Перекресток дорог.Книга 1

Взяв спящего мальчика на руки и сумочку с деньгами и документами, Нина Николаевна запасным ходом выбралась на улицу. Осторожно пробираясь по сонному городу, она вскоре оказалась в доме 27 на Азовской улице.

21. САЛЮТ ГЕРОЯМ

Судебно-следственным властям так и не удалось восстановить сожженные вблизи Херсонеса обвинительные против очаковцев материалы. Прокурор Роджин доложил об этом самому императору Николаю, а после беседы с венценосцем написал председателю суда генерал-лейтенанту Андрееву:

"Ваша задача — судить беспощадно. Революцию сиим процессом напугаем изрядно. Но мы должны проявить единство и твердость, твердость и единство суда, прокуратуры, следственных органов. Отбросьте всякие разговоры о гуманности и законности. С этими категориями либерализма мы не одолеем бунтовщиков. Для нас же и для императора главное состоит в одолении".

На судебное заседание в здании 28 Флотского экипажа солдаты и матросы шли без пропусков, по спискам и повесткам. Одну из таких повесток Нина Николаевна Максимович вручила Гаврюхе вместе с листовками, которые надо было разбросать в зале судебного заседания.

— Это важное поручение партии, — напутствовала она. — Надеюсь, не побоитесь?

— А нам чего? — улыбнулся Гаврюха, распихивая листовки по карманам. — Голова наша все равно уже в залоге, а выкупить ее не за что. Только и надежды, что на революцию…

Еще по пути во Флотский экипаж, встречая друзей и шагая вместе с ними, Гаврюха роздал почти весь запас листовок и договорился, что друзья разбросают листовки в зале, когда он подаст к этому сигнал высоко поднятыми над головой обеими руками.

В зал Гаврюха вошел вместе с ефрейтором Костей Анпиловым. И сели они на скамье рядом. Уже было тесно от матросов и солдат. Рокот голосов, будто морской прибой, перекатывался от стены до стены.

Пустующее возвышение было отделено от зала сплошной решеткой из толстых железных прутьев. Специально ее поставили, готовясь к суду над народом.

Сквозь серую густоту прутьев виден огромный стол под зеленым сукном. Посверкивали за ним высоченные спинки кресел в инкрустациях и позолоте.

У стола, суетливо раскладывая бумаги и папки, быстренько шагал лысый чиновник в военном мундире. Временами он опасливо посматривал в зал и на решетку, будто выверяя, достаточно ли она прочна, если вдруг из зала хлынет людской разгневанный прибой.

— Вот оно как, держат нас, как в зверинце, — повернув к Гаврюхе скуластое небритое лицо, усмехнулся Анпилов. — И решетку перед нами воздвигли и у нас все поотбирали, даже гвозди, не говоря о бритвах. Ни разу я так не зарастал. Да и ребята тоже…

— Начальство стало нежным, заботливым, — сказал Гаврюха. И суровость скользнула серой тенью по лицу. — Оно боится, что подсудимые перережут себе шею бритвой, тогда палачу не за что будет веревку цеплять…

— Я не об этом, — возразил Анпилов. — Судьи-звери будут на возвышении сидеть перед нами за решеткой. Не тряхнуть ли нам эту клетку с царскими зверями?

— Вот бы потеха! — громко выкрикнул сидевший позади Гаврюхи невысокий толстенький матрос Ванюшка Картузенков. Поморгав голубыми узкими глазами, он засмеялся задорным смехом и повернулся ко всему залу с предложением: — Ребята, а что если нам тряхнуть решетку, чтобы господа от нас не отгораживались?

— Пра-а-авильно! Тряхну-у-уть! Полундра! — загремели голоса. Шутка оборачивалась в грозу, мгновенно наэлектризовавшую людей. Кто-то метнулся из первого ряда к возвышению, начал ловко карабкаться по прутьям к потолку. При этом он метался всей тяжестью тела из стороны в сторону, кричал вместе со всем залом:

— Полу-у-ундра!

Прогибаясь, прутья со стоном скрежетали, так как прямоугольные верхние гнезда были просторны, концы прутьев скребли потолок, отчего известка снежной пылью летела в зал и к столу судей.

Чиновник, бледнея и широко раскрывая рот с золотыми зубами, от испуга уронил несколько папок. Из них порхнула стая белых бумаг. Но чиновник не бросился подбирать их. Он с ужасом вытаращился на повисшего посредине решетки кричащего матроса, и сам ничего не мог выговорить, так как внезапная судорога перекосоротила ему скулы, высушила язык.

В это время справа послышалось шарканье многих подошв. Чиновник обернулся на эти звуки. Новый страх перед теми, кого он увидел, преодолел в нем только что пережитый шок, из горла вырвался визг:

— Вста-а-ать, суд иде-е-ет!

— Сиде-е-еть! — в пику ему закричал матрос, прыгая в зал с решетки. — Не признаем царских судей!

— И суд не признаем! — прогремел могучим басом Гаврюха. Он встал, взбросил обе руки над головой. — Это не суд, а самосуд, какой уже свершили палачи над лейтенантом Шмидтом. Листовки в зал!

Не обращая внимания на оцепеневших от неожиданности судей, матросы и солдаты в зале шустро передавали листовки друг другу, подхватывая их налету.

Анпилов, стоя, обратился к залу:

— Товарищи, у нас в руках статья "СУД ИЛИ УБИЙСТВО", напечатанная в первом номере нашей газеты "Солдат". В ней рассказано о расстреле царскими палачами нашего любимого адмирала восставшей революционной черноморской эскадры Петра Петровича Шмидта. Он обагрил своей кровью землю острова Березань.

Петр Петрович Шмидт до последнего вздоха был с нами и выступал против царского суда, не признавал его. И мы должны не признавать. В листовке говорится, товарищи:

"Царский суд опирается на показания специально подобранных провокаторов, а также офицеров-монархистов, мстящих солдатам и матросам за восстание. НЕ ПРИЗНАВАЙТЕ ЭТОТ СУД, ТОВАРИЩИ! Требуйте передачи дела международному третейскому суду!"

— Вста-а-ать! — срывая голос и гортанно откашливаясь, уже в пятый раз закричал косоротый чиновник. Но фразу "суд идет!" он уже не смог кричать, просто хрипел и пучил глаза, как больной Базедовой болезнью.

Никто не послушался команды. В зале присели даже и те, кто до этого стоял, не имея места. Судьи, разъяренные и хмурые, уселись на кресла без почета и без обычного наслаждения властью.

Секретарь, ухитряясь перекрыть жужжащий зал, читал с использованием коротких пауз в гуле или на какое-то мгновение привлекая к себе внимание матросов и солдат просящими жестами.

Из отрывков услышанного, в зале поняли, что председательствует в суде генерал-лейтенант Андреев, обвинение поддерживает прокурор — полковник Роджин, допущены к участию в процессе семь адвокатов — Кобяка, Фалеев, Зарудный, Врублевский, Андронников, Муравьев и Беляев.

Председательствующий долго махал в воздухе колокольчиком, голосок которого подчистую исчезал в могучем гуле возбужденных и разгневанных людей. Потом, утратив всякую веру в колокольчик и бросив его на стол, генерал-лейтенант Андреев зычно протрубил громовым голосом:

— Беспристрастным следствием доказана полная виновность подсудимых в явном восстании с намерением противиться начальству…

— Уходите, судьи с окровавленными руками! — шквалом громыхнуло из зала. — Не признаем вас, палачи! Требуем международного третейского суда!

Председатель по-апостольски поднял обе руки, прося внимания. Тогда Анпилов закричал с места:

— Вы спрятались от нас за железную решетку, значит, не имеете права и не можете судить нас по совести. Вы — бездушные чиновники, и вам надо понять, что мы признаем только международный третейский суд…

— Третейский, третейский! — гул в зале стал сильнее раскатов грома, с потолка осыпалась штукатурка, дрожали стены и дребезжали стекла окон.

Забыв о своем высоком судейском положении, председательствующий по-мальчишески шустро выбежал из-за стола и подступил к самой решетке возвышения, начал бить себя кулаком в грудь:

— Какой же тут может быть третейский суд, если следствием неопровержимо доказано, что повстанцы нагло требовали ниспровергнуть монархию в России и созвать Учредительное собрание для образования республики. Повстанцы с оружием в руках сражались против монарших войск и кораблей… Преступники, если хотят рассчитывать на милость монарха, должны повиноваться закону и суду его императорского величества, который единственно полномочен…

— Долой, слушать не желаем!

— Долой, царский пес в генеральском мундире!

К обескуражено замолчавшему генералу обратился, вставая из ложи адвокатов, высокий золотистоволосый молодой человек со сверкающим на лацкане фрака университетским значком. С виду походил он на стажирующего священника с вьющимися до плеч волосами.

— Разрешите мне, господин председательствующий, выразить от имени поручивших мне адвокатов требование поддержать голос народа о третейском суде…

— Да здравствует адвокат Кобяка! — прозвучал голос из задних рядов. И тотчас сотни голосов подхватили это слово, загремели аплодисменты. Такой овации еще никогда, видимо, не переживал молодой адвокат. И он засмущался, щеки залил румянец.

— Я настаиваю и прошу суд вынести определение по существу требования о третействе, — продолжал Кобяка, едва затихла овация.

Генерал-лейтенант Андреев, потрясенный всем происшедшим и почувствовав на мгновение правоту адвоката и тех людей, которые безбоязненно в ноябре прошлого года шли на смерть, а теперь также безбоязненно требуют справедливого, а не мстительного разбора их дела и требований, растерянно оглянулся на прокурора.

И тот, краснолицый рослый полковник, вскочил, будто его укололи иглой. Размахивая сорванным со шнурка моноклем, он не говорил, а визжал:

— Требую судебного решения о немедленном удалении адвокатов из зала по мотивам ведущейся ими злонамеренной пропаганды против суверенитета императорского суда, следствия, прокуратуры…

— Это, господа, не суд, не следствие и не прокуратура, — бледнея и торопливо поправляя воротничок, сдавивший горло, начал было Кобяка речь протеста. Но тут же решил пока воздержаться, взмахнул рукой и пошел к скамье адвокатов. Через плечо, рассчитывая больше на зал, чем на судей, бросил негромко, но четко: — Это отвратительное орудие угнетения!

— Это позор для нашей Родины! — закричали в зале. — Смерть палачам!

Судьи вскочили с мест. Кто-то из них бросился с кулаками к скамьям адвокатов, чтобы спровоцировать драку и возможный арест адвокатов. Но в этот момент, пристально следя за событиями, Гаврюха обернул свой огромный кулак измятой в волнении бескозыркой, подбежал к решетке и закричал:

— Братва, поберегись! Бросаю бомбу!

Мгновенно все вспомнили о судьбе князя Думбадзе, в экипаж которого была брошена бомба в первый же день после подавления ноябрьского восстания. Прокурор, председатель суда с судьями и даже лысый косоротый чиновник полезли под стол или нырнули за золоченые спинки кресел.

Когда же матросы и солдаты увидели, что судей Гаврюха напугал не бомбой, а своим огромным коричневым кулаком, зал наполнился хохотом.

— Долой несправедливую, трусливую власть! — кричали из зала. — Третейский суд или ничего!

— Братва, пошли отсюда! — призвал Гаврюха.

— Пошли, пошли! — люди с треском отодвигали скамейки, опрокидывали табуретки, освобождая проход. Могучий людской поток хлынул к выходу.

— Остановитесь, остановитесь, безумцы! — кричали судьи, прильнув носами к прутьям решетки. Но их никто уже не слушал. Адвокаты также встали и покинули помещение.

Солдаты конвоя, ошеломленные всем увиденным, застыли в неподвижности, будто статуи. Они не применили оружия, не подали даже голоса.

Перед опустевшим залом остались за решеткой лишь прокурор с судьями. На зеленом сукне стола белели листки со списками мятежников. А на скамьях свидетелей, будто примерзнув, сидели группочкой не успевшие принять присягу перепуганные офицеры. За ними, угнув головы, длинноволосые и другие стриженные под горшок черносотенцы тяжело дышали с открытыми рыбьими ртами. Они боялись улизнуть, боялись и сидеть при мысли, что солдаты и матросы вдруг вернутся в зал и спросят: "А ну, кто эти свидетели и не пора ли им отправиться в Землянский уезд?!"

Первым забормотал унылым голосом генерал-лейтенант Андреев:

— Суд продолжает слушание дела! — будто сам не веря в реальность сказанного и даже в реальность самого себя, он дрожащими пальцами в сверкающих перстнях опробовал голубую ленту и ордена на груди, вздохнул: — Суд слушает…

…………………………………………………………………………………

Не опрашивая даже "свидетелей", так как им некого было "узнавать" и "разоблачать", суд слушал дело. Он заочно творил расправу над героями ноябрьского восстания против царизма.

Но проформу соблюли: лишь после возвращения с совещания, где одобрили заранее написанный приговор, судьи в печально-торжественных позах встали у стола и слушали, как однотонно секретарь бубнил пустующему залу приговор:

"Руководствуясь высочайшим повелением от 17 июня и 18 сентября 1905 года, сто девятой статьей шестнадцатой книги собрания морских постановлений, пятьдесят первой и сотой статьями уголовного уложения и 311-й статьей Военно-Морского устава, ПРИГОВОРИЛ К СМЕРТНОЙ КАЗНИ — членов Ревкома восставших — Вороницына, Канторович, Циома, Барышева — первых двух через повешение, последних двух — через расстреляние…"

Помолчав немного и покашляв в кулак, секретарь подумал: "Возможно, найдутся грамотеи, которые попытаются поправлять наши формулировки. Мне бы хотелось их знать и посмеяться над их невежеством. Впрочем, черт с ними, если они примастерились все мерить лишь на свой аршин…"

— Дальше, дальше! — прошипел генерал-лейтенант Андреев. И тогда секретарь встрепенулся, начал скороговоркой: "…остальных нижних чинов…Анпилова, Клюбина, Рыжих, Сотникова, Дагаева, Беленко… в числе 193 лишить всех прав состояния, воинских чинов и воинского звания, сослать в арестантские исправительные роты и на каторгу…"

…………………………………………………………………………………

Несколько дней шли облавы: вылавливали осужденных в Севастополе, на дорогах в горы, на ближних и дальних хуторах, в порту.

Ножные и ручные кандалы звенели на осужденных, согнанных в тюрьму.

"Завтра погонят", — прошелестел слух. Да это и по всему было видно: оцепили войсками тюрьму, живым коридором выстроились солдатские шеренги от тюремных ворот до вокзала. Притюремный и привокзальный районы были объявлены на осадном положении, а в порту были выставлены усиленные посты и патрули, так как недавно на баржах и кораблях были обнаружены прокламации, изданные Севастопольским комитетом РСДРП, при этом провокаторы выдали жандармам одного из распространителей прокламаций — машиниста баржи Зайцева.

Скопились полицейские и жандармы у морского арестного дома. Патрули конные и пешие непрерывно двигались вдоль всей дороги от вокзала до Бахчисарая.

За осужденными смотрели в несколько глаз: на каждого, закованного в кандалы, приходилось два солдата с примкнутыми к ружьям штыками.

Руководителей восстания окружили "особым почетом" — каждого посадили в отдельную карету. Справа и слева его сидели конвоиры с револьверами, а за каретой скакали четыре конных казака с саблями наголо.

Севастополь настороженно притих.

И вдруг заревел гудок морского завода. Рабочие повалили на улицу.

"Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный!"

Песня гремела на улице, вырывалась, из-за решеток тюрьмы, подготовленная подпольщиками Севастопольского комитета РСДРП. Пели не только политические, замкнутые в камерах по приказу Светловского. Пели также и уголовники, восхищенные смелостью и решительностью очаковцев, их несгибаемой волей.

Гудок все гудел и гудел. Протяжно, торжественно. К нему присоединились другие гудки, забасили гудки кораблей.

Это был салют героям-очаковцам, которые с высоко поднятой головой шли на каторгу и ссылку, полные надежды на победу и на то, что в будущем не будет несправедливых судов и провокаций на всей земле.

22. ЛИСТОВКА

Часть золота, доставленного Стенькой Разиным в партийную кассу через Вадима Болычевцева, было решено обратить на нужды Севастопольской и других социал-демократических организаций, особенно — для приобретения типографского оборудования, бумаги, красок, шрифта.

Получив на этот счет специальное задание, Вадим Болычевцев выехал в город Вильно к своему отцу генерал-майору Леониду Дмитриевичу, исполнявшему должность военного судьи Виленского военно-окружного суда.

С помощью отца, имевшего широкие связи с прогрессивными кругами России и заграницы, Вадим приобрел много шрифта, краски, бумаги, типографского оборудования, наборной техники и деталей для монтажа печатных станков. Там же, в Вильно, он встретил своего давнишнего соратника по революционной деятельности и специалиста наборно-печатного дела двадцатитрехлетнего Исаака Абрамовича Хаджесватова и пригласил его поехать на работу в Севастополь.

К опасностям Хаджесватов привык, без них считал жизнь скучной. К тому же местные члены РСДРП предупредили, что за ним ведется негласное наблюдение полиции, возможен арест, так что выгоднее заблаговременно переменить место жительства. А охотиться за Исааком Абрамовичем у полиции были основания: он лишь случайно избежал ареста в Риге, где участвовал под руководством известного революционера Романа Матвеевича Семенчикова в боевых операциях рижских дружинников в 1905 году против царских карателей. Бежав из Риги после подавления восстания рабочих царскими войсками, Исаак некоторое время работал в типографии газеты "Солдат" Либавской военной организации РСДРП под руководством Иосифа Гамбурга.

Из Либавы, после провала одного нелегального собрания и нависшей угрозы ареста, Хаджесватов бежал к своему отцу в Вильно. И вот снова предложение поработать для революции.

— Едем, дорогой Вадим, едем! — твердо сказал Исаак. И они запаковали необходимое имущество, погрузили в вагон.

Дворянские документы Болычевцева и авторитетные рекомендации судьи Виленского военно-окружного суда помогли друзьям беспрепятственно добраться до Севастополя со всем своим изящно упакованным грузом.

Не теряя ни одной минуты времени, Болычевцев с Хаджесватовым и с помощью функционеров Севастопольской организации РСДРП, развернули типографию сразу на двух квартирах, заранее подготовленных и принадлежавших членам РСДРП.

— Одна провалится, другая будет действовать, — обосновывал Болычевцев создание таких двух типографий-дубляжей в своей беседе с секретарем Севастопольской военной организации РСДРП Ниной Николаевной Максимович. — Кроме того, оба владельца квартир мне лично хорошо знакомы и известны. Содержание типографий и расходы с изданием листовок мы возьмем на себя. Я уже писал об этом Константину Сергеевичу в Грузию, получил от него одобрительное письмо через известного вам Стеньку Разина.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась Нина Николаевна. — Но я выдвигаю одно условие…

— Какое именно? — поинтересовался Болычевцев и повел глазами в сторону молчаливо присутствовавшего при беседе Хаджесватова. — Говорите при нем, так как ему непременно придется быть одним из активнейших исполнителей вашего условия.

— Первым документом из вновь организованных типографий должна выйти листовка об очаковцах. И в возможно многочисленном тираже. Манифесты же Щигровского крестьянского союза должны печататься здесь лишь после согласования текстов с нашим Комитетом РСДРП…

— Но это уже два условия, — полусерьезно, полушутя возразил Вадим. — Как вы думаете, товарищ Хаджесватов?

— Наше дело работать, как лучше для революции. Все успею сделать — и листовку набрать, отпечатать и манифест. А в чем может оказаться трудность, если согласовать тексты?

— В чем трудность? — вздохнув, переспросив Вадим Болычевцев и тут же несколько раз прошелся по комнате, как бы забыв о чьем-либо присутствии здесь. Резко остановившись у стола, заговорил жарко, взволнованно: — В истории было много случаев, что разрешительная система переходила в запретительную, а обязательное согласование приводило одного из согласующих под тираническую власть второго. Не получится ли и в этом случае нечто подобное, а?

Нина Николаевна резко вскинула глаза на Вадима, будто он ее ущипнул:

— Мне показалось, что представляемый вами Крестьянский Союз заинтересован идти в одной упряжке с нами, социал-демократами, поскольку других путей, ведущих к победе над царем и помещиками, фактически нет. А раз так, то и различные ваши заявления и "манифесты" должны не противоречить нашей линии, а дополнять ее и…

— Это ваше мнение? — прервал Вадим Нину Николаевну.

— Оно мое, поскольку я полностью согласна с ним. Но мнение это изошло оттуда, — Нина Николаевна махнула рукой в северном направлении… Оно изошло от Ленина. В октябре девятьсот первого мне пришлось встретиться с одним товарищем. Он был связан с Кишиневской подпольной типографией газеты "Искра", а в Севастополе едва избежал ареста при распространении прокламаций. Ночевал он у нас на квартире, когда я помогла ему скрыться от жандармов. Криворуков — фамилия этого товарища. Так вот, этот товарищ тогда еще рассказал мне, что из заграничной редакции "Искры" в Кишинев было прислано письмо на имя руководителя Кишиневской подпольной типографии. И в этом письме выставлено требование, чтобы типография в Кишиневе отказалась от заказа Екатеринославского комитета, если этот комитет не выразит чем-нибудь свою солидарность с "Искрой", скажем, согласием присылать "Искре" на просмотр свои прокламации…

— Все понятно, — сказал Вадим, в глазах засветилось согласие. Он весело потряс кистями обеих поднятых рук, задержал свой взор на красивом лице Нины Николаевны. — Уговорили меня. Вам бы на императорских балах сверкать, а мы вот тут сидим под закрытыми на задвижку дверями и опасаемся, что вот-вот постучат жандармы…

— Они и без стука заходят, — возразила Нина Николаевна. Ей вспомнилась вдруг ночь перед уходом на Азовскую, 27, когда жандармы успели побыть секретно на ее квартире, лишь оставили после себя густой запах махорки и кожаных ремней. Красивое лицо Нины Николаевны сделалось при этом каменным, брови сердито нахмурились: — Давайте обойдемся без комплиментов, Вадим Леонидович…

— Хорошо, хорошо, — сразу стал он каким-то покорным, поспешил оправдать свое согласие на все условия ссылкой на хорошо известный Нине Николаевне факт. — Ведь мы, в Щиграх, читали и перечитывали в Крестьянском союзе "МАНИФЕСТ КО ВСЕМУ РОССИЙСКОМУ КРЕСТЬЯНСТВУ", отпечатанный по постановлению Крымского Союза РСДРП в евпаторийской типографии Муравского. И не только восхищались мужеством боевиков РСДРП, захвативших типографию вооруженным путем, но и, скажу прямо, этот "МАНИФЕСТ" помог нам усилить социал-демократическое влияние в "ЩИГРОВСКОМ КРЕСТЬЯНСКОМ СОЮЗЕ", который до этого находился под безраздельным влиянием социалистов-революционеров. После этого у нас нет никаких оснований возражать против публикации согласованных с Севастопольским Комитетом РСДРП наших документов. Сообщаю еще, что "Щигровский крестьянский союз" многое для себя почерпнул из опыта Гурийской и Квирила-Белогорской республик Западной Грузии.

— Мне об этом известно, — сказала Нина Николаевна. — Начнем действовать.

………………………………………………………………………………..

Типографии были развернуты и начали свою работу одновременно. Одна — в квартире Селезнева Сергея Николаевича в доме 29 по Малоофицерской улице, другая — в квартире Степана Ильича Плахотникова в доме 65 по Третьей Продольной улице.

И, как было условленно, первой с печатных станов этих типографий, набранная и отпечатанная руками Исаака Абрамовича Хаджесватова, вышла "Листовка о севастопольцах".

И полетела эта листовка по просторам Российской империи, распространяясь через многочисленные комитеты РСДРП.

Но и полиция не дремала.

В декабре 1906 года Нина Николаевна получила очередное письмо от неизвестного автора. "Я уже неоднократно предупреждал, что в вашу организацию проникли провокаторы. Кто они? Я этого точно не знаю, а называть имена лишь по подозрению не позволяет мне моя совесть. Я знаю, что ваши товарищи уничтожают провокаторов. А вдруг я не прав, оклевещу человека и поставлю на край могилы, — говорилось в письме. — О том, что ваша организация пережила очередной провал, вы и без меня знаете. Но чтобы вы еще раз убедились в моей к вам благосклонности и в том, что мне доступны многие дела, прилагаю при моем письме выписку из материалов Севастопольского жандармского управления. Возможно, вашей организации это поможет или в обнаружении предателей и провокаторов или в принятии неких мер обезопасения своих членов от новых провалов".

Письмо, как и предыдущие письма, было без подписи. И Нина Николаевна, зашифровав его содержание для товарищей, само письмо сожгла и отказалась от мелькнувшей было мысли показать это письмо Юлии Маранцман. "Зачем? — подумала и решила, что не следует показывать. — Ведь и так ясно, что это пишет влюбленный в Юлию жандармский офицер. Он поэтому и к нам "благосклонен". Но влюбленные тигры очень коварны: от ласки может мгновенно перейти к расправе…"

В приложении к письму говорилось: "…7-го сего декабря в городе Севастополе, по поручению начальника Севастопольского жандармского управления Зейдлица, произведены обыски…

В квартире Селезнева одна из 4-х комнат оказалась запертой. По заявлению Селезнева, комнату эту занимал с 10 октября сего года квартирант, виленский мещанин Исаак Абрамович Хаджесватов, двадцати трех лет.

По вскрытии комнаты последнего, была найдена вполне оборудованная типография с семью пудами шрифта, готовый для оттиска набор прокламаций РСДРП под заглавием "ТОВАРИЩ", готовые наборы заголовков для двух номеров журнала "Солдат" и части фельетона под заглавием "Забастовщики в деревне", шестнадцать с половиной фунтов нарезанной по формату прокламаций и сложенной в стопу бумаги, краска, пачка газет "СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТ" 4, 5, 6 — всего 53 штуки, несколько экземпляров прокламаций под названием "ЛИСТОВКА О СЕВАСТОПОЛЬЦАХ", медная печать "СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ ПОРТОВЫЙ РАЙОННЫЙ КОМИТЕТ РСДРП".

Из комнаты, где обнаружена типография, оказалась другая дверь в детскую Селезневых, причем дверь эта не была заперта. Хозяин квартиры Селезнев арестован.

В квартире Плахотникова, состоящей из одной комнаты, найдены типографские принадлежности: два с половиной пуда шрифта, валики, рамы и прочее, девятнадцать фунтов газеты "Солдат" 8–9, два с половиной воззваний "СУД ВПЕРЕДИ", "ЛИСТОВКА О СЕВАСТОПОЛЬЦАХ" и некоторые другие прокламации, готовые наборы "ВЫБОРГСКОГО ВОЗЗВАНИЯ", отчеты прихода и расхода денег и заготовки прокламаций.

Обыск в квартире Плахотникова был произведен в отсутствие последнего, причем он домой не явился, почему и не был задержан…

Осмотром и экспертизой обнаруженного в квартирах Селезнева и Плахотникова установлено, что шрифт в обеих квартирах совершенно одинаков, что заголовки 8 и 9 номеров журнала "Солдат" совершенно одинаковы, что в 9 журнала "Солдат" напечатан фельетон "Забастовщики в деревне"…

…в отношении Исаака Ходжеватого (он именовался по паспорту Хаджесватовым) и Степана Плахотникова, из мелитопольских мещан, дело производством приостановить впредь до обнаружения и задержания означенных обвиняемых…Товарищ прокурора по Севастопольскому участку".

…………………………………………………………………………………

С полученными от неизвестного автора документами Нина Николаевна познакомила активистов севастопольской организации РСДРП, вместе с ними выработала целый ряд мер предосторожности, а заодно решили принять все меры к доставке оставшегося запаса "Листовки о севастопольцах" во многие губернии, не дожидаясь, пока удастся восстановить и восполнить провалившиеся типографии. В тот же день, подписавшись псевдонимом "Надя", Максимович сообщила о случившемся Прянишникову, связному ЦК в Петербурге.

………………………………………………………………………………….

В средней полосе России декабрь оказался очень морозным, снегопадным.

И вот в это время к Петру Ивановичу Шабурову, жившему в слободе Казацкой города Старого Оскола по паспорту на имя Петра Турбина, приехал из Воронежа сын. Тот самый гимназист Васятка, который вместе с отцом и Каблуковым Иваном участвовал осенью 1905 года в армавирской забастовке.

С Сашкой Рябчуковым они быстро подружили, вместе стали связными местного Комитета РСДРП.

Ранним декабрьским утром понесли они письмо Афанасию Ивановичу Федотову в привокзальную слободу Ламскую.

— Замечательный человек, и я с ним давно знаком, — похвалился Сашка. — Мы с его помощью организовали в городском училище литературный кружок под названием "Дружные всходы". Афанасий Иванович дал нам такую книжку, что и нигде больше не достанешь. Называется "Солдатская памятка". Лев Толстой написал.

— Не приходилось такую читать, — признался Василий. — Интересная?

— Не интересную царь бы не запретил, — сказал Сашка. — В ней прямо говорится, что солдат должен стыдиться своего звания, так как его заставляют под присягой и евангелием убивать безоружных рабочих и крестьян…

Василий заинтересовался, начал расспрашивать. И они, беседуя почти шепотом, с трудом вскарабкались по обледенелой тропинке на Казацкий лобастый бугор. Перед ними, выходя фасадом на Михайловскую улицу, чернело огромное кубическое здание духовного училища. В стеклах огромных окон темнота отливалась смолой. Сквозь густой косматый снегопад на фоне глухого неба обрисовался широкий купол византийского стиля.

Пока отдыхали, Сашка пояснил, гордясь душе своей осведомленностью:

— Здание построено по проекту местного умельца Ивана Петровича Масонова. Попы и члены училищного совета отказали ему в деньгах на лечение (простудился он во время работы), но присудили ПОХВАЛЬНЫЙ АТТЕСТАТ…

— Вот, поди, обрадовался? — насмешливо спросил Василий.

— И совсем не обрадовался, — возразил рассказчик. — Швырнул он аттестат обратно и ушел. А тут как раз благочинный поп оказался поблизости. Взял гвоздики и молоточек, да и приконопатил этот аттестат рядом с библиотечным объявлением. Это для внушения. Ведь в объявлении (я его наизусть выучил) сказано: "СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ ВОСПИТАННИКАМ ДУХОВНОГО УЧИЛИЩА БРАТЬ КНИГИ ДЛЯ ЧТЕНИЯ ИЗ ГОРОДСКОЙ БИБЛИОТЕКИ И ГДЕ БЫ ТО НИ БЫЛО НА СТОРОНЕ, ПОМИМО УЧИЛИЩНОЙ БИБЛИОТЕКИ. КНИГА, ВЗЯТАЯ НА СТОРОНЕ, ОТБИРАЕТСЯ НАЧАЛЬСТВОМ И НЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ УЧЕНИКУ, ЕСЛИ БУДЕТ ПРИЗНАНА НЕ СООТВЕТСТВУЮЩЕЮ ЦЕЛЯМ УЧИЛИЩНОГО ОБРАЗОВАНИЯ".

— А кто тебя подпустил к этому объявлению? — усомнился Василий.

— С отцом мы ходили на прием к благочинному, вот тогда и видел объявление, заучил наизусть, — немного обиженным тоном продолжал Рябчуков. — Это когда меня из Очакова выслали, а в Осколе нигде на учебу не принимали. Ну и отец отдал благочинному весь свой капитал — пять рублей и пятьдесят копеек за записку. По этой записке меня приняли в городское училище. Но обходятся, скажу тебе, очень строго. За день перед твоим приездом пришлось мне голыми коленями стоять у доски на гречихе…

— За какую провинность?

— Алешку-попенка встретил на улице, нос ему расквасил за его мерзости. В прошлом году согласился он за воскресный рубль поджечь нефть в яме с упавшими туда рабочими демонстрантами…

При выходе на Курскую улицу ребята совсем прекратили разговоры. Яростный ветер свистел вдоль улицы, пришлось застегнуться на все крючки и поднять воротники.

Тускло мигали сквозь снежную мглу желтые глаза растревоженных фонарей. На улице в такую рань и непогоду пустынно в этом уездном городе.

Проходя мимо Успенского монастыря, Сашка толкнул товарища:

— Васька, погляди. Чего это городовик на паперти топчется возле двери? Постой, а я к нему подойду. Это же наш сосед…

Стирая что-то с двери рукавом огромного тулупа с висюльчатым воротником, городовой не заметил подошедшего Сашку, почему и перепугано вздрогнул, когда парнишка спросил, пырнув пальцем в приклеенную на двери бумагу с огромным заголовком "ЛИСТОВКА О СЕВАСТОПОЛЬЦАХ":

— Кто же это приконопатил?

— Фу, напужал! Брысь, охальник! — городовой ткнул Сашку носом в сугроб, прошипел: — Не сам ли ты приконопатил сию богомерзкую бумагу? Так я тебя живо отволоку в участок…

— Такими делами не занимаемся, — нарочито плаксивым голосом, притворившись обиженным, возражал Сашка. Он не спешил уходить, отряхивая варежкой снег с пальто и пытаясь рассмотреть текст листовки.

— Убирайся к черту! — зарычал городовой. — И помалкивай, что тут видел…

Ребята помчались мимо монастырских келий, повернули за угол и начали присматриваться, нет ли еще где листовок.

— Гляди, белеет! — Василий первым бросился к забору. Но содрать примерзлую листовку пальцами не удалось. Тогда Сашка Рябчуков подчистил ее с доски лезвием перочинного ножичка, свернул трубочкой и сунул за пазуху рядом с "Солдатской памяткой".

Афанасий Иванович выслушал ребят с доброй усмешечкой.

— Ловко выходит: одну листовку сорвал городовой, другую — гимназисты. А что останется народу читать, если листовки посорвут еще затемно, а?

Сашка с Василием переглянулись, законфузились. Они догадались, что листовки расклеены комитетчиками с ведома Афанасия Ивановича. А чтобы загладить свою вину, предложили взамен одной сорванной написать сто листовок, расклеить их или даже прочесть людям.

— С чтением вы не лезьте, — погрозил Федотом пальцем. — А размножить и расклеить, это можно. Впрочем, ребятки, переписывать листовки можно, а насчет распространения — погодите, я потом скажу дополнительно. Теперь вот что, тебя городовой видел?

— Да я в двух шагах от него стоял, — сказал Василий.

— Тогда вот что, — Федотов отечески ласково положил свою ладонь на плечо Василия и слегка потряс его: — Денек или два побудешь в городе, листовочек несколько напишешь, а потом — выезжай в Воронеж. Зачем же нам отдавать своего человека на зуб полиции… Понимаешь?

У Василия дух захватило от счастья, что сам Федотов признал в нем "своего человека".

— Спасибо, Афанасий Иванович! Я пишу быстро, умею печатными буквами, чтобы полиция почерк не узнала…

— Да ты, брат, настоящий конспиратор, — похвалил Федотов. — Для нас осторожность и предусмотрительность очень нужны… А теперь, ребята, до свиданья! — внезапно прервал Федотов разговор, поглядев на часы. — О выполненной работе докладывайте лишь тому, кто поручил…

Выйдя на улочку, ребята заметили шагавшую навстречу им женщину в шубке и меховой шапочке. Руки засунуты в толстую косматую муфту.

— Держись за мною! — Сашка потянул Василия в сторону. Перепрыгнув полузанесенный снегом ров, они начали рыться в снегу, будто искали пробежавшую мышь. А когда женщина прошла мимо, спросил: — Знаешь, кто это?

— Не знаком, — признался Василий. — Но когда ехал из Воронежа в Оскол, видел ее в вагоне. Один офицер вокруг нее увивался.

— Многие увиваются, — многозначительно подчеркнул Сашка. — Отец у нее несметный богач. За несколько тысяч рублей купил белых жеребцов и держит из в конюшне рядом с козлом, чтобы зверь-ласка (она боится козлиного духа) не сосала лошадиную кровь. А вот эта его дочь, Мария Черных, учительствует в Избищенской школе, неподалеку от Ястребовки. Нашему Федотову помогает, книжки разные из Москвы и Петербурга привозит… Ах, ты, пропал я! — вспомнив что-то и сунув руку за пазуху, Сашка прервал повествование, чуть не заплакал от досады: — Забыл я отдать Федотову "Солдатскую памятку". И теперь уже некогда вернуться к нему, да и нельзя — Мария там…

— Давай мне книгу, — попросил Василий. — А сам иди в училище, успеешь на урок. А я прочитаю "Солдатскую памятку", напишу несколько листовок, потом схожу к Федотову. И книжку отдам и расскажу, как оно получилось, чтобы он тебя не ругал.

………………………………………………………………………………….

Через неделю, когда Вася Шабуров был уже в Воронеже, в Осколе начался переполох: обнаружились в невиданном до селе количестве листовки типографского, машинописного и рукописного текстов. Они были расклеены на телеграфных столбах и на заборах, в карманах прохожих и на подоконниках, в подъездах и на дверях квартир, в училищах и кинематографах — везде, где бывали люди.

Отупев от ярости и страха, полицейско-жандармские ищейки выискивали авторов. А ведь дело было в жизни, ставшей нетерпимой для народа.

Не обнаружив авторов, власти вывесили объявление:

"ВСЯКОМУ, КТО СОРВЕТ ЛИСТОВКУ И СДАСТ В ПОЛИЦИЮ, БУДЕТ ВЫДАНА НАГРАДА В РАЗМЕРЕ ВОСКРЕСНОГО РУБЛЯ".

Алешка-попенок с высунутым языком носился по городу, сдирая листовки. Жандармский вахмистр Сидорка Кичаев завел у себя на квартире целую лабораторию. Разложив листовки веером на столе и рассматривая буквы через увеличительное стекло, разгадывал — один пишет или многие пишут?

Срисовывал Сидорка на лист бумаги букву за буквой, слово за словом. От упорного старания ломило спину, слезились глаза.

Да так и написал Сидорка еще целых пять новых листовок. Читал их шепотом:

"…товарищи, царский суд посылает революционеров на виселицы и под расстрел, на каторгу и в дисциплинарные арестантские лагеря. Всех посылает, принадлежащих к этому кругу.

Получены точные сведения, что наши земляки — Костя Анпилов с Николаем Туренко гремят кандалами на каторге в Печенегах, под Чугуевым. В Оскольской тюрьме прикованы к стене цепью Владимир Наместников и Карп Новиков за чтение брошюры Ленина "К деревенской бедноте".

Напуганный революционной бурей, царь Николай Второй всячески пытается обмануть народ. С этой целью он издавал манифест о "свободах" в октябре 1905 года, а недавно, чтобы утихомирить революцию и породить надежду на царские милости, царь подписал указ об упразднении "Государевой тюрьмы" в Шлиссельбурге.

Но это очередная царская ложь. Мы располагаем точными сведениями, что из Смоленского каторжного централа погнали этапом в Шлиссельбург героев севастопольского восстания. И они скоро будут в казематах Шлиссельбурга, во главе которого стоит изощренный палач-начальник тюрьмы Зимберг. Он изредка прибегает к розгам, зато разработал целую систему утонченных способов издевательства и наказания узников: в совершенно темный и холодный карцер бросают узников раздетыми, в кандалах, довольствуют лишь куском черного хлеба и кружкой воды. Других мучают в горячих карцерах. Те и другие или становятся после карцера инвалидами или умирают совсем. Истязают заключенных безмолвием, доводя до сумасшествия.

Поднимем, товарищи, грозу протестов и потребуем освобождения узников, а не только фальшивого объявления царского указа об упразднении "Государевой тюрьмы"!

Вот имена некоторых героев Севастопольского восстания, которых царские сатрапы гонят в казематы Шлиссельбурга: матрос Николай Симоненко и его товарищ Антон Конуп, матрос Иван Письменчук и один из руководителей восстания на броненосце "Пантелеймон" (так назывался бывший броненосец "Потемкин") — Захарий Циома, председатель Совета матросских и солдатских Максим Барышев из крепостной саперной роты со своим товарищем Яковом Кирхенштейном, Н.Л. Канторович со своим соратником И.И. Генкиным.

Товарищи, когда уже данная листовка была готова к публикации, Комитет РСДРП получил дополнительные сведения: Министерство внутренних дел приказало начать строительство новой каторжной тюрьмы в Шлиссельбургской крепости.

Если мы своей могучей рукой не стряхнем престол Николая кровавого в небытие, то произойдет не упразднение "Государевой тюрьмы", а создание еще более страшного каторжного централа. Если старый Шлиссельбург представлял из себя политическую тюрьму для одиночек-революционеров, то новый Шлиссельбург станет массовым каторжным централом.

Власти гонят в тюрьмы лучших людей России. А сколько других честных людей вынуждены бежать на чужбину от газетной травли черносотенных листков графов Кеповых и Виноградовых, Костиных и Захаровых?

Страдает и мучается вся Россия под сапогом этой камарильи. Нам стало известно, что царские власти готовят судебную расправу в Батуме над 89-ю солдатами, арестованными за июньское восстание 1906 года против царя…"

— Ммда-а, праведно написано! — Кичаев почесал себя за ухом и потянулся до хрустения в костях. И вдруг просиял от сверкнувшей в мозгу мысли: "Можно разбогатеть, если писать эти листовки и относить в полицию. Тысяча штук — тысяча рублей. Да это же целое богатство!"

И Сидорка Кичаев начал строчить листовки левой и правой рукой, вкривь и вкось наводя строки, чтобы авторство оных сам бог не разгадал.

Вскоре начальник полиции написал жалобу губернатору, что листовок сдают такое превеликое множество, что ассигнованный фонд оплаты пришел в банкротство. "Что же нам теперь делать, ваше превосходительство?"

Об этой "жалобе" рассказала сатирическая листовка, изданная неизвестно кем и расклеенная во всех чайных и харчевнях города.

Даже босяки, собираясь вечерами в обжорках и, уплетая за одну копейку миску требухи, сочиняли об этой "жалобе" нецензурные анекдоты. Тогда рассерженный губернатор прислал в город войска.

Ночью арестовали нескольких рабочих на крахмальном заводе.

Петра Ивановича Турбина — Шабурова и Николая Лазебного везли в одной карете. И уже у самого собора, на крутом повороте к тюремному спуску, один из полозьев кареты внезапно провалился вместе с рухнувшим сводом подземелья времен образования здешней крепости в шестнадцатом веке.

Лазебному удалось бежать из опрокинувшейся кареты. Шабурова же, придавленного дверцей, схватили охранники.

На квартире Федотова Лазебный застал запыхавшегося Сашку Рябчукова, который уже успел рассказать о случившемся и о том, что Иван Каблуков с Трифоном Бездомным не были в ночной смене на заводе, пока не арестованы и ждут указания, куда им деться?

— Ну, вот что, Николай, — повернувшись к Лазебному и показав Рябчукову на стул, сказал Федотов. — До утра придется тебе сидеть у нас на чердаке. С утренним поездом отправим в Юзовку. А там, может быть, если ребята скажут, в Луганск переедешь, к Никите Голованову. Тот и устроит тебя на завод Гартмана. Бери вот эту подушку и одеяло, провожу тебя на чердак. Захвати картошку печеную, хлеба. Да вот-вот, на полочке лежат…

Возвратившись в комнату, Федотов сказал Сашке Рябчукову:

— Теперь и ты беги домой. И скажи Ивану с Трифоном, чтобы не мешкали и не ждали до утра. Пусть немедленно отправляются, по их усмотрению, или к Луке Шерстакову в Знаменку или к Евтееву Порфирию в Казачок. Лучше у этих кровососов временно поработать (они никаких документов у батраков не спрашивают), чем в тюрьму попасть. Некогда нам в тюрьмах сиживать. Будем готовиться к новой войне с царем, помещиками, буржуями.

…………………………………………………………………………………

К моменту прихода Каблукова и Трифона Бездомного в Знаменку, Лука Шерстаков уже значительно освоился с новой обстановкой в стране.

Особенно нравился ему царский указ от 9 ноября 1906 года о праве крестьян выходить из общины и закреплять в собственность земельные наделы.

"Ежели умно головой сработать, можно озолотиться, — мысленно подсчитывал он, сколько ему батраков потребуется и какой инвентарь надо приобрести к весне. — Возьму пока пятнадцать или шестнадцать. Потом и до сорока расширимся".

Вспомнив, что в сенях стоят люди к нему, сунул царский указ за божницу, покричал из-за широкого дубового стола:

— Заходи, кто там?

"Ага, своячки-бунтовщички, — злорадно подумал Лука, увидев переступивших порог Ивана с Трифоном. — Полиция турнула их из Армавира за участие в забастовке. Такие и за четверть цены будут работать, раз некуда им податься".

Притворившись, что не узнал сразу вошедших, Лука не спешил пригласить их садиться, да и на "здравствуй" ответил не сразу, оглядев вошедших с головы до ног.

— Ну, здравствуйте, коли не шутите, — сказал покровительственно, показав рукой на широкую до блеска выскобленную скамью у стены. — Еле узнал вас. Говорят люди, это к богатству. Ежели у меня будете усердно работать и умно себя вести, никто не обидит, да и богатство можно со временем накопить…

Иван с Трифоном промолчали. Тогда Лука, помолчав немного, продолжил:

— Перво-наперво, скажу я вам для вашей пользы: не соблазняйтесь разной думской брехней, печатаемой в газетах. Там, в Таврическом дворце, сто четыре дурака, ничего не понимая в крестьянской душе, болтают о земельной реформе. Зачем мужику другие законы, ежели есть исконное право наследства на землю и на хозяйственное присовокупление? Сам господь-Саваоф так установил: каждому свое. И не ропщи, коль трудно в бренной земной жизни. Воздастся страстотерпцам на небе. С меня ежели взять пример — наглядность картинная, — Лука любил пофилософствовать, особенно, когда слушатели не возражали и не сбивали его с заученной дорожки словес. И его передернуло оттого, что Иван Каблуков вдруг придвинулся поближе к столу, прищурил серые озорные глаза и спросил:

— А ежели Дума затвердит закон, могут противничать ему подданные?

— Царь не подпишет, — уклоняясь от прямого ответа, скрипнул Лука сквозь зубы.

— А ежели подпишет? — не унимался Каблуков, войдя в азарт.

И тогда Луку взорвало. Он стукнул кулаком о стол:

— Ванька, прикуси язык! Турну, дверь лбом вышибешь!

Трифон дернул за рукав распетушившегося свояка и покосился на Луку повлажневшими карими глазами, заискивающе шепнул:

— Может, лучше нам на "низы"?

Лука знал, что "низами" называются отхожие промыслы в южных губерниях империи, и ему было невыгодно советовать людям идти туда, когда и самому батраки нужны. Поэтому он сперва промолчал на вопрос Трифона, а потом загородил своякам дорогу к двери и разыграл из себя очень уступчивого хозяина:

— Ладно, ладно, зачем амбиция?! Покричали мы друг на друга — велика беда: помиримся. Садитесь и слушайте, что я вам скажу. — Лука снизил голос до полушепота, хитро улыбнулся и продолжал: — Был у меня надысь важный человек. К самому царю ухож. Во! Сказывал он, что царь дюжа сердит на Думу. Турнет ее скоро, пятками засверкают депутаты. Ей-богу! Но, промежду прочим, я тоже согласный передать крестьянам помещичью землю за справедливый выкуп, а не просто — за мое почтение.

Иван несколько раз пытался возразить, но Трифон осаживал его толчками кулака в спину. Лука с глубоким удовольствием заметил это. "Черт с ними, возьму обоих в батраки, — мысленно решил он. — Иван хотя и настырен, но в работе, как я знаю, умел и зол. К тому же — Трифон мужик резонный. Мы с ним вдвоем обломаем Ивана".

Иван после очередного тычка в спину сидел нахохлено. Золотистые усики топорщились. Светло-русые волосы налезали на вспотевший лоб.

Наступившее было молчание прервал Лука.

— Я это к тому сказал насчет справедливого выкупа, что мужику земля без всякого инвентаря ни к чему. Запустеет она, матушка, полынем зарастет. А вот ежели хозяин купит землю, обрядит ее лучше невесты, она неминуемо зацветет и заплодится. Дармовая же была и прахом будет…

"Огреть бы этого Луку кулаком по уху! — мятежно подумал Иван, даже пальцы крепко сжались. — Но ежели огрею, не миновать каталажки. А кто же семью будет кормить? Шесть ртов требуют хлеба. Вот и Трифон поддакивает Луке по той же самой причине: при нашей бедности нельзя говорить правду…"

— Ну, хватит! Расслушались тут, — поняв настроение мужиков, Лука встал и жестом показал на дверь: — Ежели согласны батрачить, идите на "баз". Я следом приду. Надо еще мне с другими поговорить. Слышите, гудут в сенцах? Вас, разных охочих до хлеба, много. Время наступает весеннее, нечего лишние балаболы разводить… И там, на "базу", будьте потише. Теперь вся Расея притихла.

По дороге к "базу", Иван спросил:

— Вот Лука говорит, что Расея притихла. А как, по-твоему, притихла она или готовится снова на царя прыгнуть?

— Иван, помолчи ты, ради бога! — возразил Трифон, ускоряя шаг. — Беды с тобою недолго опять набрать полный рот…

Иван шагал следом, ощупал нагрудный карман рубахи, залезши рукой под борт зипуна. Там зашуршала свернутая вчетверо "ЛИСТОВКА О СЕВАСТОПОЛЬЦАХ". Он хорошо помнил ее слова: "Долой самодержавие!" Вздохнул и уже не казал Трифону, а наедине сам с собою подумал: "Долой-то, конечно, долой. Но когда? Пока же идем мы смирненько по приказу местного царька на его "баз". И кто знает, сколько годов еще придется нам мучиться под ярмом у Луки Шерстакова?"

— СТУДЕНТ В СЕВАСТОПОЛЕ

К началу 1907 года закончилось лечение Константина Сергеевича Цитовича в Грузии, и он возвратился в Москву. Его радости встрече с Вадимом Леонидовичем Болычевцевым не было предела. Несколько дней и ночей они провели вместе в помещении студенческой коммуны.

Вадим расспрашивал, Константин рассказывал о Грузии и грузинском революционном движении, о Кавказских горах и Черном море, о людях и природе.

Оба они подолгу всматривались в привезенные из Грузии фотоснимки. Вот Константин заснят на самом краю горы, похожей на гриб или головастую башню, карниз которой висит над раскинувшимся без края Черным морем. На одном из снимков Цитович сидит в окружении грузинских боевых дружинников с ружьями, на другом — заснят в окружении друзей над ущельем со сверкающим внизу горным потоком-водопадом. Дружинники беседуют, а на посту стоит молодой горец с кинжалом у пояса и ружьем у ноги. Товарищи знают, что их часовой не даст жандармам застать себя и их врасплох. Они беседуют о планах дальнейшей борьбы с царизмом.

— Во время вот этой беседы, — пояснил Константин Цитович, — мы в далекой Грузии уже пользовались информацией о некоторых событиях, происходящих в Севастополе. Нам систематически доставляли эту информацию приезжавшие из России товарищи. Грузинские дружинники, вместе с которыми я сфотографировался, с большой радостью восприняли известие о смелой деятельности матроса Михаила Щербины, который распространял среди солдат 51-го Литовского полка социал-демократическую прокламацию "К СОЛДАТАМ И МАТРОСАМ", а присланную нам из Севастополя копию Представления прокурора Севастопольского градоначальства Микулина на имя прокурора Одесской судебной палаты по делу нелегальной сходки в окрестностях Севастополя, прочитали трижды и заявили: "Правильно кричали участники сходки!"

— А что они кричали? — с интересом переспросил Вадим Болычевцев.

— Я сохранил эту копию, — сказал Константин Цитович и разыскал бумагу в столике, прочитал ее внимательно слушавшему Вадиму: "27 июня 1906 года. Его превосходительству господину прокурору Одесской судебной палаты. Товарища прокурора Симферопольского окружного суда по севастопольскому градоначальству. Представление.

Доношу Вашему превосходительству, что при местном жандармском управлении возникло дознание по следующему поводу: 4 июня пристав 4-го участка, получив сведения, что в окрестностях города, за второй тонелью, назначена сходка политического характера, отправил туда военный патруль, который в Сухарной балке застиг толпу разных лиц.

В момент обнаружения сходки были слышны крики: "Долой тиранов, долой кровопийц! Товарищи, убивайте офицеров и начальство!"

При приближении патруля многие разбежались. Но 19 человек было задержано, в числе их — присяжный поверенный Тарасов, которого, по установлению личности, освободили.

Достаточно оснований для привлечения кого-либо в качестве обвиняемого я не нахожу. Товарищ прокурора В. Микулин".

— Когда я был в Севастополе и беседовал с секретарем Комитета военной организации РСДРП Ниной Николаевной Максимович, она мне рассказывала, что многие секретные документы пересылал в их организацию какой-то аноним, — сказал Болычевцев. — Интересно бы нащупать этого человека. Если он не провокатор, то это же находка для нас, подпольщиков…

— Да, конечно, — согласился Константин Цитович. — Не все ведь золотопогонники — наши враги, как и не все члены РСДРП — наши истинные друзья. Многие как раз и прячут свое провокаторское нутро под личиной членов нашей организации. Но мы отвлеклись немного в сторону, — меняя тему разговора, сказал Константин и снова полез в ящик стола, достал оттуда газету, несколько книг и брошюр, — Грузинские товарищи просили меня поблагодарить всех, кто помогал мне и моим друзьям в трудное время. И они передали вот этот подарок для Щигровского Крестьянского Союза. Воспользуйтесь в работе среди крестьян Курской губернии вот этой статьей Ленина "Выборы в Думу и тактика русской социал-демократии". Напечатана в апрельском номере грузинской большевистской газеты "ДРО", что значит по-русски "ВРЕМЯ". Статью я уже перевел на русский язык, так как в русских газетах она пока не напечатана. И нам нельзя медлить и ждать, когда она будет напечатана. Выборы во вторую государственную Думу большевики не будут бойкотировать. Но очень важно, чтобы Щигровский Крестьянский союз, руководимый Иваном Емельяновичем Пьяных, занял правильную позицию на предстоящих выборах в Государственную Думу. Пожалуй, кандидатура Пьяных будет подходящей для выставления в депутаты от крестьян Курской губернии. Черносотенец Марков Второй должен быть провален. Вот и перевод статьи из газеты "ДРО". В статье все сказано ясно, убедительно, смело…

— О-о-о, для нас это дороже всякого золота! — воскликнул Вадим, принимая газету "ДРО" и книги. Особенно понравились ему брошюры "Иванушка-дурачок" и "Как грузинские крестьяне борются за свободу". — Поеду на каникулах на свою бахчу под Щиграми, так эта статья Ленина в газете "ДРО" и брошюры мне очень помогут в работе среди крестьян. Да, чтобы не упустить, хочу посоветоваться с вами по вопросу о крестьянском съезде…

— Почти два года тому назад мы уже касались этого вопроса, — прервал Константин Вадима. — Если ничего нового не произошло, то есть ли смысл возвращаться к этому вопросу?

— Произошло многое, Константин Сергеевич, — с жаром начал доказывать Вадим. — И самое главное, что наш Крестьянский союз все более освобождается из-под влияния социалистов-революционеров, становится на позиции РСДРП. Мы даже "Манифест" переработали совместными усилиями и при прямой помощи Севастопольского Комитета РСДРП, а также Крымского союза РСДРП. Если бы этого не было, то я, честное слово, не дал бы согласия быть политическим создаваемой Щигровской крестьянской республики…

— А кто же будет ее президентом? — спросил Константин.

— Иван Емельянович Пьяных, — ответил Вадим. — Фактически у нас уже сложилась республика, то есть управление без царя, при всенародном избранстве. Мы даже свои вооруженные силы формируем из числа отставных солдат и батрацко-бедняцких добровольцев. Это по грузинскому опыту. И царских чиновников разгоняем, как в Гурии и Квирил-Белогорской республике, сами управляем делами…

Константин вскочил, положил обе руки на плечи Вадима:

— Я поеду с тобою вместе в Курскую губернию, помогу осуществить задуманный вами с Иваном Емельяновичем Пьяных опасный, но смелый план.

— Спасибо, боевой товарищ! — Вадим теперь окончательно преодолел официальный тон и перешел на "ты", как и было у них с Константином до поездки последнего на лечение в Грузию. — Начнем немедленно готовиться к делу. И, может быть, полезно будет, если напечатать в газете или каком журнале привезенные тобою из Грузии фотоснимки? Теплотою от них веет, дружбой народов…

— Пока цел царизм, такие фотоснимки печатать в газетах и журналах нельзя, — категорически возразил Константин. — По ним жандармы найдут и арестуют нас и наших товарищей. Придет пора, эти снимки будут опубликованы нами или историками, в руки которых они попадут. Теперь же у нас другие заботы: будем готовиться к поездке в Курскую губернию, если партия не пошлет нас еще куда-либо…

…………………………………………………………………………………

И когда все уже было готово к выезду Болычевцева и Цитовича "на бахчу", случилось непредвиденное ими.

Владелец частной психолечебницы доктор Териан загадочно спросил у приглашенного им в кабинет Александра Мещанинова:

— Не пора ли нам познакомиться?

У Мещанинова похолодело в груди. Он вспомнил, что при побеге из Севастопольской тюрьмы зарезал ножом офицера, который пытался задержать арестованного машиниста Шабурова, что сам он живет и работает здесь электромонтером по чужому паспорту и что полиция теперь хорошо платит тем, кто выдает ей политических беглецов.

Заметив смятение на лице Александра, доктор, продолжая искать что-то в ящике стола, изменил формулировку своего вопроса, хотя и не смягчил при этом его загадочности:

— Конечно, мы, если придерживаться формы, знакомы еще с декабря 1905 года. Но для предстоящего разговора мне бы хотелось знать, каковы дела на Таганке?

Териан употребил пароль подпольной организации, в которой состоял Мещанинов. С трудом одолевая не угасшее сомнение в личности доктора и в его намерениях, Мещанинов рискнул ответить контрольной фразой и приготовился застрелить Териана, если он окажется провокатором:

— Мы там не бываем!

— Вот и хорошо, — улыбаясь и протягивая Мещанинову пакет, сказал Териан. — Идите в студенческую коммуну, вручите лично Константину Цитовичу. Очень нужное и срочное…

Мещанинов, вспомнив прием провокатора Малиновского вручать пакет или какую-либо вещь человеку в качестве указки для наблюдающего со стороны агента охранки, кого надо арестовать, вытаращил глаза:

— Никакого Константина Цитовича я не знаю. Возьмите Ваш пакет назад. Вы меня приняли за кого-то другого!

— Молодец! — восхитился Териан и показал глазами на опущенную в карман руку Мещанинова. — Оставьте револьвер в покое. За все время работы у меня вы себя и товарищей ни разу не выдали словом или жестом. Это уже характер, который нам нужен. Но теперь пришла пора объясниться, дорогой товарищ. Кончается в стране затишье. Мы с вами, члены РСДРП, должны объясниться…

— Я в чем-либо виновен? — спросил Мещанинов, выпустив из ладони шершавую рукоять револьвера и положив руку на стол возле пакета.

— Вы ни в чем не виноваты, — возразил Териан. Его черные глаза сверкнули при этом огнями вспыхнувшего гнева: — Виноват царизм. Нами получены сведения о предстоящем разгоне Государственной думы, об установлении военно-монархической диктатуры в стране и намерении правительства произвести массовые аресты революционеров и массовые казни тех, кто уже арестован или осужден. И если с думской трибуны звучала речь кишиневского священника Гума, что евангельскому учению не противоречит существование на земле бедных и богатых, что иначе и не может быть, то во Второй Государственной думе депутат курских крестьян Иван Емельянович Пьяных высказался иначе. Он призвал народ подняться с дубиной на помещиков, не платить податей царю и не давать ему рекрутов. "Крестьяне должны перестать таскать на себе ослов и пиявок!" — призывает Пьяных. Но это значит, что царизм, теряя опору и в деревне, пойдет на установление военно-монархической диктатуры. Мы не имеем достаточно сил, чтобы опрокинуть царизм сейчас, но мы должны это сделать в недалеком будущем. Наша задача сейчас — спасти лучшие кадры своей армии революционеров. И решено поэтому послать уполномоченных нашей партии в ряд городов и губерний для организации побегов арестованных и осужденных наших товарищей, для устройства их на работу в шахтах Донбасса, где не спрашивают документов. Московская военная организация РСДРП решила внести свою лепту в общее наше дело. И вот Константину Цитовичу мы поручаем выехать в Севастополь для организации побега из тюрьмы Никиты Кабанова и других товарищей, приговоренных к смертной казни. Все попытки севастопольской организации освободить заключенных своими силами не увенчались успехом. Мы подозреваем, что имеется вмешательство опытных провокаторов…

Доктор Териан, распалившись и негодуя, посвятил Мещанинова в большее, чем полагал до этого. Но, спохватившись, резко оборвал себя:

— Большего сообщить вам не имею права. Идите. И скажите Константину Цитовичу, что пакет, как только прочтет при вас, должен быть при вас же сожжен…

Мещанинов шагнул к выходу. Но уже у порога остановился.

— Почему бы это задание мне не поручить? Ведь я хорошо знаю Севастополь…

— Нет, товарищ Мещанинов (я называю вас не по паспорту Власова, а по настоящей фамилии, чтобы вы не сомневались, что о вас мне все известно), севастопольская охранка отлично знает вас, господина бывшего минного унтер-офицера мятежного крейсера "Очаков". Мы не будем посылать вас в лапы охранки, найдем для вас занятие здесь. Понятно вам?

— Да, вполне понятно, — сказал Мещанинов и вышел.

…………………………………………………………………………………

Вадим Болычевцев, узнав от Константина Цитовича о предстоящем его выезде в Севастополь, очень сожалел, что сорвался их план выезда в Курскую губернию. Но изменить что-либо в сложившейся обстановке было уже невозможно. Единственно, о чем условились друзья — Константин разрешил Вадиму приехать в Севастополь к моменту завершения подготовки освобождения узников из тюрьмы и привезти десятка полтора заграничных паспортов.

— Тех же товарищей, которым не удастся бежать за границу, попробуем временно разместить в шахтах Донбасса или в Луганске на заводе Гартмана, где у нас есть верные люди, — предложил Цитович.

— Часть людей могу взять на себя, — сказал Вадим. — Обеспечим работой, пищей, одеждой и жильем в нашей коммуне около деревни Патебник. Если же окажется много товарищей, переправим на Украину. У отца там большие связи, а мне отец никогда не откажет…

Расставаясь, друзья о многом, что произошло потом, даже и не предполагали. Они лишь дали клятву верности народу, своей партии, клятву готовности принести свою жизнь в жертву революции и не отступать перед испытаниями, какими бы они суровыми не оказались.

………………………………………………………………………………….

Майским вечером 1907 года Константин Цитович занял среднюю полку вагона второго класса. Опершись локтями о подушку глядел он через мутное стекло на фонари вдоль перрона и на толпу у вокзала, но думал не об этом, а о себе и своем задании.

"Справлюсь ли, а должен справиться. Кажется, все предусмотрено. Товарищи уже напечатали в "Крымском вестнике" объявление, что опытный московский репетитор готовит по всем предметам желающих поступить в гимназию или военное училище. Имеется на руках подписанная профессорами рекомендация меня в репетиторы сына начальника артдивизиона полковника Иванова, — при этой мысли Цитович невольно усмехнулся: — Полковнику нужен репетитор для сына, а мне еще больше нужен сам полковник, чтобы ни полицеймейстер Гангард, ни градоначальник Рогуля, ни глава жандармерии Зейдлиц не заподозрили во мне крамольника. Они ведь изучают каждого приезжего".

Звон колокола и гудок паровоза колыхнули собою лунные майские сумерки. Вагон толкнуло, пронизало скрипом. За окном все поплыло и поплыло.

Повернувшись на спину и подложив кулаки под голову, Константин рисовал в своем воображении разные планы и ситуации, в каких придется действовать ему, профессиональному революционеру и студенту третьего курса Московского межевого института.

"А как еще встретит меня Нина Николаевна Максимович? — с тревогой мысленно спросил сам себя, вспомнив рассказ Вадима о встрече с этой красивой, но враждебно настроенной к комплиментам женщиной. — Впрочем, она поступила правильно, потребовав от Вадима не тратить время на комплименты, а заниматься делом. Мне об этом писал Вадим в Грузию, и я тогда же одобрил его дела по организации двух дополнительных типографий в Севастополе, одобрил его согласие дополнять тексты листовок и манифестов Щигровского крестьянского союза моими предложениями из опыта революционной практики в Грузии, а также предложениями Севастопольской организации РСДРП. И дело у них пошло хорошо. А что последовал провал типографий, так это уже — другой вопрос. По-моему, нужно бы с более серьезным вниманием отнестись к анонимкам неизвестного автора и к его предупреждениям. Судя по точности передаваемых им информации, этот человек безусловно работает в аппарате жандармерии или полиции, имеет доступ к самым секретным делам. Попробую напасть на его след, если это не будет отвлекать меня от основной задачи. Посоветуюсь с Ниной Николаевной… Не рассмеется ли она, когда заговорю об этом? Не рассмеется ли она и над моим псевдонимом, над условным словесным документом "Студент в Севастополе"? Но что поделаешь, если пользоваться старым паролем "ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ" мне запретили. Сказали, что тот пароль настолько насолил охранке, что за людьми, упоминающими бритву даже в парикмахерских, немедленно устанавливается слежка. Почти анекдот, но, рассказывал Вадим, на днях одного владельца московской парикмахерской, который ругал своего подмастерья и назвал его язык "острием бритвы", немедленно потащил жандармский агент в управление".

Полежав немного, но, так и не справившись с попыткой ни о чем не думать, Константин снова принялся перебирать в памяти все, что должно потребоваться при подготовке освобождения смертников из тюрьмы. "Нельзя даже на секунду забывать некоторые сведения, сообщенные Терианом в его письме от имени ЦК и Московской военной организации РСДРП, — сам себя еще раз предупредил Константин. И перед глазами, как бы возрождаясь из огня и пепла, возникали эти сожженные при Мещанинове страницы инструктивного письма. Он их читал: "Антонов-Овсеенко при аресте назвал себя крестьянином Енисейской губернии Антоном Сергеевичем Кабановым.

В ноябре ему вручили обвинительный акт со ссылкой на статью 279-ю Воинского устава о наказаниях. Положен расстрел. А таких заключенных тюремщики особенно усердно стерегут

Да еще стало теперь известно, что именно Кабанов 2-го апреля 1906 года возглавил побег группы политических арестантов из Сущевского полицейского дома в Москве. Департамент полиции то и дело запрашивает московского градоначальника о выяснении личности бежавших".

Обо всем этом никак нельзя забывать…"

Как заснул, Константин не упомнил. Но спал долго, утомленный думами, суматохой сборов в дорогу, прощанием с товарищами, нудным поскрипыванием вагона.

Проснулся от неприятного ощущения, будто его кто-то сонного ощупывал длинными скользкими пальцами.

Рассмежив веки, Константин увидел дрожащее копьецо свечного пламени, посматривающего узким желтым глазом сквозь прямоугольное стеклышко наддверного фонаря. Глазу было неприятно глядеть и переносить мигание этого огонька, почему и Константин повернулся на правый бок. Теперь он увидел на пустовавшем ранее противоположной полке темнокожего худенького человечка в очках с круглыми черными стеклами. Рядом с ним лежала сучковатая палка с кольцом и гвоздиком на конце.

— Видать, студент? — привставая на излокоток и стремясь познакомиться, заговорил очкастый. — И далеко едете из матушки-Москвы?

— В Севастополь, — нехотя ответил Константин, почувствовав неприязнь к незнакомцу, но все же решил разыграть роль простачка. — Пообносился, знаете ли, а тут время каникулярное подоспело. Думаю заработать на новую форму. Рекомендацию имею в репетиторы к сыну полковника Иванова…

— Иванова? — оживленно переспросил очкастый. — Не командира ли артдивизиона?

— А вы его разве знаете?

— У нас служба такая. Да и полковник Иванов женат на родственнице нашего жандармского полковника Попова…гм…гм…

"Вот и познакомились! — с трудом Цитович сдерживал смех, радуясь, что очкастый выдал себя не по глупости, а по самонадеянности и пренебрежению к собеседнику. — Теперь мне надо держать себя осторожно, простовато. Они таких глуповатых любят".

Но собеседник, недовольный собою за промах, нахохлился и замолчал. Тогда Цитович решил успокоить его. Блаженно улыбаясь, как обрадованный прянику мальчишка, он потянулся к соседу головой, доверительно зашептал:

— Это, слава богу, что в благопристойную семью порекомендовали меня репетитором. Терпеть не могу разных умников вольнодумных. Мне нужен заработок, я должен разным математическим наукам и правописанию обучать мальчика, а не тратить время на слушание бредовых идей о переустройств мира. Да будь они прокляты — эти фантазеры, которым не нравится творение Божие! Господи, скрючь их в бараний рог и вразуми им, как даже в Таврическом дворце кишиневский священник отец Гума изрек именем твоим: "То, что есть на земле много имеющие и мало имеющие, — не противоречит божьему велению и евангельскому учению. Разница должна быть, иначе невозможно". — Константин с такой натуральностью и истовистостью перекрестился, что очкан почувствовал себя более благоприятно, но в душе выругал свое начальство: "Сунули меня зачем-то в этот вагон и в это отделение! А ведь ясно, что надо следить бы за кем-то другим, а не за этим балбесом богомольным…"

Разговоры после этого были скучные, о разных мелочах, так что оба собеседника то и дело позевывали.

В Харькове же очкастый вышел из вагона, да и не возвратился. Но так как место его оставалось свободным, даже какой-то узелок с едой серел в уголке, Цитович решил, что очкастый где-то в поезде и наблюдает за поведением студента исподтишка.

"Ну и пусть наблюдает, — вступил Цитович с ним в психологическое единоборство. — Я для него сотворю разные картинки".

Всю дорогу Константин усердно молился перед едой и после еды, перед сном и после сна. В свободное время листал тихомировское издание "Священной истории" или притворялся спящим, продолжая размышлять.

"План явок надо менять, — твердо решил Константин. — Нельзя же, как предполагалось раньше, идти к Марии Керберген, имея на хвосте этого очкастого идола. И как бы он не хитрил, а я убежден, что этот субъект подсунут ко мне полицией или жандармерией. Но что же делать?"

Несколько часов провел Константин в раздумье, в поисках правильного решения. И оно пришло, может быть, не самое лучшее и безопасное, зато полное возможности высказать соглядатаю кажущуюся видимую правду при полном умолчании о правде действительной, но скрытой.

"Так вот и поступлю, — с облегчением на сердце подумал Константин, — попрошу очкана, а если он подсунет вместо себя другого, то и того попрошу проводить меня к полковнику Иванову. И в этом ничего подозрительного они не увидят: я впервые в Севастополе, город не знаю, моя просьба проводить меня до квартиры полковника вполне естественна. А уж потом я найду пути связи с Ниной Николаевной через Марию Керберген или как-либо иначе. Скорее сего, позабочусь и о своей собственной запасной квартире, чтобы не подвергать излишней опасности севастопольских товарищей".

………………………………………………………………………………….

Такие мысли и размышления не покидали Константина ни на одну минуту. И в том, что ход его мыслей и предположений правилен, он вскоре убедился: во время стоянки поезда в Александровске человек в очках, как ни в чем не бывало, вошел в вагон и полез на свою давным-давно пустовавшую полку.

Он, видимо, настолько был занят тайным наблюдением за Константином, что физически и психологически ощущал себя все время рядом с ним и потому забыл сказать ему "Здравствуйте". Тогда Цитович сделал это первым.

— Извините за нечаянную невежливость, — улыбнулся очкан. — Я немного выпивши. Вот ведь оказия случилась, — улегшись на бочок и прижав к себе палку с гвоздем, — продолжал он явно импровизированный рассказ: — Встретил я на Харьковском перроне своего друга детских лет. Вместе учились в гимназии. Повезло человеку, в генеральских чинах и с орденами ходит. Ну и пригласил он меня в свое купе. Так и ехали. Разные вина, шоколады… Ему надо было до Александровска. Только сейчас с ним я распрощался. Выпивает по-русски. И мне с ним пришлось… Так уж извините за нечаянную невежливость!

Поняв, что сосед сочиняет небылицу, Константин все же притворился поверившим, завистливо вздохнул:

— С деньгами и с чинами — хорошо, можно в отдельном купе ехать, любые вина шоколадом закусывать. Мечтаю вот, когда закончу институт и стану инженером, пожить во весь размах…

— Главное, господин хороший, надо властям не перечить, — нравоучительно заметил собеседник. Он подумал при этом: "Этого студента, ежели умно вокруг поработать, можно и в нашу агентуру вовлечь. Сколь наблюдаю за ним, в предосудительности не замечен, а жадность к богатой жизни проявил". — Я вам, господин хороший, вот что скажу: при скромной набожной жизни у человека все будет хорошо…

Константин промолчал, поглядывая через окно на бегущие навстречу поезду перелески, балки и синеющие вдали горы.

— Нетерпение, видимо, а? — участливо спросил очкастый и тут же сообщил: — до Севастополя, как говорят, рукой подать. Ну, это, конечно, ежели рука длинная — верст триста семьдесят, без малого. Завтра утречком будем в этом беспокойном городе. Адресок-то полковника Иванова хорошо знаете?

— Да не так чтобы… Все по рассказам и по наказам, — отозвался Константин и напряг всю свою волю, чтобы не выдать невольно охватившее его волнение. Разыскал в кармане бумажку с адресом, подал собеседнику: — Посмотрите, пожалуйста, правильно ли тут записано?

Собеседник с подчеркнутой готовностью толкнул очки на лоб, впился взором в текст записки. "Очки ему мешают, оказывается, — неприязненно подумал Константин. — Ясно, шпик, хотя и рядится под слепого".

Между тем мнимый слепой бормотал:

— Ммы, гм…полковник Ве Ве Иванов проживает…гм, гм…, - сунув снова очки на глаза и, поглядев на Константина черными круглыми стекляшками, слепец совершенно трезвым голосом четко продолжал: — У вас тут неправильно, господин хороший. Полковник Иванов соизволил на прошлой неделе переехать на другую квартиру. Но вы не расстраивайтесь. Мне ведь все равно по пути, доведу. С детства еще привык я помогать людям, чтобы не блуждали в поисках адресов. Помогаю без всякой мзды. Знаете ли, мне нравится библейская мораль. А там Иисус Христос сказал однажды воинам: "Живите скромно, питайтесь от законных доходов своих. Отдавайте кесарево кесарю, богову — богу…"

— Во мне тоже вот такие порывы живут, — сказал Константин. — Хочу мира, тишины, молитвы. Да жизнь все же трудновата. Обременен человек желудком, к холоду чуток. Конечно, пища нужна, одежда, жилье…

— Вот что, господин хороший, понравились вы мне. И ежели трудность у вас окажется в Севастополе — деньги потребуются, комната для жилья или еще что, обращайтесь ко мне без стеснения. Вот вам моя визитная карточка, на всякий случай…

Утром новый знакомый проводил Константина Цитовича до парадного входа в квартиру Иванова. Они дружески распрощались, пожав руку. Но когда доброжелатель скрылся за углом дома, Константин вытер руку платочком, который потом скомкал и бросил в проточную канаву.

…………………………………………………………………………………

Осматривая отведенную ему в квартире Ивановых комнату, Константин обнаружил забытую кем-то на окне записку. Осторожно развернув ее и пробежав глазами текст, он обомлел: на листочке гербовой бумаги было выведено четким мужским почерком: "…этот студент едет из Москвы с особыми поручениями социал-демократической организации. Приказываю поймать его, во что бы то ни стало…"

Далее несколько строк кто-то тщательно вымарал, но подпись полковника жандармерии Зейдлица, хотя и была немного размыта прикосновением потных пальцев, виднелась разборчиво.

Мгновенно вспомнил Константин, что человек в черных очках при первом же соприкосновении их в вагоне употребил вопросительную фразу: "Видать, студент?"

— Ясно, — прошептал Константин. — Вопрос такой задан не случайно. Но шпик, рассчитывая, что я отзовусь на эту кличку "Студент", не осведомлен, что отзываться я обязан лишь в Севастополе при встрече с Ниной Николаевной Максимович. Выходит, поскольку я не арестован, жандармерия не знает, что "Студент" и я — одно и тоже лицо. Однако я должен немедленно сообщить товарищам, что и в нашей московской организации кто-то работает на охранку. Откуда бы иначе жандармерия и полиция узнала о выезде "Студента" из Москвы в Севастополь с особым заданием социал-демократов? Да что же я держу в руках эту проклятую записку!

Константин начал аккуратно, стараясь не нарушить изгибы, свертывать ее. Взор при этом упал на дату подписания записки.

Возвратив ее на прежнее место на подоконнике, Константин Цитович в уме подсчитал, что если шпик Дадалов (а теперь в этом имени нельзя было сомневаться после записки и визитной карточки с именем Дадалова) выехал из Севастополя в день подписания записки, то он мог именно в Курске встретить московский поезд и подсесть на приготовленное для него место рядом со "Студентом".

"А у них неплохо налажена информация, — со злостью подумал Константин о политическом сыске. — Мне, пожалуй, рано считать, что они ничего не знают обо мне. Возможно, они не арестовали меня лишь по причине, что рассчитывают использовать в качестве приманки для севастопольских товарищей. Понаблюдают, да и сцапают всех сразу. Ну, уж этого я не допущу. Не стану заводить знакомства ни с одним лишним человеком, буду действовать лишь через Нину Николаевну…"

Размышления Константина прервали торопливые шаги в коридоре. Они на мгновение замерли у двери, из-за которой явно слышалось шумное неровное дыхание запыхавшегося человека.

Еще секунда и, рванув дверь, в комнату вихрем влетел краснолицый вихрастый мальчик в черных бархатных панталонах и белой рубашке с широким отложным воротником.

— Извините, пожалуйста! — остановился мальчик перед Константином, будто натолкнулся на стену. Тараща при этом лупастые карие глаза и косясь на подоконник с белеющей на нем бумажкой, добавил: — Я думал, что комната еще не занята. Меня отсюда переселили в угловую, а здесь должен жить мой репетитор…

— Вот я и есть репетитор. Устраиваюсь на новом месте. А зовут меня Константином Сергеевичем…

— Меня зовут Леней, — поклонился мальчик и снова нетерпеливо скосил глаза на подоконник. — Только вы, пожалуйста, извините меня. Я спешу по одному делу. Разрешите взять бумажку. На подоконнике я забыл. Из-за нее жандармский полковник Попов при мне отстегал ремнем своего Генку (Это мой товарищ, одногодок). А виноват не он. Мы вместе увидели эту бумажку в кабинете полковника, взяли для интереса (Мы часто читали разные бумажки, а потом возвращали. А эту вот забыли). Еще на прошлой неделе взяли… Теперь же Дадалов вернулся откуда-то, сказал полковнику, что он бумажку забыл тогда в кабинете. Вот и рассвирепел полковник. Кричит, что шкуру сдерет с Генки и что никто, кроме его, не сует нос в кабинет… Разрешите взять бумагу и отнести Генке. В ней ничего такого нет, хоть прочтите сами…

— Берите и несите! — строго сказал Константин. — А я чужих бумаг не читаю. И вообще, стыдно брать их без спроса…

"Странное и горькое чувство терзало меня при этом коротком разговоре с мальчиком, — прикрыв дверь за убежавшим Леней и начав раскладывать на полочках этажерки привезенные с собой книги, подумал Константин. — Я должен говорить своему воспитаннику, что чужих бумаг не читаю и что стыдно брать их без спроса, но…жизнь то наша — сама она на каждом шагу опрокидывает хорошо звучащие нормы морали и нравственности. Не нарушишь их — пропадешь. Вот и я сам нарушил, прочитал без спроса. Стыда не ощущаю, а к борьбе с политическим сыском стал куда более подготовленным, чем до прочтения забытой мальчишками записки, которую они украли "для интереса". Наивный ребенок этот Леня. Сказал мне, что в записке ничего нет, хоть прочтите сами. А я то ведь прочел и чувствую себя после этого не лучше, чем в пасти тигра…"

Разложив книги и повесив одежду в гардероб, Константин залез под одеяло стоявшей у окна кровати, поставил револьвер на боевой взвод и притворился спящим после утомительной дороги.

"А вдруг полковник Попов догадается, что содержимое записки известно мне, сообщит Зейдлицу, а тот пришлет агентов арестовать меня? — терзали Константина предположения. — Но тогда… Тогда, будь что будь, а без борьбы я не сдамся. Не я виноват, что путь к нашим идеалам лежит через слезы и кровь. И если даже мне придется погибнуть, общество должно придти к той желанной поре, когда жизнь и идеал не будут столь противоречивы между собою, как сегодня. Хочу я, безмерно хочу такого строя, при котором не нужно будет двоедушничать, а слово и жизнь будут лишь двумя сторонами одной и той же медали жизни. Хм, странно. Вспомнились мне слова из Евангелия: "В начале бе слово, слово бе к богу и бог бе слово…"

Прошло около часа времени. Передумав многое и уже начав успокаиваться, в уме посмеиваясь над своими страхами, Константин услышал отдаленный хлопок входной двери, а потом в коридоре, все приближаясь, дробненько застучали каблуки ботинок. "Это Леня бежит, — догадался Константин и начал громко всхрапывать, будто сон безраздельно владел им. — Надо послушать, что там происходило на квартире Попова? Спрашивать нельзя, но ведь Леня не выдержит и начнет кому-либо из своих рассказывать…"

Леня между тем остановился у двери, легонько постучал пальцем. Константин не мог ни запретить, ни разрешить мальчику войти, продолжая заливисто храпеть.

В это время на Леню шикнула мать:

— Не смей туда входить! Господин репетитор отдыхает. Иди в свою комнату, я к тебе приду сейчас…

— Ой, маман, мне же скучно в комнате, — заныл Леня. Тогда дама Иванова подняла голос, слегка топнула туфелькой и, ухватив сына за руку, увлекла его в соседнюю комнату, соединенную с комнатой репетитора замкнутой дверью, возле которой стоял почти пустой гардероб с небогатой одеждой Константина.

Напрягши слух, Константин следил за разговором Лени с матерью. И понял, что сам он пока вне подозрения у жандармского полковника, но Дадалов снова послан на перехват московского студента.

"Но если дело так складывается, — обрадовано подумал Константин, — то я преувеличил искусство работы политического сыска и напрасно допустил мысль о каком-то предательском сообщении о моем отъезде из Москвы в Севастополь. Скорее всего, Московский центр РСДРП предумышленно дал охранке дезориентирующую информацию… Это очень хорошо, что в результате такой дезориентации Дадалов снова отослан из Севастополя на розыски того, кто теперь будет с меньшей для себя опасностью действовать здесь. Но теперь для меня уже совершенно обязательно найти свою собственную квартиру, где и должна состояться встреча с секретарем Севастопольской военной организации РСДРП Ниной Николаевной Максимович…"

…………………………………………………………………………………

Занятия с Леней начались в тот же день после позднего завтрака.

Мальчик оказался любознательным и сообразительным. И ему, видимо, понравился красивый молодой репетитор в форме студента Московского межевого института. Свое расположение к нему он выразил уже после первого перерыва, начав было рассказывать обо всем, что произошло в доме жандармского полковника в связи с известной теперь запиской Дадалова.

Константин все необходимое для себя уже знал. Он строго посмотрел на Леню и погрозил пальцем:

— С детских лет я приучен к уважению старших, к почтению власти родителей и к смирению перед властями. Кроме того, во мне глубоко развито чувство отвращения к сплетням. И мне бы хотелось увидеть эти качества в своем ученике. Понимаешь меня, Леня?

Мальчик опустил голову. И так он стоял некоторое время, охваченный чувствами стыда и негодования против самого себя, что так опрометчиво приравнял к себе этого красивого шатена с кудрявой прической и ярко-голубыми умными глазами. "Ремнем бы меня, ремнем без жалости, как полковник хлестал Генку, — присуждал Леня сам себя к экзекуции. — Стыд какой! Человеку двадцать четвертый год, он в Москве учится, а я ему хотел навязать для выслушивания разные гадости, какими у нас, хоть пруд пруди…"

— Ну и что же, Леня, отмалчиваться будем? — ласково спросил Константин, так как пауза затянулась и могла дать, если ничем не обнадежить мальчика, только отрицательные результаты.

Леня облегченно вздохнул, поднял голову и вскинул на Константина просящий примирения взор своих лупастых карих глаз.

— Простите, Константин Сергеевич, я больше никогда не буду…

— Браво, браво! — хлопая в ладоши, просунулась в полуоткрытую для прохлады дверь пышная, с такими же лупастыми, как у сына, карими глазами, черноволосая полковничиха. Лукаво щурясь и улыбаясь Константину, заговорила мягким грудным сопрано: — Извините, Константин Сергеевич, что мимоходом оказалась слушательницей вашей внушительной беседы. Благодарю вас. Мы с мужем всегда мечтали именно о таком воспитателе для нашего сына. В переживаемые нами годы брожения умов и социальных потрясений очень и очень нужно правильное воспитание. И вы с первых же шагов порадовали меня правильным тоном. Я это говорю при сыне, скажу мужу и всем нашим друзьям.

Ольга Васильевна еще что-то говорила, стараясь при этом выпроводить сына и остаться наедине с репетитором. Но донесся со двора шум какой-то ссоры. Леня бросился первым, буксируя маму. Константин Сергеевич почтительно шагал за ними.

Во дворе быстро примирили дворника, сцепившегося чуть не в драку с конюхом, а также с одним из дровоколов, и некоторое время стояли, не зная, чем еще занять себя.

Увидев изящную коляску под навесом двора, Константин решил воспользоваться ею для выполнения своего плана разведки города.

— Ольга Васильевна, не окажете ли мне одну любезность? — спросил он.

— Какую? — вздрогнув и тотчас же обернув к нему залитое румянцем лицо, спросила Ольга Васильевна.

— Разрешите нам с Леней совершить прогулку по городу.

— С Леней не разрешаю, потому что ему пора ложиться на полуденный час отдыха. А вот вас приглашаю со мною прокатить на коляске. Ежедневно я бываю на прогулке, а сегодня пока не была…

"Бог дает день, черт — работу! — со злостью подумал Константин. Но Ольга Васильевна так мило глядела на него, что он сдался и решил: — Попробую найти пользу и в чертовой работе".

— Я готов, Ольга Васильевна, — поклонился он. — И править лошадью умею, так что кучера не потребуется…

Серая в темных яблоках красивая лошадка с похиленной на бок головой, будто вслушивалась в мерный цокот своих копыт, быстро неслась по улице. Временами она всхрапывала, вострила уши.

— Наша "Зорька" очень умная, — хохотнув в рукав, сказала Ольга Васильевна и, подавшись к Константину, заглянула в его глаза, загадочно добавила: — Никаких тайн своих седоков никому не выдает…

Так как Константин промолчал, Ольга Васильевна предложила:

— Давайте заедем на базар. Знакомый армянин продает там вкуснейшее разливное вино. Отведаем по кружке, а?

Константин натянул вожжи, направил "Зорьку" к базару.

Отпивая вино неторопливыми булькающими глоточками, Ольга через обрез кружки то и дело постреливала глазами в Константина. Яркие голубые глаза и клочковатые черные брови придавали этому молодому красавцу то обаяние, перед которым редкая женщина сумела бы остаться холодной. А тут еще Цитович был в студенческой тужурке с двумя рядами сияющих пуговиц и высоким стоячим воротником с серебристыми параллельными полосами и таким же мерцающим на солнце кантом.

"Ему, наверное, жарко, — подумала Ольга, млея и тая от желания подойти и расстегнуть крючки. — Какой он притягательный!"

Между тем, заметив бумагу на двери соседней лавки, Цитович шагнул туда. И пока Ольга допивала вино, успел прочитать объявление. В нем говорилось, что переоборудованное торговое помещение сдается под квартиру за умеренную цену.

"Подойдет, — решил Константин. Он запомнил адрес, по которому надо обратиться насчет найма квартиры. — Надо вот только умело вырваться из когтей Ольги Васильевны. Чувствую, что она заинтересована во мне…"

— Костя, Костя, — захмелев от вина, Ольга Васильевна перешла на ласкательно-уменьшительное. — Мне нужно к госпоже Зорькиной…

— А до нее далеко? — осведомился Цитович, так как в уме уже наметил выкроить время и возможность заехать к сдатчику квартиры. — "Зорька" что-то сдает. Не заболела ли…

— Не очень далеко, возле тюрьмы…

"Это местоположение нужно разведать, — подумал Константин. Он подхватил Ольгу Васильевну на руки и ловко усадил на сиденье коляски. — Лучше обласкать ее, чем вызвать ее неудовольствие".

— По какой улице ехать? — спросил он, усевшись рядом с Ольгой, хотя план Севастополя изучил еще перед отъездом из Москвы. — Ведь я новичок, так что охотно пойду, если меня поведет за ручку такая прелестная спутница.

Ольга махнула рукой, показав направление. Сама же закрыла в истоме глаза и вплотную придвинулась к Константину. Ему некуда было податься: тесно, мешала молодость.

Ольга же, наслаждаясь близостью очаровательного спутника, хмельно ворковала, знакомя его с известными ей людьми.

— Господин Зорькин очень почтенный человек, избран недавно в члены правления местного отделения Союза русского народа. Его жена — покровительница солдатских приютов. А какие шикарные платья изготавливает для нее модная мастерская Елизаветы Николаевны Новицкой. В обществе даже поговаривают, что модная мастерская Новицкой также усердно работает на госпожу Зорькину, как и пивной склад Исидора Карповича Полотая на жандармского полковника Попова и на шефа жандармского управления Зейдлица. Бывают же ведь такие страсти: они противоположны в существе своем, но совпадают в области эмоций. Вы с этим согласны, Костя?

— Да, да, конечно! — машинально ответил Цитович, занятый своими мыслями и думами: "Как же мне освободиться от Ольги Васильевне хотя бы на полчаса, чтобы успеть заарендовать квартиру и через Керберген пригласить туда Нину Николаевну Максимович на встречу? А это хорошо, если жандармский полковник увлекается пивом у Полотая, а госпожа Зорькина — платьями у Новицкой. Мне еще в Москве говорили, что Полотай и Новицкая умно и деятельно давно уже помогают социал-демократической организации. Еще не знаю, в какой именно форме, но это обстоятельство должно быть использовано мною при подготовке к освобождению из тюрьмы Кабанова с его товарищами. Может быть, полезно на пивном складе Полотая организовать дополнительную явку, в мастерской Новицкой накапливать в фирменных коробах нужное для беглецов платье и обувь, а на квартире Зорькиных, куда все это будет доставлено под видом выполненного заказа хозяйки, осуществить переодевание освобожденный из тюрьмы товарищей. Для этого, разумеется, надо нам иметь в доме Зорькиных своего человека. Пусть это будет дворник или лакей, горничная или экономка, домашняя учительница…"

— Почему вы такой рассеянный? — с вздохом спросила Ольга Васильевна, встревоженная невниманием спутника к ней. — Мне, признаюсь, хочется представить вас госпоже Зорькиной жизнерадостным и внимательным ко мне. Пусть позавидует… Да вот и дом Зорькиных…

— Не везет мне сегодня, Ольга Васильевна, — сказал Константин, используя последний шанс ускользнуть из-под наблюдения хозяйки для исполнения своих планов. — "Зорька" то ведь заболела. Поглядите, бока раздуваются, дышит тяжело. Скажут люди, что мы ее загнали…

— Ой, боже! — сразу отрезвев, испуганно воскликнула Ольга Васильевна. — Муж страшно обидится. Что же нам делать?

— Единственный выход, Ольга Васильевна, — заговорщическим тоном тихо проговорил Константин: — Вы побудете у Зорькиных, а я тем временем успею в ветеринарную лечебницу. Там помогут…

— Ох, да это же гениально! — воскликнула Ольга Васильевна, порывисто сдавила пальцами его руку. — Но только прошу поскорее. Я непременно должна показать вас госпоже Зорькиной. Пусть позавидует…

…………………………………………………………………………………

"Она так и сказала: должна показать вас госпоже Зорькиной, — погоняя лошадку, усмехался Константин Цитович. — Не познакомить, а показать. Исконная женская логика: вот, мол, какой у меня обожатель. Смотрите, но не рассчитывайте на знакомство. Впрочем, для меня лучше, чем меньше знакомств…"

За отвоеванное у Ольги время Константин Цитович успел посетить Марию Керберген и назначил через нее час встречи с Ниной Николаевной Максимович на квартире рядом с винной армянской лавкой на базаре. Худой беззубый грек передал Цитовичу ключи от этой квартиры из переоборудованной лавчонки, получил плату за квартиру за три месяца вперед.

И хотя помещение напоминало сарай с наскоро прорубленным окном, Цитович радовался: из базарной толпы в комнату легко было нырнуть через широкую двухстворчатую дверь бывшей лавки. Да и от жандармов, если нависнет угроза, из такой квартиры удобно мгновенно выбраться, смешаться с базарной толпой в дневное время. В ночное время тоже, прячась за густо расположенные лавчонки и ларьки, можно незаметно проникнуть сюда или выйти отсюда.

"Вообще то в любом неудобстве есть свое удобство, — философски заключил Константин, поворачивая "Зорьку" ко двору, где расположен ветеринарный участок. — И пусть не обижается Вадим Болычевцев, что я приму его, как только он приедет в Севастополь, в своем дворце"

Вспоминание о Вадиме встревожило Константина: "Как он там и удалось ли ему уговорить отца написать для меня и организации очень нужные документы — адвокатское удостоверение на имя одного из князей, с отцом которого генерал Леонид Дмитриевич Болычевцев учился в Петербургской военно-юридической академии, и подробную инструкцию о юридических аспектах поведения адвоката, рискнувшего спасти опасного для царя смертника и проникшего с этой целью даже в тюрьму? Вадим должен также привезти для меня форменную одежду и обувь, потребные для сиятельного адвоката. И опять же, чтобы не было чего-то упущено в этой форме, Вадима должен проинструктировать его отец, генерал-майор, судья Виленского Военно-окружного суда. Захочет ли такой блестящий генерал рискнуть своей карьерой и свободой даже по просьбе любимого сына? Ну что ж, если не захочет, будем обходиться своими средствами. Выдать же нас генерал не посмеет… Не поднимет он руку и против народа и против родного сына. Да и в прошлом генерал уже помогал нам, так что… с нашей дорожки ему трудно свернуть в сторону".

Немного успокоившись, Константин остановил "Зорьку", привязал ее к кольцу у ворот ветеринарного участка, вошел вовнутрь здания с голубыми наличниками небольших окон.

Пожилой рыжеусый человек в белом халате и высоких сапогах вскоре вышел с Константином к коновязи. Осмотрев "Зорьку", улыбнулся, показав широкие крепкие зубы:

— Напрасно, дорогой, беспокоились! Кобылка в полной исправности…

Константин развел руками:

— Простите, я же профан в этом деле. И вас очень прошу, — Константин при этом ловко сунул в руку ветеринара рублевую бумажку, — будьте любезны, справочку мне на руки, что был у вас и получил консультацию "по поводу кажущегося ненормального дыхания лошади…"

— Это можно, это можно. Сию минуточку будет справка…

Ольга обрадовалась возвращению Константина. Она с такой поспешностью выбежала из дома и взобралась на сиденье коляски, что госпожа Зорькина еле успела помахать ей вслед платочком.

— Ну и как, понравилась вам госпожа Зорькина? — спросила Ольга Васильевна и проверяюще впилась в Константина глазами.

— Нарядная, — уклончиво ответил он. — Вы, конечно, красивее и милее ее…

…………………………………………………………………………………

Ольга Васильевна оказалась более осторожной, чем предполагал Константин Цитович. Она не только не разболтала мужу о своей прогулке и обращении Константина в ветеринарную лечебницу по поводу "болезни" лошадки, но даже нашла нужным предупредить, чтобы и Константин никому не рассказывал о происшедшем.

Леня тоже никому не рассказывал о поездке мамы в город с репетитором. В душу ему глубоко запало внушение Константина Сергеевича, сделанное в первый же день их знакомства.

А тут еще вскоре он прочел изречение древнегреческого мудреца: "Слово — серебро, молчание — золото". После всего этого Леня по особому оценил сосредоточенную молчаливость своего учителя, его сдержанную речь, когда молчанием нельзя обойтись, и старался подражать ему. При этом совершенно не задумывался, хорошо это или плохо, если подражать без всякого сомнения? Если же кто упрекал Леню в излишнем умничании или серьезничании, он недовольно морщил лоб:

— Не умничаю, а умнею, — огрызался непримиримо, пояснял: — Мне ведь недавно справили именины, стало быть, на год постарел…

Вечерами у Константина Сергеевича бывало свободное время. А тут еще Ольга Васильевна уехала на минеральные воды, так что совсем ослабел над ним ее ревнивый контроль, можно стало любой час суток посвящать той работе, во имя которой студент приехал в Севастополь.

…………………………………………………………………………………

Встреча с Ниной Николаевной Максимович состоялась, как и хотел Константин, в нанятой им квартире.

— Да это же сарай первейшей марки, — от души рассмеялась двадцатитрехлетняя учительница, поставленная волею обстоятельств на пост секретаря нелегальной Севастопольской военной организации РСДРП. — Впрочем, остроумно. Здесь полиция не сразу догадается искать крамольников. И удрать отсюда легче…

— Я этими соображениями руководствовался, — признался Константин, любуясь пышными каштановыми косами собеседницы и красиво очерченными черными бровями, ее очаровательно тонкой фигурой и смеющимися серо-зелеными небольшими умными глазами. Ему даже захотелось сказать что-либо приятное в адрес Нины Николаевны. Но, вспомнив рассказ Вадима Болычевцева, как она одернула его за комплимент, прикусил язык.

Нина Николаевна подсела к столу и оставила Константину краешек единственного в комнате стула, сказала:

— Садитесь рядом, не укушу. А теперь о деле. Впрочем, чуть не забыла. Для вас у меня имеется письмецо. Только что сегодня получено. Из Вильно…

— От Вадима Болычевцева?

— От него. Извините, что мне пришлось прочитать письмо это раньше вас. Таков порядок. Все шифровки идут через меня. Вадим пишет, что экзамен сдан успешно, встретимся за кружкой вина. Значит, он должен приехать сюда?

— Должен, — нехотя сказал Константин. — Но об этом пока не следует говорить. Лучше посвятим нашу встречу обмену мнениями, как вы сказали, о деле

— Я внимательно слушаю вас, Константин Сергеевич. Извините, на стуле все же двоим тесно, так что я, — она попыталась вспрыгнуть на стол. Но Константин сильными руками удержал ее на месте, сам встал рядом, опершись о крышку. — Однако, вы очень сильный физически. Увидим, как сумеете эту и все другие свои силы использовать в опаснейшем сражении с царскими тюремщиками. С Никитой Кабановым я вас свяжу быстро. И все явки, встречи, квартиры подготовлю немедленно. Новицкая и Полотай нами проверены, так что я одобряю ваш план об использовании пивного склада и модной мастерской в качестве наших дополнительных средств при подготовке освобождения Кабанова с товарищами их тюрьмы. Что же касается плана "меков", с которым вы познакомились еще в Москве, то я советую совсем этот план отбросить, не связываться с "меками".

— Почему вы так категорически против этого плана, Нина Николаевна, и как же это сможем вы и я вдвоем справиться с колоссальными задачами?

— Мне противно всякое краснобайство, Константин Сергеевич. А местные меньшевики вот уже около года занимаются болтовней о планах освобождения Кабанова из тюрьмы, не продвинувшись и на шаг в этом вопросе, — Ямочки на щеках рассердившейся Нины Николаевны как бы немного вытянулись, брови сдвинулись к переносице. — И кто это вам сказал, что мы вдвоем потянем лямку? Комитет подберет вам в помощь таких людей, которые любят действовать и презирают опасность…

— А умеют ли действовать? — прервал Константин свою собеседницу. Она резко взглянула на него, в зрачках вспыхнула досада.

— Вы взялись руководить операцией освобождения, значит, должны научить всех, кто будет с вами действовать, уметь не хуже вас. Да и вы скоро убедитесь в боевых качествах наших функционеров — Вячеслава Шило, Гриши Кохмана, Пети Шиманского, Николая Иванова. Короче говоря, мы вам в помощники дадим лучших товарищей.

— Нам потребуется много денег, — сказал Константин. Нина Николаевна вздохнула:

— К сожалению, без денег не обойтись. И добычей их занят боевик Вячеслав Шило.

Расстались они поздно. И прямо с совещания Нина Николаевна поехала к Исидору Полотаю с шифровкой для Кабанова.

Удрученный тремя безуспешными попытками побега, Кабанов уже много дней и ночей страдал от преследовавших его кошмаров: и наяву и во сне он слышал звук поворачиваемого в замке двери ключа, голос надзирателя: "Кабанов, выходи с вещами!" Иногда, едва начинал дремать, Кабанов видел виселицу со скрипящим на перекладине блоком, с палачами у ее подножия и широким дубовым табуретом, на который вот-вот должен был он вступить.

Кабанов даже не поверил, что "голубь" Мурсалимов зашел к нему утром с добрыми вестями, несмело взял из его рук записку. На ней небольшая колонка цифр. Расшифровав записку, Никита Кабанов пустился в пляс: Нина Николаевна сообщила о прибытии из Москвы человека со специальными полномочиями возглавить операцию освобождения товарищей из тюрьмы. И Вячеслав Шило успешно готовит операцию экспроприации, благодарит Никиту за советы и инструкцию.

Завязалась переписка с волей. Согласовывались и уточнялись различные варианты плана побега, экспроприации денег, подготовки документов, обмундирования беглецов, маршруты их отправки из Севастополя.

Константин Сергеевич терпеливо доказывал приемлемость одних и неприемлемость других деталей плана. Нина Николаевна оказывала ему поддержку. Но когда он намекнул, что следует подождать приезда Вадима Болычевцева с необходимыми документами, костюмом и обувью сиятельного адвоката, она набросилась на Константина с упреками:

— Значит, не верите мне и подобранным мною вашим помощникам? Так и скажите. Что касается меня, то уверена в успехе операции. Уже подкуплены двое из тюремной стражи, на складе Исидора Полотая обеспечена вам систематическая личная встреча с представителями охраны тюрьмы, подготовлен захват денег из сейфа почтово-телеграфной конторы…

— Хорошо, хорошо, Нина Николаевна, пусть будет так, — сдался Константин. — Но мы должны потребовать от Кабанова прямого ответа, каков же его окончательный план действия внутри тюрьмы? Ведь у нас должно быть все согласовано, чтобы не помешать друг другу в решительную минуту. Пошлите ему немедленно шифровку.

Дня через два был получен ответ Кабанова. В нем писалось, что помощь извне должна состоять в следующем: "Достаньте веревочную лестницу и в условленный час нашей прогулки по тюремному дворику перебросьте эту лестницу через стену в уже известном вам месте. И пусть извозчики находятся в полной готовности и в местах, нам заранее известных. Остальное мы сделаем сами: один из заключенных нападет на подкупленного надзирателя под видом, что запорошит ему глаза махоркой. Надзиратель притворится растерявшимся от неожиданности и рези в глазах, не сможет стрелять и не поднимет тревогу. А пока протрет глаза, будет поздно. Ищи-свищи ветра в поле…"

— План очень прост, но я в него мало верю, — обсуждая план с Ниной Николаевной, возразил Константин. — Ведь все будет зависеть от надзирателя и его умения или желания разыграть свою роль "растерявшегося". Ну а если он даже в последнюю минуту раздумает или испугается, то…

— Да, ставить всю операцию в зависимость от подкупленного надзирателя, конечно, опасно, — согласилась Нина Николаевна, — Но и тянуть волынку дальше невозможно…

— А что если я рискну проникнуть в тюрьму для личного переговора с Кабановым? — как бы разговаривая с самим собою, спросил Константин. Нина Николаевна одеревенело уставилась на него молчаливым взором, а он продолжал: — Дня через два или три приедет Вадим Болычевцев с документами и всем необходимым. Нам с ним не первый раз ходить по лезвию бритвы…

— Но вы забыли, что здесь не вы с ним — хозяева своей жизни, а Комитет РСДРП. И я от его имени запрещаю… Это же авантюризм!

— Многое кажется людям авантюризмом, пока не осуществлено на практике, — понизив голос, возразил Константин. — Но в данном случае у нас пока нет другого выхода. Мне кажется, что Никита Кабанов не совсем доверяет нам, может быть, даже и вообще утратил веру в побег после столь многих провалов. Я должен личной встречей с ним изменить его настроение, вызвать веру в нас и в реальность наших планов…

— Да у вас, в конце концов, есть сердце?! — воскликнула Нина Николаевна и обеими руками вцепилась в плечо Константина. — Неужели вы не понимаете, что очень дороги мне, и я не хочу потерять вас, когда есть хоть капля надежды выполнить задание партии не ценою вашей жизни. Я прошу вас, отложите личную встречу с Никитой Кабановым. Мы сначала должны использовать все другие средства для достижения цели. И уже если потом не останется ничего иного, пусть будет так, как намечаете вы…

— Отложим наш трудный разговор до завтра, — попросил Константин. — И вы идите, а я побуду здесь в одиночестве.

Нина Николаевна молча встала и мелкими шажками пошла к двери. Константин не удержался. Он догнал ее и робко поцеловал в затылок.

…………………………………………………………………………………

Назавтра они встретились, взволнованные сообщением, что в казарме Белостокского полка назначен экстренный суд над Кабановым.

— Нет, Константин, вам нельзя проникать на заседание суда, хотя дело не за пропуском, — категорически возразила Нина Николаевна, когда Константин Цитович высказал готовность попасть туда и действовать по обстановке, если будет ему обеспечен пропуск. — Я поручу другим функционерам, схожу сейчас же к Юлии Маранцман. Мы будем в курсе всего, что происходит на суде, и наладим через адвокатов связь с Кабановым. Наша задача сейчас — предотвратить импровизированные выступления, которые могут погубить товарищей и всю нашу уже проделанную работу. Нам сейчас нужна выдержка, как никогда. Идите в дом Иванова, занимайтесь с мальчиком, будто ничего не произошло. Я немедленно сообщу, если потребуется в чем-либо ваше личное вмешательство.

Они не заметили, как взяли друг друга за руки, как встретились их глаза, вспыхнули в зрачках особые огни, которым суждено гореть долго-долго. Это чувствовали они оба и понимали по изменившемуся ритму дыхания, по усиленно бьющимся сердцам.

…………………………………………………………………………………

Функционер Леонид Андреев прибыл на конспиративную квартиру возбужденным до предела.

— Мы, Нина Николаевна, решили освободить Кабанова, — сообщил он. — Или освободим или умрем. Никто нас не неволил, сами так решили. Вячеслав Шило будет с нами. Он уже изготовил пять гранат…

— Товарищ Андреев, — ласковым голосом заговорила с ним Нина Николаевна. — Разве вы не знаете, что нам нужны живые борцы, а не трупы? Через наших функционеров мы получили копию инструкции, объявленную конвоирам: они обязаны расстрелять Кабанова при малейшей попытке со стороны к его освобождению. Понимаете, товарищ Андреев, Кабанова расстреляют даже не за его попытку к бегству, а при попытке со стороны освободить его. А это значит, что вы своими благими намерениями принесете Никите Кабанову смерть. Мы сообщили ему содержание инструкции через одного из адвокатов, запретили от имени организации свершать попытку к бегству сейчас, когда он под судебным конвоем. Мы потом его освободим, чтобы он был живым борцом революции. Зачем же превращать его в мертвеца? Да и Кабанов передал, что он согласен с организацией и не воспользуется побегом сейчас…

— А мы все равно рискнем, — настаивал Андреев. — Нас уполномочили рабочие порта. Они не хотят мириться с судебным произволом властей…

— Вот что, товарищ Андреев! — твердым языком сказала Нина Николаевна. — Ваше самовольство мы будем рассматривать как провокацию со всеми вытекающими для вас последствиями. Но если Никита Кабанов даст личное согласие, чтобы вы попытались освободить его, комитет снимает тогда с себя всякую ответственность. Но против его воли вы не смейте!

— А как мы узнаем о его воле? — спросил Андреев, полагая, что этим он поставит Нину Николаевну в тупик, а своей группе развяжет руки для действия.

— Если Кабанов, увидя вас, будет идти с опущенными руками, значит, он согласен, чтобы вы действовали. Если же поднимет руки, немедленно уходите… Комитет позаботится передать ему наш с вами разговор и условия. А Вячеслава Шило немедленно пришлите ко мне.

………………………………………………………………………………….

Временный военный суд под председательством генерал-майора Лопатина приговорил Никиту Кабанова к смертной казни через повешение.

— Осужденный, у вас еще есть возможность сохранить свою жизнь, — сказал прокурор назидательным тоном. — Подайте протест и просьбу на Высочайшее имя…

Кабанов гордо выпрямился, став к прокурору в полупрофиль, и заявил громким четким голосом:

— У врага пощады не просят! Протест подан не будет!

Шагая под конвоем солдат, смертник Кабанов думал: "И так вот все дни моей жизни проходили в тревоге, в опасности, — он хотел бы заткнуть уши, чтобы не слышать шлепающие шаги солдат-конвоиров и частый цокот конских копыт. Шесть всадников с саблями наголо ехали позади, усиливая пеший конвой. Но нельзя преждевременно поднимать руки. Да и кандалы не позволят дотянуться пальцами, чтобы заткнуть оба уха. — Вся жизнь в тревоге. А сейчас особая тревога в груди. Для меня лично вопрос о смерти решен. Разве она лучше от пули в затылок, чем на виселице? Будь я в ответе только перед собою, рискнул бы на побег теперь. Но ведь я отвечаю перед партией и перед товарищами. При моем удачном или неудачном побеге — это все равно для начальства — будут значительно усилены меры охраны тюрьмы. А это значит, что затрудниться или совсем окажется невозможным побег многих. Нет, на такое предательство я не пойду. Да, совесть диктует мне отказаться от побега сегодня, и я откажусь…"

Ступив на Корабельный спуск, Кабанов увидел хорошо знакомого ему боевика Андреева. Догадался, что где-то рядом таятся его дружинники, готовые по сигналу наброситься с револьверами на конвой. На сердце стало радостно, что люди не забыли, готовы отдать жизнь во имя свободы своего товарища. "Разве же можно допустить гибель их в неравном бою и во вред намеченному партией побегу двух десятков политических узников? — сам себя спросил Кабанов. — Нет, пусть жизнь дружинников сохранится для боев в более выгодных условиях!"