаза его наполнились слезами. Чиркнул спичкой. Не успел бросить ее, загрохотало пламя. Красные копотные языки огня лизнули кирпичную арку ворот.

— А теперь иди ко всем чертям, паршивец! — кочегар двинул Алешку кулаком в спину. Отлетев сажени две, попенок по-собачьи нырнул под настил крыльца и запел свой семинарский канон: "Ангел вопияше благодатней…"

В колонне захохотали, а вскоре и забыли о попенке, так как, объединившись с крупорушниками завода Поволяева, мыловарами Мешкова, рабочими механических мастерских и с крестьянами, приехавшими на базар, демонстранты начали захватывать те и другие царские учреждения. К полуночи лишь тюрьма осталась в руках властей. Туда, за крепкие стены, построенные Екатериной Второй после подавления восстания Пугачева, понабежали полицейские и жандармы, воинская команда, черносотенцы.

……………………………………………………………………………

В условиях деморализации царских властей беспрепятственно открылась конференция железнодорожников. На ней заслушали рассказ Шабурова и Мещанинова о событиях в Севастополе, Батуме, одобрили решение касторненских железнодорожников о забастовке, и в ту же ночь телеграфировали в Москву, Петербург и Воронеж: "Признавая постановление Юго-восточного комитета о забастовке обязательным, оскольский район немедленно прекращает работу. Да здравствует Всероссийская забастовка!"

Со специально сформированным поездом с продовольствием и добровольцами-дружинниками в помощь московским рабочим выехали из Оскола Шабуров с Мещаниновым.

Шабуров с Касторного повернул в Воронеж, как было приказано ему партийным комитетом, а Мещанином поехал в Москву.

В потайном его кармане были зашиты адреса и явки, выданные Федотовым, а также записки Марии Черных друзьям, которые когда-то учились вместе с нею.

…………………………………………………………………………….

Напуганные событиями, власти бомбардировали друг друга телеграммами: "Ходатайствую о незамедлительном принятии мер охраны станции Оскол и восстановления смещенных рабочими начальствующих лиц! — истерически телеграфировал Управляющий железными дорогами сразу нескольким губернаторам. — Прошу содействовать восстановлению движения хотя бы воинских и продовольственных поездов". "Осколы — города и уезды становятся районами торжествующей пугачевщины, — телеграфировал экстренно Курский губернатор Управляющему делами Министерства внутренних дел господину Дурново. — Города в опасности разгрома. Прекратить бунтующую пугачевщину можно лишь экстраординарными мерами, о чем убедительно прошу…"

Так в огне и боях кончался год тысяча девятьсот пятый во всей стране и в родных краях Шабурова, Мещанинова, Анпилова — тех людей, которые слышали гром пушек "Очакова", сражались под руководством Севастопольской военной организации РСДРП против царизма.

12. БИОГРАФИЯ

Стенька с Гаврюхой тоже удачно бежали из Флотского экипажа. Несколько дней они отсиживались у знакомого севастопольского рыбака.

— Давай-ка мы подадимся не в Турцию, а в Очаков, — предложил Гаврюха. — Есть у меня там знакомый, протоиерей Павел Бартенев. Приходилось мне у его папаши в батраках служить. От Павла записки носил мельниковым дочкам. Он сразу за двумя сестрами ухаживал. Не знаю, можно ли так по библейскому закону?

— По библейскому всяко можно, — сказал Стенька. — Вот и этот отец Бартенев потащит нас в полицию…

— Не потащит, ежели мы с умом, — возразил Гаврюха. — Бартенев деньгу любит, не приведи бог. Поверишь ли, свою красавицу жену он на целую ночь сдавал в аренду купцу Дьякову…

— О, тут целая притча! — удивился Стенька, но тут же и возразил: — У купца были деньги, а у нас что?

— И у нас есть, — проворчал Гаврюха. А так как Стенька засмеялся обидным смехом недоверия, то Гаврюха решил убедить его. Он рассказал, как был часовым у золота на плавучей тюрьме "Прут" и как бежал оттуда, когда стало ясно, что восстание терпит поражение. — Золото, будь оно проклято, имеет в себе огромадную тяжесть. Насыпал я его в карманы штанов, да и прыгнул с борта в море. Враз меня и потянуло на дно. Смекалка спасла: снял я с себя брюки и утопил их вместе с золотом против буфета, что на Приморском бульваре. Понимаешь, выловим эти штаны, вот нам и деньги…

И они выловили штаны с золотом в карманах, потом бежали из Севастополя.

…………………………………………………………………………….

Протоиерей Павел Бартенев узнал Гаврюху. И очень обрадовался, что привалила к нему даровая рабочая сила целых двух мужчин. Правда, в подлинности рыбачьих документов он мысленно усомнился, но сказал мирно:

— Работа у меня разная: дрова колоть и двор подметать, кур щипать и солод-пиво варить, уборную-клозет чистить и за лошадьми ухаживать, наливать воду в купель при крещении младенцев и свежевать дохлую скотину…

— Зачем, отче? — не утерпел Стенька. Протоиерей пронзил его осуждающим взглядом, сказал:

— Кожи пойдут на выделку, мясо — на корм собакам моим и свиньям. Научу вас варить мыло, ибо во граде нашем презело много свиней дохнет. И сыр научу делать. Четвертая заповедь Божия повелевает добрые дела творить…

Заметив, что Гаврюха скосил глаза на сверкающий посредине стола золотой ковшик, Бартенев поежился, наставительно проворчал:

— Не льститесь на церковное, не утаивайте вещи. Любите и почитайте пастырей церкви Христовой, как речено о сем в третьей и осьмой заповедях. — Помолчав немного, добавил непререкаемым тоном: — По скрутности времени и опасности вящей, жить будете на моих харчах и ризе, одежде, сиречь. Но без жалованья. Если же милость моя будет, соблаговолю толику иную… И неужели вы будете неразумны, что погибнете, не вняв словам моим? Помните, как речено у пророка Исаии, и простираю руки — нет внимающего. Зато я посмеюсь вашей гибели, порадуюсь, когда придет на вас ужас, как буря, и беда, как вихрь…

Наступила тяжелая, как свинцовая плита, пауза. Наконец, Бартенев изрек со вздохом:

— Других условий не могу вам предложить. И можете…, - он сделал выпроваживающий жест рукой.

— Мы все смиренно приемлем, отче! — Гаврюха и Стенька уважительно и настолько низко поклонились, что протоиерей не смог прочесть вспыхнувшее в их зрачках негодование.

В первую же ночь, ворочаясь на голых нарах и отбивая атаку клопов, друзья заметили при лунном свете икону в углу чулана. Гаврюха деловито осмотрел изображение седенького старичка с пушистыми круглыми бакенбардами, ощупал киот.

— Да-а, Стенька, ящик у Николая угодника весьма размерный.

— Значит, наше золото в нем можно спрятать? — догадался Стенька и произнес свою привычную поговорку: "Тут целая притча!".

К петушиному крику все уже было на месте: и клещи, с помощью которых расшивали и зашивали заднюю стенку иконного ящика, и бесшумно возвращенная на кухню табуретка и сама икона водворена на прежнее место, но только была начинена брючными карманами с золотом. Даже засиженное мухами стекло иконы Стенька протер начисто. Не догадались только обернуть тряпочкой гвоздик, чтобы он не перегрыз ржавчиной веревочку, на которой держалась икона.

Наработавшись, "рыбаки" уснули. Но их разбудил набат.

Бросились вслед за протоиереем на улицу, а там — гудение и шум.

— Долой царский манифест о свободах для мертвых! — кричали гимназистки и присоединившиеся к ним солдаты.

Увидев оратора, безусого парня в распахнутом голубом пальто, девушки показали ему на залитые известью и придвинутые почти вплотную к забору строительные "козлы":

— Полезай наверх, будет слышнее!

Моментально вскарабкавшись на "трибуну" и выбросив руку в сторону Морской батареи, парень закричал:

— Друзья, народ славный, в каземате батареи власти мучают арестованного вместе с сыном лейтенанта Шмидта. Пойдемте туда и разобьем узы!

Неожиданно из распахнувшихся ворот купеческого двора вымахнули галопом конные жандармы. Один из них опрокинул "козлы" вместе с оратором и направил оскаленного рыжего коня на группу глазевших учеников.

Рябчуков Сашка, невысокий широкоплечий парнишка, бросился бежать. Но жандарм нагнал, со всего маха ожег плечо Сашки нагайкой. Он упал. И тут же, едва не зацепив голову, со звоном щелкнула подкова о булыжник. Перед испуганными глазами Рябчукова сверкнула мгновенная россыпь шипящих искр, запахло раскаленной гранитной пылью.

В это мгновение в голове Сашки не было никаких мыслей. Лишь грудь наполнилось радостью, что остался жив, и гневом жандарма. Не отряхивая пыль со штанов и курточки, Сашка вскочил с осколком булыжника в руке и размахнулся, чтобы бросить в спину жандарма.

— Остановись, отрок, во злобстве своем! — сказал внезапно вставший перед ним протоиерей Бартенев. — Небо и земля прейдет, а слово Господне, коим реку тебе упреждение, не прейдет…

Сашка в досаде, наверное, трахнул бы и самого протоиерея, но подбежал Гаврюха и на глазах ученика склонил голову:

— Отче, благослови! — прогудел он и перекрестился. — Дозвольте осадить жандармов?

— Домой! Сейчас же домой! — забыв о мальчишке, закричал протоиерей на Гаврюху. — Не гоже нам лезть в суету мирскую…

Сашка, возмущенный отказом протоиерея "осадить жандармов", побежал к подъезду городского училища, где столпились его товарищи по классу.

— Надо бороться! — кипятился он. — Надо давать отпор!

— А что мы можем с нашими крохотными кулаками? — заныл один из мальчишек. — Муху не убьем, не то что жандарма…

— Головою надо работать! — возразил Сашка. — Мы даже самому курносику можем нервы испортить. (В училище "курносиком" прозвали царя с тех пор, как во всех классах повесили портрет Николая в золоченой раме. И взору всех почему-то бросался сначала короткий царский нос, затем — рыжие усики, наконец, — хмельные серые глаза).

— А как можно испортить царю нервы? — заинтересовались ребята.

— Идемте в класс, я там скажу. Но только уговор: тайну никому не выдавать. Кто разболтает, темную устроим и банки отрубим, пока тело покроется красными рубцами. Согласны?

— Согласны, согласны!

……………………………………………………………………………

Ночь эта была тревожной.

Не спалось и протоиерею. Засветив лампу и достав из ящика стола свою "Летописную книгу", он задумался: "Как же представить зримые мною события? Истинно… Но что такое истина? — вопрошал еще прокуратор Иудеи Понтий Пилат. И мы не знаем, что есть истина. Буду писать по наитию…"

Вздохнув, Павел Бартенев обмакнул перо в чернила, заскрипел: "Октябрьские беспорядки во многих городах, особенно в Одессе, на местный гарнизон и население Очакова не оказали заметного влияния. Но…19 ноября доставлен в Очаковскую крепость и помещен на Морской батарее командовавший мятежниками на крейсере "Очаков" отставной лейтенант Шмидт с сыном (Знаю, не одним крейсером, а всей эскадрой из 14 кораблей командовал этот удивительный человек, но писать о сем не стану, ибо негоже мне возвеличивать его в глазах потомства, — оправдывал Бартенев свое отступление от истины).

Пока размышлял протоиерей, на кончике поднятого в воздух пера вспухла чернильная капля, готовая упасть на бумагу. Он поспешил окунуть перо в чернильницу, на мгновение прикрыл глаза, прошептал:

— И сей знак божий не велит мне писать истину о мятежнике. О. Боже, нелегка ноша летописца! — Внезапно вспотев от охватившего его внутреннего жара, Бартенев глотнул воды из золотого ковша, застрочил пером:

Для содержания в Очаковской крепости доставлены еще мятежники 177 Ингульского полка в числе 30 нижних чинов и помещены на обслуживаемой моим молением батарее 1. Я знаю и видит бог, что лишь с прибытием Шмидта начались брожения между нижними чинами, развернулась пропаганда революционных идей, распространяются прокламации…"

Прервав работу, Бартенев захотел размяться. Но половицы под ним тоненько скрипнули. Из опасения быть услышанным Стенькой и Гаврюхой, он крадучись вернулся и опустился в свое нагретое кресло, снова взялся за перо:

"О сегодняшних событиях писать не буду, масштаб их и направление слишком окрашены именем Шмидта. И хорошо, если без помехи будет хождение слуха, что причиной черноморского восстания была плохая пища. Нельзя нам писать, что оно было народным. Для умаления назовем его чисто военным восстанием. И богу угодно умаление мятежа и царю. Но все же, тайно признаюсь перед собою, презело напугала меня сегодняшняя демонстрация. Перед очами так и стоит отрок в куртке и лайковом ремне со сверкающей квадратной бляхой. Боже, с какой яростью размахнулся он осколком булыжника против жандарма! Как же фамилия этого мерзавца? Невысокий скуластый толстячек с широким носом и слезами в голубых глазах запомнился мне. Оставлю в записи пробельное место: не пришлось бы записать чего постфактумно?"

Пропустив полстраницы без помарок, Бартенев продолжил запись:

"С нижними чинами ведем мы в казармах беседы, темы для которых иногда указываются начальством, иногда самими нижними чинами. Предметом бесед служат современные события общественной и государственной жизни. Нижние чины обращаются с вопросами. Для этой же цели некоторые заходят в квартиру мою. На беседах присутствуют офицеры. Общение мое с нижними чинами становится близким", — Бартенев вдруг почувствовал ту самую горечь во рту, какая всегда разливалась в нем в минуты осознания лжи. И он подумал: "Какие же это близкие отношения, если сегодня те же нижние чины заодно с девами распутными кричали на демонстрации против царя, и кто-то из них обозвал меня длинноволосым дьяволом? Неужели демон революции осиливает, почему и солдаты проявляют согласие со мною на проповедях, зато требуют совершенно противоположного на улице. Неужели всуе вопиет бог нашими устами: Люди мои, что я сотворил вам, что за любовь мою злом, ненавистью воздаете мне?"

Изможденный сомнениями и охваченный страхом перед таинственным, Павел Бартенев упал на колени и молился, молился, прося у неба прощения за свои невольные грехи.

Лишь через полчаса, успокоившись и обретя власть над собою, начал писать дальше:

"Нижние чины, по отзывам начальства, слушают мои беседы охотно (Это очень хорошо, что так начальство думает обо мне, — усмехнулся Бартенев. — От начальства, а не от правды-истины исходят награды и чины, к коим стремлюсь я в земном грехе).

Да, на одной из бесед читал я прокламацию революционной партии, сопровождая объяснением моим. И сказал я, что не хлебом единым жив человек, но и верой святой, молитвой жаркой.

Но…", — Павел снова оторвал перо от бумаги, мысли засновали в мозгу: — Но глаза мои омрачились тогда наблюдаемой правдой: лица нижних чинов светились интересом при чтении мною прокламации, начинали тускнеть при моих пояснениях к ней. Больно, но лишь думать о сем возможно, а писать в летописи о муках души моей боязно и опасно. Летописцу не слова нужны, а такая истина, чтобы ей поверили. Вера! Но что такое вера? Вся суть ее — в речении епископа Тертуллиана Африканского: "Верю, потому что это абсурдно и нелепо!"

Дыхание Бартенева участилось, горячая боль внезапно прострелила глаза, на раскрытую страницу капнули слезы.

Написанные строки тотчас же взбухли. Влажные пятна ощетинились ворсинками и усиками. Родилось нечто похожее на больших клопов. Это, может быть, потому, что писал Бартенев табачковыми чернилами. Но больное его воображение усмотрело в этом явлении некий божий знак, и Бартенев ужаснулся, что из капелек его прозрачных слез родились на странице летописи отвратительные клопы.

"Господи, да это же биография! — мысленно завопил летописец отец Павел. — Моя биография или биография богоотступников, но все же биография!" — Протоиерей снова упал на колени перед образами, начал молиться.

Мысли его кипели, но отливались в одни и те же слова: "Прочь сомнения! Я обязан при моем сане писать только так, как уже пишу. Если бы писание мое было неугодно богу, он остановил бы перо мое. Господь не останавливает его, значит, писания мои будут потомки читать как письмена Божии".

Снова подсев к столу, Бартенев, будто пробуя прочность хрусталя, застучал кончиком пера о дно чернильницы. Подумав, пропустил еще полстраницы без записи, потом начертил:

"После оной демонстрации был я еще у содержащихся в заключение тридцати нижних чинов. Беседовал вообще, не касаясь их положения. Они попросили меня заходить почаще.

С половины октября месяца служу я по воскресеньям и праздничным дням на Морской батарее. Там бывали прежде разные священники не более двух раз в году. Теперь нижние чины внимательно слушают мои краткие поучения… Ох!" — внезапное негодование охватило отца Павла при мысли, что между истинным вниманием и тонким лицемерием трудно найти границу, особенно в нынешнем испорченном мире, когда ложь проникла во все поры сверху до низу.

"Разве же не преклоняются передо мною Гаврюха со Стенькой? — сам себя спросил Бартенев, и тут же мысленно ответил: — Преклоняются. Но я знаю, они готовы повесить меня и царя-батюшку. Да, пути Господни неисповедимы. Никто из смертных не может сказать, каким будет завтрашний день и как будут писать о нем будущие летописцы, как представят они биографии наши и биографии вожаков своих. Ведь сколько будет перстов и сердец, прикоснувшихся к строчкам, сколько и мыслей разных будет в писаниях…"

Рассвет синими глазами заглянул в дом, когда отец Павел замкнул свою "Летописную книгу" в стол, прилег на диван.

Сон бежал от него, пришлось слушать шорохи.

В соседней спальне мерно дышала во сне жена. Гаврюха со Стенькой уже гремели на кухне посудой, завтракали. Потом они, скрипнув дверью, ушли в сарай пилить и колоть дрова, заготовленные протоиереем на целых пять лет. Дрова сосновые и еловые — помоложе. Смола на них еще не просохла и не превратилась в бурую окалину. Зато дубовые успел короед потревожить. Они пыхали под пилой коричневой пылью, приходилось Гаврюхе со Стенькой чихать. Но все же работа спорилась.

В сарае вдруг потемнело от заслонившего проем двери отца Павла.

— Бог в помощь! — сказал он, косясь на груду уже напиленных чурбаков. В уме отметил: "Стараются ребята, надо чем-либо соблаговолить…"

— Спасибо, отец Павел! — с поклоном ответили батраки, продолжая жвыкать пилой. По тону и поведению их, Павел понял: божью помощь они не приемлют. Не говоря больше ни слова, он зашагал со двора.

— Не вернулся бы он с полицией? — шепнул Стенька. — Ночью писал много и молился…

— Проследи! — коротко распорядился Гаврюха, остановив пилу.

Стенька выглянул на улицу. Протоиерей важно шагал с зажатыми подмышкой книгами в черном платке. Широкий рукав рясы надувало ветром, заворачивало край. И рука тогда походила в нем на язык колокола.

— В полицию не с таким видом попы ходят, — доложил Стенька

— Тогда, значит, пошел кого-то поучать, буркнул Гаврюха. — До печенок пронимает он всех своей убедительностью… За это его убить мало…

— Тсс! — насторожился Стенька. — Дверь почему-то в чулане скрипнула…

Вспомнив о спрятанном там золоте, не сговариваясь, бросились в дом с колунами в руках.

Жена протоиерея Бартенева, золотистоволосая красавица в черном платье, стояла в чулане на коленях перед иконой, плакала.

— Матушка, что с вами? — тихо спросил Гаврюха. — И почему здесь молитесь?

Она болезненно улыбнулась и, вставая, смахнула кружевным платочком слезы с огромных карих глаз, сказала:

— От всех моих девичьих богатств и предметов осталась лишь вот эта икона — родительское благословение. Она висела в моей спальне, отец Павел выселил сюда, в чулан. Не любит он ни моих слез, ни моих молитв. Давно я тайком молюсь в чулане. Мне становится после этого легче. А вас очень прошу никому не рассказывать об этом…

"Ничего она о нашем золоте не знает, — мысленно решил Стенька. — Плачет и молится не от хорошей жизни. Тут целая притча. Значит, вправду отдавал ее отец Павел в аренду купцу Дьякову, получил за одну ночь четыре тысячи рублей". Вслух сказал:

— Да мы, матушка, никому не скажем, да еще стеречь будем, чтобы никто вас не застал в чулане на молитве…

— Спасибо вам, добрые люди! — поклонилась женщина, бесшумно ушла из чулана.

В это же время, пока протоиерей находился в пути, в городском училище заговорщики, организованные Сашкой Рябчуковым, отказались исполнять утренний гимн "Боже, царя храни!".

Дежурный учитель, выпучив серые безбровые глаза, закричал:

— Как вы смеете?!

— А как смеет царь не заступаться за народ?! — выкрикнул Рябчуков.

— А как смеют жандармы избивать детей?! — слышались другие голоса…

Дежурный потоптался перед ребячьим строем, будто пляшущий на сковородке гусак, потом судорожно прижал шпагу к боку и бросился вон из рекреационного зала. На лестнице застучали его каблуки, а ребята дружно захохотали, радуясь своей удаче.

Возвратился дежурный с инспектором, низкорослым седеющим человеком. Ребята знали, что это родственник протоиерея Бартенева, которого все они подсознательно страшились и ненавидели. "Небось, протоиерей стоит за дверью, подслушивает, — подумали ребята, увидев инспектора. — Нам же видно через окно, что он шел по улице… Начнут нам душу выматывать!"

В необычайной тишине, установившейся в зале, инспектор медленно шагал вдоль шеренги. Косился на ребят выразительными насмешливыми глазами. И не понять, какие мысли владели им?

Остановившись против Рябчукова, спросил всех:

— Это что, вчерашняя баня сделала вас бунтовщиками? — в голосе — дружелюбие, даже сочувствие. И никакой нотки упрека. Ребята переглянулись повеселевшими глазами, но промолчали.

"Приготовились, дьяволята, к отпору, — подумал инспектор. — Но ведь я и не собираюсь нападать на них".

Пощипывая остренькую бороденку, он вдруг заговорил, как бы обращаясь не к ребятам, а к третьим лицам, которых и даже в зале не было:

— Вот так, господа, наперекор официальной педагогике, оказывается, влияет ветер улицы на умонастроения и на поведение людей. Да что поделаешь, когда людские биографии начинают писаться без подсказок…

Инспектор немного помолчал, с удовлетворением наблюдая, что лица ребят светлели, взоры добрели. Потом продолжил:

— Но, господа, слабеньким людям не всегда посильна собственная биография. Непосильна она и тем, кто провозглашает свою самостоятельность, а потом продает ее за пряник в страхе перед возможным кнутом. Надеюсь, мои слушатели не из такого круга. Хотелось бы мне знать, — мечтательно произнес инспектор, — какими смельчаками будут ребята в мои годы? Думаю, будут они Геркулесами или Прометеями…

Ребята зааплодировали. Инспектор на мгновение смежил веки, чуть заметно ободряюще кивнул головой. Потом он повернулся к остолбеневшему от неожиданности дежурному и распорядился:

— Пусть ребята без гимна идут в класс, а учителя начинают урок.

Дежурный проводил инспектора до лестницы, потом повернул к ребятам свой острый бритый подбородок, крикнул:

— А ну, биография, марш на уроки!

……………………………………………………………………………

Узнав об этом событии, протоиерей Бартенев прямо из вестибюля училища помчался в полицию.

— Ваше негодование нам понятно, но время неподходящее для ареста ребят, — успокаивал полицеймейстер Павла Бартенева. — И без того в городе все кипит и бурлит… Самое большее, могу выслать Сашку Рябчукова к родителям в Старый Оскол и отдать его под надзор полиции.

"А это неплохо, — прикидывал Бартенев в уме. — И страху на учеников нагоним, и дело о моем родственничке во инспекторах замнем. Я сам его прогрызу за слабость и крамолу!"

— На этом и порешим, — сказал вслух. — До свиданья!

Дома Бартенева уже ожидал фельдъегерь с пакетом. Державный герб, а повыше его крупными буквами гриф: "Совершенно секретно".

Торопливо расписавшись и отпустив фельдъегеря, Бартенев распечатал и прочитал содержимое:

"Высочайше повелено Вам в срочном порядке готовить к судебному процессу 23 нижних чина 177 Ингульского полка, а также всю группу мятежников во главе с отставным лейтенантом Шмидтом.

Вы назначены быть их духовником, отвечаете за действия перед государем…".

— Бог всегда делает к лучшему, — прошептал отец Павел, закатив под лоб плутоватые глаза и широко перекрестившись. Хотел сотворить молитву, но слова молитвы не шли в голову и не могли пробиться сквозь метелицу других мыслей: "Трудно подготовить мятежников к примирению с богом и властями. Но старание свое приложу к оному заданию монарха нашего. Не обойдут же власти предержащие меня наградами своими? Велик бог в вере нашей!"

13. В МОСКВЕ

Буря жизни гнала людей, как сорванные с деревьев листья, гнала во все края земли. Александра Мещанинова революционная буря и воля партии РСДРП забросили в Москву. И в декабрьскую морозную полночь прибыл он на запасную явочную квартиру у сторожа молочной Чичкина на углу Четвертой Мещанской. С Пресни доносился орудийный гул. От сотрясения дрожали крыши, осыпался мелкий снежок с деревьев, тоскливо дребезжали стекла.

В помещении Мещанинов застал двух студентов в форме Московского межевого института. Один из них, широкоплечий кудрявый шатен торопливо бинтовал раненую руку другому, светловолосому бледному юноше.

— Больному требуется молоко, — произнес Мещанинов условленную фразу.

— Все вышло, — ответил шатен, и тут же покричал через открытую дверь на кухню: — Акимыч, к тебе гость!

На голос быстро выбежал пожилой человек с черными кудрявыми бачками на сизых припухших щеках. Вытирая руки подвязанным поверх черного пиджака холщовым фартуком, обратился к Мещанинову:

— Здравствуйте, товарищ! Рассказывайте… Да-да, при них. Это наши связные, только что прибывшие с баррикад.

— Так, значит вы из Севастополя? — приняв от Мещанинова спичечную коробку и ловко вспоров ее ногтем, просиял Акимыч. — От Нины Максимович? Расскажите подробнее…

Когда Мещанинов закончил рассказ, шатен сердито ударил кулаком о стол:

— Это они, представители Центра, все испортили уговорами подождать с вооруженным восстанием. Не разжигали, канальи, а гасили зажженное "Потемкиным" пламя. Вот и упустили неповторимые возможности…

— Насчет "неповторимости", Константин Сергеевич, ты завираешься, — морщась от боли, возразил раненый. — Трагедия истории сплошь состоит из повторений ею условий то выгодных, то невыгодных революции, зато выгодных контрреволюции. Настоящий руководитель должен интуитивно учуять выгодные условия своевременно…

— Вот и мы "учуяли", — проворчал Константин, завязывая бинт узлом и подсовывая концы под ленту. — Царские артиллеристы громят Пресню, а мы не имеем силы остановить их.

— А разве мы бездействовали, товарищ Цитович? — возразил светловолосый. Но Константин снова набросился на него

— Какое же это действие, если один смелый монархический полковник отнял у нас готовый к выступлению Астраханский полк, уговорил солдат возвратиться в казармы. И весь пятнадцатитысячный московский гарнизон, сочувствующий революции, мы тоже упустили, не сумев взять солдат за сердце…

— А почему ты ко мне предъявляешь претензии? — возразил блондин. — Возьми да и скажи руководителям восстания всю эту правду.

— Скажу! — загорячился Константин. — И товарищу Максиму скажу, что дальше нет смысла сражаться, надо спасти бойцов для будущих битв за революцию. Мы не можем допустить, чтобы семеновцы поголовно вырезали защитников баррикад…

— Друзья, мы неправомочны говорить об этом, — вмешался Акимыч. — Как решит Московский комитет РСДРП, так и будет…

— Разве он не разгромлен? — спросил Мещанинов. — Мне же говорили…

— Старый разгромлен, новый заседает, — нехотя сказал Акимыч. И, не желая продолжать разговор на эту тему, кивнул Цитовичу на Мещанинова. — Куда определим товарища? Паспорт у него добротный, специальность — электромонтер.

— Стрелять умеешь? — спросил Цитович.

— Без промаха. А что? Спросил Мещанинов.

— Пойдемте со мною на баррикады. Если же останемся живы, определим вас к доктору Териану, владельцу частной психолечебницы. И если даже я погибну, явитесь к нему и скажете, что присланы студенческой коммуной на должность электромонтера… Да что вы так удивленно глядите на меня? Не сомневайтесь. Доктор Териан — это хозяин одной из наших конспиративных квартир… Ну, идемте!

В дверях они столкнулись со связным Московского комитета РСДРП.

— Что нового? — спросили его сразу и Цитович, и Акимыч, и раненый и Мещанинов.

— Только что принято решение организованно прекратить вооруженную борьбу, ставшую бесперспективной, — сообщил связной. — И вам, товарищ Цитович, поручено немедленно сообщить Максиму, чтобы были приняты срочные меры — спрятать оружие, вывезти дружинников из окружения. План вот этот, прочитайте здесь же и верните мне. Товарищу Максиму этот план дублирован и по другому каналу. Не забудьте сообщить товарищу Максиму, что Владимир Ильич предлагает ему немедленно, как только будут дружинники вывезены в безопасное место, выехать в Севастополь. Он знает из своей недавней беседы с Ильичем, что нужно делать в Севастополе вместе с военной социал-демократической организацией и горкомом РСДРП. Поспешите, товарищи. А раненого Сергея мы с Акимычем определим к врачу.

С фальшивыми полицейскими документами и на санках полицейского кучера помчались Цитович с Мещаниновым навстречу нараставшему артиллерийскому гулу.

То и дело мигали сполохи взрывов, загорались алые зори пожаров. На фоне странного темно-красного неба, сеющего мелкий снежок, вырисовывались багровые силуэты колоколен, острые гребни крыш с флюгерами, как бы накаленными до красна и высунутыми в морозное небо для закалки.

На последнем перегоне санки остановил семеновец — ряболицый ефрейтор с седловатым носом и раздутыми ноздрями.

— Мне нужно по государеву делу, — сказал он, нагло втиснувшись на заднее сиденье и забросив ногу на колени Цитовичу. Пахнуло водкой и едким запахом махорки. На кучера крикнул хриплым голосом: — Гони, морда, пока зубы целы!

Потом же, когда Цитович сбросил его ногу с коленей, ефрейтор обратился к сидевшим в санях с доверительным шепотом:

— Молчок, господа, ни гу-гу! Добьем сегодня красную сволочь, получим обещанную нам царскую награду: целую неделю будем за казенный счет жрать, пить водку и любить девок в любом бардаке. Приглашаю вас с собою, господа. Запомните мою фамилию — Приходько-Свинухов. В Семеновском полку я очень известный. Только там есть два моих однофамильца. Чтобы не перепутать, скажете: нам того Приходько-Свинухова, который из Гриневки Курской губернии Тимского уезда…

— Стой! Дальше ехать не моги! — схватив в несколько рук лошадей под уздцы, закричали набежавшие со двора солдаты с ружьями и штыками. — Мы тут крамольников добиваем…

— Как не моги?! — сцепился Приходько-Свинухов с солдатами. — Знаете, кто я?