Перекресток дорог.Книга 1

Разумеется, я пошел не в артдивизион к полковнику Иванову, а в наш "Арарат". Там переоделся и вот сюда… Мои запасные очки лежат здесь в столике. Пожалуйста, Нина Николаевна, найдите их.

Водрузив очки на нос, Максим шутливо заявил:

— Придется теперь заменить мне артиллерийскую форму на пехотинскую, чтобы генерал не опознал. Кроме того, буду всем офицерам отдавать генеральскую почесть: за такое еще с времен Беранже ни один вельможа не обиделся. Любят, канальи, льстецов…

— Это, конечно, верно, — сказал Матвей, но тут же многозначительно переглянулся с Ниной Николаевной и добавил: — Только случай с вами обязывает нас изменить состав группы, которой предстоит завтра напасть на сейфы военно-морского суда…

— Короче говоря, вы меня выводите из состава группы? — Матвей прав, — ласково сказала Нина Николаевна. — Вам нельзя показываться в районе военно-морского суда после сегодняшнего генеральского ареста. Но, дорогой товарищ Максим, скучать без дела не придется. Дадим вам сразу несколько дел: переправите паспортные бланки в более укромное место, выясните мотивы поступка кузнеца Зорькина по отношению к арестованному полицией Мише Чекотило, поможете "Ваньке-Ключнику" по дежурству в "Арарате". А если этого поручения вам мало, разыщите Никиту Кабанова и совместно составьте для нашей организации подробный доклад о положении на форте, на кораблях и в частях гарнизона. Нам нужно еще раз все это тщательно продумать, обсудить во избежание незрелого революционного взрыва и лишних жертв.

— Все сделаю, — сказал Максим. — Но вам советую не нападать на здание военно-морского суда ночью. Это опасно и почти безнадежно в условиях военного положения в городе и усиленной охраны здания…

— Мы это учли, — сказал Матвей. — Действовать будем по адмиральскому пропуску…

…………………………………………………………………………………

За час с лишним до начала присутствия к подъезду военно-морского суда со стороны Соборной горы подкатили три элегантных экипажа с отброшенными верхами. На первом возвышался Матвей в адмиральской форме, в которую его искусно облачили на конспиративной квартире Евдокии Шеяк-Серафимовой. На остальных экипажах была охрана и боевики под руководством рабочих морского завода — Петра Шиманского, Дмитрия Басалыго, Николая Иванова. Рядом восседали Сергей с Дегтеревым и Вячеславом Шило, одетые, как и все, в матросскую форму.

Приняв рапорт и шепнув караульным "пропуск", Матвей властной походкой вельможи шагнул во внутрь здания. Часть охраны проследовала за ним, часть наглухо блокировала караул и лишила его возможности действовать, если бы даже караульные догадались о проникновении революционеров в здание.

Такая простая на первый взгляд операция заставила бы съежиться постороннего наблюдателя, если бы он вдруг оказался на месте исполнителей. Но Матвей и его товарищи, вдохновленные важностью порученного им партийного задания, действовали бесстрашно: у них не оставалось времени на это чувство страха.

Сняв часовых у заранее разведанных сейфов и отомкнув хранилища, Матвей самолично сверял документы с точной их описью, после чего товарищи связывали их пачками и выносили в мешках на погрузку.

Когда документы были вынесены, а экипажи оказались готовыми к отправке по известному им маршруту, из здания, все той же величественно-властной походкой, вышел адмирал. Ни единым движением тела или взором глаз не выдал он охватившего его волнения, хотя караульные почему-то уставились вопросительными взглядами, немного помедлили с отдачей уставной почести. Матвей хмуро сдвинул брови, замедлил шаг. В мгновенном психологическом сражении победил боевик Севастопольской военной организации РСДРП: встав во-фронт, караульные почтительно пропустили его и охрану.

Усевшись в экипаж, Матвей шепнул извозчику Николаю Бляхеру:

— Трогай, как условлено!

Переполох в Севастополе начался через час, когда о случившемся узнали жандармские начальники Зейдлиц и Попов. По их приказу, все жандармы и полицейские обыскивали целые кварталы, арестовывали жителей и извозчиков, рылись в сундуках и подвалах, на чердаках.

Но в это время вблизи Херсонеса и крепостного форта литеры "А", в нескольких верстах восточнее Севастополя, уже пылал жаркий костер из бумаг и папок военно-морского суда.

Матвей кивнул товарищам в сторону древнего Херсонеса:

— Видите эти раскопки? С тысяча восемьсот двадцать седьмого года ведутся там работы. Многое нашли археологи — стены города с башнями и воротами, развалины храмов и тюрем, монетного двора и пыточных камер для рабов. Говорят, один из археологов даже определил калорийность горючих материалов, с помощью которых работали древние плавильщики. Пусть попробуют археологи будущего определить калорийность топлива по пеплу нашего костра. Не прочтут они и записанных на бумаге обвинений против наших товарищей. Правители прошлого писали на черепках, а мы, придет пора, напишем историю на развалинах царской империи.

Это была мечта. И все слушали ее, как сказку о завтрашнем дне. Даже ветер радостно буйствовал. Он рвал и кружил в черном вихре лохмотья обгорелых бумаг. Они, дымясь и рассыпая красные искры, догорали на лету. Тучи пепла несло к морю, расплескивало сероватыми брызгами по камням и выступам обрыва. Тонули в море, уходили в небытие зло и страх исписанных провокаторами и палачами страниц, гарантируя, что сотни повстанцев не попадут, как писалось в тогдашних приговорах, "под расстреляние или повешение".

Вечером собрались у жандармских полковников Зейдлица и Попова на секретное совещание представители властей. Среди них — комендант крепости генерал Неплюев, полицеймейстер Гангард, градоначальник Рогуля.

У двери запертого кабинета, напряженно вслушиваясь в голоса начальников, сидел на охране молодой жандармский офицер, влюбленный в Юлию Маранцман с того самого дня, когда случайно попал в дом Кефели в Нахимовском переулке после облав и арестов потерпевших поражение восставших матросов крейсера "Очаков".

Он знал или догадывался о связях Юлии с революционерами, сам сочувствовал им, но боялся признаться в этом. Зато девушку он не оставлял в покое и хотел во что бы то ни стало покорить ее сердце, всячески угождая ей и заинтересовывая ее своей осведомленностью.

И на этот раз, встретившись с Юлией в условленный полуночный час, он снова проговорился насчет "совещания властей" и их твердого заявления: "Больше не должно повториться ограбление управ и судебных хранилищ! Мы будем держать на своем замке любую дверь, любую щель!"

Утром Юлия Маранцман прибежала к Нине Николаевне и рассказала о всем, что узнала от жандармского офицера.

Были созваны на конспиративной квартире боевики военной организации РСДРП.

После информации Нины Николаевны выступил Никита Кабанов:

— Слишком мы медленно действуем, вот и начальство так уверенно говорит о "закрытых дверях и щелях"…

— Спешка, дорогой товарищ, очень вредна, — возразил Матвей.

— Неоправданная медлительность еще более вредна! — рассерженным движением кисти руки Кабанов отбросил назад гриву своих волос, шагнул к Матвею. — Мы уже получили сотни протестов и запросов из войсковых частей и районов страны, с которыми связаны, по поводу прекращения нами высылки им газет и листовок. Если так продлится, люди потеряют в нас веру, что равносильно нашей смерти. Вот карта с обозначением районов наших читателей и друзей по оружию!

Кабанов с шумом развернул карту, начал тыкать карандашом в обведенные красными кружками пункты — Севастополь, Одесса, Батум, Херсон, Симферополь, Харьков, Полтава, Курск, Мелитополь, Луганск, Екатеринослав, Чугуев, Очаков, Ставрополь, Армавир, Юзовка, Москва, Питер…

— Товарищ Кабанов прав, — неожиданно поддержала его Нина Николаевна. Матвей даже пожал плечами, а она продолжала: — Это же факт, что мы так часто перемещаем нашу типографию, будто ее у нас и нет: лишены возможности использовать ее…

— Об этом и я говорю, — воскликнул Кабанов. — Мы лишены возможности, а наши враги радуются и кричат о закрытых дверях и щелях. Нужно немедленно выполнить решение прошлой сходки о захвате частновладельческих типографий. Если кто боится и заражен политикой выжидания, мы сами захватим ближайшей ночью типографию господина Спиро и отпечатаем весь тираж "Солдата"…

— Кто это "мы"? — насторожился Матвей.

Кабанов ответил неохотно, не назвал всех фамилий:

— Несколько товарищей согласились пожертвовать жизнью и пойти на риск. Среди них — Катя Симакопуло, уже спасшая меня однажды от ареста на явке в фотографии Райниша…

Матвей некоторое время глядел прямо в зрачки волевых глаз Кабанова, но так и не смог заставить его отвести взор в сторону. Тогда спросил:

— Дорогой Никита, убежден ли ты, что подобный риск нужен партии? Да и решение сходки исключает саму возможность привлекать к делу хотя бы одного лишнего человека…

— Как это понять?! — переспросил Кабанов. Рот его так и остался удивленно открытым. Мерцали влажной белизной ровные крепкие зубы. Волнение его выдавали только слегка подрагивающие губы с крохотным пятнышком бороды под ними да немного искривившиеся, будто нарисованные усики.

— Товарищи помогут нам разобраться, — миролюбиво ответил Матвей, усаживая Кабанова рядом с собою и беря из его рук карту. Ее он свернул в трубку, придавил лежавшей на столе книгой. — Во многом ты прав. Но в ночное время захватывать типографию невыгодно. В эту пору власти наиболее бдительно охраняют "двери и щели". Что же касается дневного времени, то мы учтем хвастливое заявление коменданта в кругу дам на балу: "Крамольники так нами напуганы, что и носа не посмеют сунуть куда-либо…" А мы возьмем да сунемся завтра днем в типографию "Крымского вестника"…

— Значит, решили действовать без меня? — обиделся Никита.

— С вами, обязательно с вами, — поспешила заверить его Нина Николаевна. — Но тем, кто готов рисковать, ничего не говорите. Это, сами понимаете, важно для конспирации и успеха…

Острый ум Кабанова и тонкая его способность понимать ситуацию или, как сам он часто говорил, способность видеть с закрытыми глазами. Помогли ему и на этот раз взнуздать свой пламенный характер, чтобы не помешать партийному делу какой-либо внезапной резкостью.

Примирительно улыбаясь, он воскликнул:

— Это здорово получится, если среди бела дня утрем нос хвастливым властям. — Его широкий чистый лоб порозовел, глаза загорелись свойственной ему отвагой. Вставая и одергивая на себе косоворотку, он спросил: — Куда и какому времени я должен прибыть на осуществление операции?

"Умеет он быть генералом революции и ее солдатом", — с уважением подумал Матвей о Кабанове. Щелкнув крышками часов, поднес их чуть не к самому носу Никиты. Пока тот присматривался, добавил вслух:

— Стрелки стоят как раз на положенных делениях. Утром ждем тебя к этому времени у типографии Спиро.

…………………………………………………………………………………

В рабочей спецовке Матвей первым появился утром на Екатерининской улице. Солнце уже сиянием отражалось в стеклах окон и желтоватым сухим маслом лоснилось на крутых лбах отглаженных колесами булыжников, подсвечивало и ярило до блеска крыши домов. Стаи воробьев с шумом метались от одной к другой желтой кучи помета, преследуя ломовые дроги и пофыркивающего рыжеватого битюга.

На дрогах, свесив ноги через грядки, в притирку друг к другу сидели рабочие с цигарками во рту. Едва дроги повернули на боковую улицу, рабочие мгновенно прыгнули на мостовую и бегом попрятались в нишах калиток, в подъездах домов, во дворах с распахнутыми воротами.

Петр Шиманский, хмельно и беззаботно насвистывая, нагнал Матвея. Шагали они медленно и шатко, чтобы создать у посторонних впечатление, будто идут подвыпившие мастеровые. В то же время глазами они проверяли данные разведки Вячеслава Шило о войсковых и полицейских постах и караулах.

— Все верно, — толкнув локтем Шиманского, сказал Матвей. — В порядке ли твоя цигарка?

— Самолично сделана, не подведет, — ответил Шиманский.

— Закуривай, уже пора…

Чиркнув спичкой и зажав в зубах огромную самокрутку, Шиманский поднес огражденный пригоршнями голубой огонек к табаку, смешанному с каким-то дымообразующим порошком, который накануне принес портовый минер Васильев — специалист по вопросам пиротехники. При первой же затяжке из цигарки вырвалось и стало быстро расти облако черного дыма, будто арабский сказочный Джин вырвался из заколдованной бутылки.

По этому сигналу боевики двинулись к типографии. Матвей же с Шиманским, погасив самокрутку, затеяли пьяный спор, кто больше выпил и переплатил шинкарю.

В спорах и пререканиях миновали они желтое двухэтажное здание градоначальника Рогули. Стоявшие у ворот сытые городовые презрительно подмигнули на пьяниц-мастеровых, отпустили несколько реплик:

— Бейте морду друг другу! Так оно лучше, чем затрагивать власть предержащую…

— Хе, хе, сицилисты поумнели после кровавой баньки. Идут себе мимо, не задирают нас, как раньше…

Притворившись глухими, мастеровые, продолжая скандалить между собою, прошли дальше.

У входа в типографию Спиро к спорящим подошел боевик, переодетый под городового. Он заранее расхаживал здесь для отвода глаз, чтобы городовые на других постах чувствовали себя спокойнее и не вздумали вмешаться.

— Давай не будем, господа! — закричал на мастеровых громко, а шепотом добавил: — В типографии уже нету ни одного полицейского, так что в самый раз начинать дело.

Шлепая сапогами, прошло вдоль улицы отделение солдат под командованием пожилого ефрейтора. На противоположной стороне, опершись на ружья, стояли два часовых у винного склада. Три солдата, свободные от службы, грызли на скамейке подсолнухи и стучали костяшками домино, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг.

Матвей и Никита вместе с группой боевиков пошли в типографию, где их уже ожидали заранее подготовленные рабочие.

Два боевика с револьверами встали на пост у приоткрытой входной двери. Два других заняли место у двери в контору. Часть разместилась на подступах к зданию и на охране заранее намеченных путей эвакуации газет и листовок из типографии. Была выделена и засадная группа, если придется дать отпор полиции до завершения работ в типографии. Вячеслав Шило со своими тремя гранатами собственного изготовления примостился у контрфорса стены.

Кто-то из типографских рабочих шепнул Матвею, что хозяин находится в своих комнатах на втором этаже. Матвей немедленно направился туда с двумя функционерами.

Найдя Спиро на балконе, один из функционеров, держа револьвер на изготовке, приказал ему перейти в кабинет.

Матвей тот час же плотно закрыл дверь, чтобы шум возможного сопротивления или крики о помощи не были услышаны на улице, объявил хозяину:

— Господин Спиро, мы прибыли от имени комитета РСДРП, чтобы отпечатать свою газету в вашей типографии. Любое ваша сопротивление бесполезно, так что советуем вам проявить благоразумие. Властям можете сказать, что вы были в отлучке, типографию революционеры использовали без вас. Вот этот боевик останется рядом с вами. Мы ему даем право стрелять если вздумаете свершить опрометчивый и опасный для нас шаг. Вы это понимаете?

Спиро молча кивнул головой, что будет сидеть смирно. На скулах его ходуном ходили желваки. Вспомнил о полученных им в мае 1902 года экземплярах "Искры" 22, подумал: "Вот и наступило время пожара. Не сгорю ли я в нем?"

Матвей со вторым функционерам вышел из кабинета и приказал всей женской прислуге Спиро сойти вниз. Там, в особой комнате, прислуга оказалась под охраной другого функционера.

"Вот это мое любимое дело, — радовался Кабанов, гулко ступая по коридору типографии. Опасность не страшила его, а лишь кружила голову и горячила кровь, как вино длительного выстоя. — Мы сегодня покажем властям, что они не в силе закрыть перед нами на замок двери и щели".

— Ну, товарищи, постарайтесь для революции, — беседуя с рабочими типографии, сказал Кабанов и роздал им текст предстоящего набора. — Самым срочным образом эти тексты должны дойти до многих тысяч читателей газеты.

Наборщики Киселев с Доходовым, а также их ученик Вася Шатохин тут же показали на две большие стопы первосортной хозяйской бумаги, которую надо пустить в дело, и поклялись не пожалеть сил для пользы революции. Другие рабочие поддержали их одобрительным гулом. Лишь один наборщик Старосельский хмуро проворчал:

— А если я не хочу…

— Тогда мы тебе оторвем голову, — послышалось со всех сторон грозное предупреждение. — Становись к кассе или окунем тебя в краску!

Сгорбившись, Старосельский шагнул к рабочему месту.

Проводив его сердитым контролирующим взглядом, Киселев вдруг повернулся к Никите Кабанову, доверительно шепнул:

— Обе скоропечатные машины в полной исправности, задержки не будет. Но к вам просьба: письните бумажку, что мы "приневольные". А то ведь полицейско-солонинские собаки житья не дадут. Вы ведь знаете этого сыщика, Солонинкина, дружка Дадалова.

Кабанов улыбнулся практической смекалке рабочего, породившей и у него новую мысль. На листе бумаги начеркал карандашом и сказал, подавая Киселеву:

— Наберите жирным корпусом и напечатайте в подзаголовке газеты этот текст. Для полиции и для всех станет ясным, что вы "приневольные".

Киселев прочитал и засмеялся, потом крикнул товарищам:

— Поработаем, друзья, для революции, не жалея спины и глаз. Работа самая срочная.

Матвей приказал боевикам завесить окна бумагой и закрыть ставни. Служащим объявили, что они арестованы и не имеют права до особого распоряжения покидать здание типографии.

Работа кипела при свете керосиновых ламп. Вот уже готовы гранки, сделан первый оттиск.

С неподдающейся описанию радостью читали рабочие и боевики, крупные жирные строки подзаголовка газеты:

"ПО ПОСТАНОВЛЕНИЮ ВОЕННОГО КОМИТЕТА, НОМЕР ПЯТЫЙ "СОЛДАТА" РЕВОЛЮЦИОННЫМ ПУТЕМ ПЕЧАТАЕТСЯ В ТИПОГРАФИИ С. Спиро".

В момент ликования вошел боевик и доложил Матвею:

— Что нам делать с клиентами? Пришли, о заказах спрашивают…

— Вежливо впускайте в типографию, но отсюда — никого, — приказал Матвей.

— Ну и залезли мы в самую середку! — озорно улыбаясь, повторил Никита слова одного из рабочих боевиков. Лицо его при этом порозовело, пушок на подбородке колыхнулся. — Приходится самим за хозяев, даже за корректоров…

— В этом моя вина, — признался Матвей. — Не успел вызвать Марию Павловну Керберген…

Услышав это имя, Кабанов настороженно отвел Матвея в сторону, переспросил:

— Не она ли преподает французский язык в гимназии Ахновской? И какое она имеет отношение к "Солдату"?

— Керберген служит корректором у господина Спиро, помогает нам в связях с приезжающими в Севастополь товарищами. На ее квартире Нина Николаевна прячет нелегальную литературу. А еще — через Марию Керберген "Искра" с мая 1902 года попадает в руки Спиро. В Ялте у Керберген есть связь с социал-демократами…

— Но я опасаюсь этой особы, — проворчал Кабанов, глаза его сделались холодными. — Прижмут жандармы, всех нас продаст… Такое у меня сложилось впечатление…

Матвей хотел что-то возразить, но его позвали в коридор. Там три незнакомца требовали хозяина. Один из них — широкоплечий здоровяк с большим сизым носом, двое — юркие, небольшие человечки. Они робко выглядывали из-за спины здоровяка.

Мгновенно поняв, что это за люди, Матвей уверенным голосом сказал:

— Господин Спиро, будучи занят, попросил меня сопроводить вас к нему. Прошу! — жестом руки он показал незнакомцам дорогу.

— Я лучше потом зайду, — почувствовав неладное, боязливо попятился здоровяк и наступил при этом на ноги обоих юрких. Те пискнули не то от боли, не то от безысходности: перед ними и здоровяком молча встали четверо рослых рабочих, закрыв собою выход к двери на улицу.

"Клиенты" вынужденно подчинились приглашению Матвея. И оказались они через минуту в кабинете Спиро под охраной четырех вооруженных молчаливых рабочих в коротких пиджаках и глубоких черных картузах с кожаными лакированными козырьками.

"А-ах, черт возьми! — бессильно злился крупнокостный жандармский офицер в штатском костюме, посматривая то на охрану, то на своих перепуганных сотрудников. Те сидели с положенными по-ученически на колени руками, чтобы рабочие не заподозрили их в злоумышлии. Умирать то ведь и им не хотелось накануне получки жалованья — кончался служебный месяц. Сегодня — двадцать третье, а двадцать пятого мая — получка. Офицер злился на них: — Эти скотины даже прячут от меня глаза, чтобы потом иметь наглость сказать, будто я их не понуждал к сопротивлению, а сами они, дескать, не посмели. Им бы только жалованье шло, а в остальном хоть потом".

Агенты тоже думали:

"Ясно, мы попали в западню. Вот и брехня, что для социалистов позакрыты двери и щели. Мы попались, должны помалкивать, иначе нас стукнут по кумполу Мы — рядовые. Отсидимся, отмолчимся…Начальник наш тоже сидит, помалкивает…"

К вечеру кабинет Спиро оказался до отказа набитым клиентами. Духота, теплынь, как в бане. Но люди терпели, помалкивали, боясь суровой рабочей охраны.

Внизу, перестукивая, обе скоропечатные машины отбрасывали оттиск за оттиском. Взопрели спины у рабочих. Взопрели они и у Никиты с Матвеем, которые по очереди крутили печатный станок, чтобы скорее закончить тираж.

— Отпечатано уже более трех тысяч экземпляров, — в одиннадцать часов вечера доложил Николай Иванов. — И упаковка, отправка газеты проходит хорошо. Прямо через ограду передаем мешки с газетами экспедиторам, а те бегом транспортируют к кораблям на Телефонной и Минной пристанях…

Не успел еще Иванов закончить доклад, как появился переодетый под городового боевик.

— У типографии появился патруль, — доложил он Матвею. — Предупреждают, что скоро комендантский час, а также интересуются, почему типографские окна закрыты бумагой и ставнями?

— Ответьте патрульным, что типография подготовилась к завершению работ и будет замкнута за десять минут до комендантского часа…

Закончив работу и остановив машины, печатники и наборщики сгрудились около Матвея и Кабанова, слушая прощальные речи.

— Севастопольская военная организация РСДРП благодарит вас, товарищи, за оказанную революции помощь, — говорил Матвей. — И мы надеемся, что скоро вы будете сами хозяевами типографий и газет. Тогда вам не придется работать при таких, как сегодня, неудобствах и в такой сверхчеловеческой напряженности…

— Да, мы надеемся, — зашумели рабочие! — Мы верим в победу революции. Нам должны улучшить жизнь…

Никита не вытерпел, взял слово.

— Товарищи, мне не нравится ваша фраза: "нам должны улучшить жизнь". Не ждите подачек, ибо дарованное легко и назад отбирается. Готовьтесь к тому, чтобы все взять собственными руками. Вот тогда победа будет крепкой!

………………………………………………………………………………..

Зайдя в начале двенадцатого часа ночи в набитый до отказа кабинет Спиро, Матвей скомандовал:

— Охрана, к выходу! Остальные господа-клиенты должны сидеть спокойно и не выходить отсюда в течение ближайшей четверти часа. При нарушении моего приказа вас ожидает смерть. У двери и окон мы оставляем бомбы особой чувствительности. Взорвутся они при малейшей попытки прикосновения к ним или попытке пройти мимо. И тогда все взлетит на воздух.

После этого предупреждения Матвей вручил хозяину типографии расписку с печатью "ВОЕННОГО КОМИТЕТА КРЫМСКОГО СОЮЗА РСДРП" о том, что в типографии Спиро отпечатан 5 газеты "СОЛДАТ" по постановлению Комитета.

После ухода Матвея с товарищами из типографии Спиро пытался связаться по телефону с полицеймейстером. Но из этого ничего не вышло, так как провода оказались отрезанными.

Когда же истек срок четвертьчасового сидения в кабинете, Спиро помчался к начальнику комендантского отдела штаба крепости капитану Эллангрену. Ему он вручил полученную от Матвея расписку и рассказал о нападении социал-демократов на типографию.

События настолько потрясли начальство, что лишь только к 8 часам утра примчался в типографию жандармский ротмистр Ерарский. Он приказал отпечатать обнаруженный здесь набор пятого номера газеты "Солдат" и тех статей, которые уже были набраны, но не поместились на газетной площади.

Разогнав клиентов и собравшуюся было у типографии толпу любопытствующих, начальство заперлось вместе со Спиро в его опустевшем кабинете.

— Любуйтесь, голубчики! — кричал ротмистр, негодующе пыряя пальцем в "вещественные доказательства" вооруженного нападения социал-демократов на типографию. — Это же бумажные кульки со свеклой, а не бомбы "особой чувствительности"!

В наступившей тишине раздражающе громко стучал маятник часов. Ротмистр с вытаращенными глазами нервно шагнул к переодетому в штатское жандармскому офицеру и погрозил пальцем, едва не зацепив ногтем его огромный сизый нос:

— Как же вы позволили крамольникам арестовать себя? Садитесь и молчите! — ротмистр топнул, звякнули шпоры. — Чем они были сильнее вас? Вот этими бумажными тиграми, да? Запомните, бунтари не могут быть сильнее истинного слуги государя. Я бы с них, попадись мне, шкуру спустил, в тюрьме сгноил…

— Таких людей стоит, — поддакнул Спиро. Но что-то в этом поддакивании не понравилось ротмистру. И он, вспомнив о поступившем в жандармерию доносе, что Спиро связан с крамольниками, по-волчьи быстро обернулся, ядовито заметил:

— Вы, господин Спиро, тоже хороши. Почему так плохо воспитали своих рабочих и служащих, что они среди бела дня допустили крамольников в типографию и сами же отпечатали их газету на вашей бумаге и на ваших машинах, вашей краской?

— По принуждению, господин ротмистр…

— И вы поверили лжецам?! — рассвирепел ротмистр. — Как это могут пятнадцать или двадцать крамольников приневолить семьдесят ваших лоботрясов? Да еще и то примите во внимание, что большую часть типографского персонала мы на днях снабдили револьверами в целях охраны типографии. Понимаете, у них в карманах револьверы, а они притворились "принужденными", работая при этом с такой яростью и скоростью, коей никогда не проявляли при исполнении заказов добропорядочных клиентов. Нет и нет! — ротмистр промчался туда и сюда по кабинету, продолжал: — Налицо сплошной заговор, сплошная крамола! Вот вам и логическая связь, прямые доказательства: в начале месяца те же печатники не испугались целого нашего отряда, присланного для внушения, и отказались печатать официальный военный орган "Русский воин", а теперь, видите ли, их "приневолили" печатать крамольную газету. Это симптом, господа, симптом…, - ротмистр хотел сказать, что это симптом падения самого издателя Спиро в объятия воинственных крамольников, симптом назревающего нового восстания, но во время прикусил язык. Устало опустившись в кресло и поежившись, хотя в кабинете было жарко, проворчал: — Надо немедленно отобрать револьверы у типографского персонала. Ни черта они типографию не охраняют, а вот в нас, господа, могут пальнуть…

Улучив момент, Спиро скромно и даже заискивающе спросил:

— В коей же формуле проинформируем мы наших читателей о сем печальном факте, господин Ротмистр? Надеюсь на вашу проницательность, ведь иначе упадет тираж газеты, будет прямой убыток мне и акционерам нашим…

Упоминание о возможных убытках акционеров сильно тронуло ротмистра, так как и его деньги были вложены в капитал газеты и типографии "Крымский вестник".

Он испытующе посмотрел в глаза Спиро и, почувствовав в его предупреждении правду, подумал: "Я не допущу падения тиража нашей газеты. Он должен возрасти. И об этом позабочусь я, вызову особый интерес подписчиков к газете. О самом же Спиро, этом двуликом каналье, доложу Зейдлицу или Попову. Его надо арестовать. А пока…"

Раскрыв свой блокнот и написав в нем что-то, молча подвинул ротмистр листок издателю:

— Вот так и проинформируйте, не иначе! Это будет нашим контрударом по крамольникам и… наша поддержка газете "Крымский вестник". Можете передать в копии и в редакцию "Севастопольской газеты". Если заупрямятся в публикации, позвоните мне немедленно.

………………………………………………………………………………..

Читая утренние выпуски той и другой газеты, Матвей с возмущением смял их и одна за другой бросил в мусорную корзинку.

— В этой мерзкой заметке "Революционеры в типографии "Крымского вестника", написанной, вероятно, полицейским агентом, все искажено, — сказал он слушавшей его Нине Николаевне. — Лгут, барбосы, будто бы мы — трусы и разбойники, удравшие от полиции без боя и сопротивления. Лгут еще, что мы будто бы настолько напугались подоспевшего к типографии патруля, что дрожим и теперь, никогда больше не посмеем нападать на типографию.

Нина Николаевна тоже возмутилась, пробежала несколько раз по комнате. Черные брови ее прыгали, в глазах вспыхивали дерзкие огни. Остановившись против Матвея и положив на стол туго сжатые кулачки, сказала:

— Не знают они нашего характера. Впрочем, вряд ли сами верят тому, что написали! Ну, черт с ними, а у нас сейчас нет иного выхода: чтобы напечатать следующий номер газеты, мы должны повторить захват типографии…

— Конечно, так и поступим, — поддержал ее Матвей. Помолчав, добавил: — Вы с Кабановым готовьте тексты шестого номера газеты, а я начну репетировать с дружинниками предстоящую операцию захвата типографии. На следующей неделе мы будем в Симферополе готовить захват типографии господина Шнейдера. Как сообщили наши разведчики, эта типография очень для нас подходит. Да и название типографии "Жизнь Крыма" обязывает нас уточнить эту жизнь через "Солдата".

— Полностью согласна с вами, — сказала Нина Николаевна. — Но Никите Кабанову вряд ли удастся помочь мне в работе над подготовкой шестого номера "Солдата", так как вместе с товарищем Максимом они с утра до вечера и даже ночью заняты работой на кораблях, на батареях, в гарнизонах фортов, особенно на форте литеры "А". Кабанов всех нас торопит с подготовкой выступления…

— На эту тему мы уже говорили с вами вчера, — прервал ее Матвей. — И пришли к выводу, что революционный накал на некоторых военных кораблях, в гарнизоне форта литера "А", на всех батареях представляет собою в настоящее время чисто эмоциональный результат революционной агитации, а не действительную силу, способную для серьезного удара по царизму. Мы ведь с вами знаем талант Кабанова и Максима, их чудодейственную способность вызвать у слушателей гнев и кипение сердец против царизма. Но для сражения недостаточно иметь людей, готовых идти на любые жертвы. Надо еще чтобы количество этих людей было в какой-то степени соизмеримо с силами врага, имело бы резерв в народе. О чем говорят сводки о настроениях?

— Сведенные воедино, сводки о настроениях в Севастополе, письма из соседних губерний и попавшие к нам некоторые данные жандармских осведомителей говорят вот о чем, — Нина Николаевна полистала лежавшую в ящике стола книжечку "Священной истории" Тихомировского издания, нашла колонки цифр на полях одной из страниц и, всматриваясь в них, расшифровала по памяти: — "Не подготовлена пока нами широкая народная поддержка на случай нового военного восстания в Севастополе. Да и заграничный центр ЦК РСДРП не обещает нам в настоящее время прислать человека наподобие Клименко-Чекмарева, так как сами военные массы не пришли в настоящее движение. Даже среди портовых рабочих нет сейчас большинства, готового к немедленному восстанию…"

— Выходит, нужно не форсировать события, а ввести их в нормальное русло, — полувопросительно, полуутвердительно сказал Матвей.

Нина Николаевна вздохнула.

— Но что же нам делать теперь? Мы ведь не можем сказать руководителям и массам на кораблях, батареях, фортах, что они должны сложить оружие. При нынешнем накале, вызванном выступлениями среди людей Кабанова и Максима, нас просто массы прогонят за призыв к воздержанию. Но не в этом главное, хотя и быть изгнанным не очень-то приятно. Главная опасность в том, что, прогнав нас за "расхолаживание", народ поддастся призыву горячеголовых и бросится в бой. Потом, проиграв бой и понеся жертвы, массы на много лет окажутся в плену разочарования и неверия в свои силы. И я, товарищ Матвей, еще раз спрашиваю, что же делать, чтобы нам не вылететь из седла руководителей и удержать массы от возможных ошибок?

Некоторое время они сидели в молчаливой задумчивости. Паузу прервал Матвей:

— Необходимо провести еще одно совещание руководителей социал-демократических групп с приглашением на него военных работников и рабочих…

— А если Кабанов на этом совещании разнесет нас? — высказала Нина Николаевна свое опасение.

— А чтобы этого не случилось, мы предварительно должны убедить Кабанова в нашей правоте, — сказал Матвей. — И ему поручим изложить на совещании нашу общую точку зрения. Ведь Никита пользуется наибольшим авторитетом среди военных и рабочих, особенно по вопросам вооруженных выступлений. У него такая железная логика и такой удивительный талант тревожить умы и сердца людей, что он обязательно убедит товарищей. Совещание же мы соберем, пожалуй, в том же доме 33 на Шестой Продольной, где и в прошлый раз. Там удобный район, вряд ли полиция заподозрит.

— Когда поговорим с Никитой? — поинтересовалась Нина Николаевна. — Ведь у нас мало времени…

— Сегодня же будем беседовать с ним. Ведь он найдет для этого часок времени, отлично знает, что предстоит серьезная борьба.

19. ЦИВИЛИЗОВАННЫЕ ЛЮДИ

Везде борьба ни на минуту не прекращалась. Она лишь иногда становилась скрытной, тлела, как огонь под слоем пепла. А потом ветер усиливался и раздувал новый пожар. Газета "Солдат", агитаторы социал-демократы, давившая народ нужда — все это было как раз тем ветром, который раздувал пожар в далеких от Севастополя краях, где жили земляки.

Знакомые Федора Амбаковича Шавишвили по Армавиру, откуда они были высланы приказом губернатора за участие в забастовке, Иван Каблуков с Трифоном Бездомным, работали теперь печниками в Курской деревне Мышенке.

К времени прихода сюда пятого номера газеты "Солдат", они уже были активистами "Батрацко-бедняцкого союза", созданного на территории имений графа Орлова-Давыдова и связанного через Марию Черных по кличке "Ласточка" и машиниста Федора Ширяева с Щигровским "Крестьянским уездным союзом", во главе которого стояли крестьянин Иван Емельянович Пьяных и студент Московского сельскохозяйственного института Вадим Леонидович Болычевцев.

"Не платите, крестьяне, подати, — говорилось в воззваниях обеих союзов. — Не давайте царю рекрутов, поднимайтесь с дубиной против царя и помещиков, берите церковную и помещичью землю в свои мозолистые руки!" Агитаторы добавляли еще и призыв создавать мужицкую республику, как в Гурии и Квирил-Белогоре в Грузии.

На этот раз руководители "СОЮЗА" поручили Каблукову с Трифоном сложить печку в одной из крайних изб села.

— Работайте помедленнее, — сказали им. — Ведь работа эта нужна для отвода глаз. Главная же ваша задача — будете через окно наблюдать за городским шляхом. Как только заметите казаков или жандармов, немедленно пусть один из вас прибежит в школу и сообщит, чтобы казаки не накрыли нашу сходку.

— Себе бы пойти, послушать, о чем гутарят, — повернув к Ивану широкобородое лицо с кофейного цвета нешустрыми глазами, сказал Трифон. Но тот погрозил пальцем и кивнул на лежащий в углу ворох брезентовой одежды:

— Наше дело беречь вот это и в окно глядеть попристальнее, а не на сходку бегать, раз не зовут. А когда мужики пойдут делить графскую землю, тогда и мы не отстанем…

Так они работали, не торопясь и поочередно посматривая через окно на уходящий в даль шлях, изрезанный колеями.

Вдруг послышался чей-то топот со стороны улицы.

— Кто же это там? Иван, погляди!

Чуть не сбив Ивана с ног, столкнулся с ним на пороге и пулей ворвался в избу Николай Лазебный. Тяжело дыша, он суетливо начал напяливать на себя запасную брезентовую одежду, шумнул на печников:

— Поскорее забрызгайте меня глиной, подвяжите фартук и дайте кирпичи под руку!

— Да что случилось? — переспросил Трифон.

— Казаки ворвались в село не по шляху, а с противоположной стороны, с полевой дороги. Мальчишка там дежурил, да и, будь ему неладно, заснул…

— Ванюшка, беги к колодцу! — встрепенулся Трифон. — Ежели казаки приедут, разговорами там их задерживай, пока мы управимся тут машкераду навести.

Каблуков сразу все понял. Гремя ведром, он бросился к колодцу. Трифон тем временем щеткой в жидкой глине ловко разукрасил Лазебного, будто человек с самого утра работал и не умывался. Потом, встав рядом с ним, Бездомный наставлял:

— Ты, Николай, ежели казаки заглянут в избу, возись и возись, будто их совсем нету. Стучи молотком, шлепай глину мастерочком. Если надо, ругнись разок-другой. Казаки — народ лодырный, только и умеют нагайкой да пикой людей повреждать, они в тебе не разберутся. А теперь расскажи, что там нового агитаторы сказывали?

— Радость и горе одновременно, — отдуваясь и застегивая брезентовку, ответил Лазебный. В Батуме, говорят, солдаты против царя восстали, а в Севастополе восстали два батальона крепостной артиллерии. Захватили склад с оружием, повернули батареи на дворец вице-адмирала Чухнина…

— И трахнули? — нетерпеливо выкрикнул Трифон.

— Еще не известно, — возразил Лазебный. — Но, по нашему мнению, должны трахнуть. Мы обрадовались вести, решили поддержать батумцев и севастопольцев. Всем миром проголосовали захватить графскую землю и приветствовать Щигровскую республику, всех борющихся за свободу людей. Даже постановили создать крестьянскую коммуну. Такую же, какую Вадим Болычевцев организовал в селах Кошелевке и в Потебнике под Щиграми. Начали приговор подписывать, а тут казаки налетели. И закрутилось все каруселью.

Член Уездного Комитета РСДРП Наместников высадил плечом раму, махнул через окно. Моментально хватил одного казака за ногу, вышвырнул из седла, а сам в стремя и помчался в сторону Сабуровки.

Воспользовавшись, что казаки за ним бросились в погоню, я нырнул в школьный дровяной сарай. Сквозь щель мне видно, как погнали арестованных Зиборова и Потанина, писаря и нескольких мужиков к управе. Меня тоже разыскивают, чтобы арестовать. Но я, как стемнеет, уйду в Рождественку. И вы туда приходите. Но только сначала завершите работу, чтобы ни у кого из властей не выпало против подозрения…

…………………………………………………………………………………

Через день, закончив работу и опробовав сложенную печь, Трифон с Иваном взвалили свои инструменты на плечи, двинулись в путь.

На пролегавшей через лес дороге их встретил парень.

— Вот, от казаков прячусь, — рассказал он. — Вчера гнались они за Наместниковым, а мы вступились. Дробовиками их стреляли, цепами и дубинами колотили. Троих поубивали до смерти, остальных чертей чубатых бегом прогнали. Но тут подоспел уездный исправник с отрядом. Начали они залпами бухать. Фетиску Кривошеева смертоубийственно поранили. Скончался. До смерти застрелили Ефимию Винникову, это мою соседку. Раненого в ногу Наместникова отвезли в тюремную больницу и, говорят, цепью к стене приковали, — парень вдруг прервал рассказ, повернул Каблукова за плечи лицом вдоль лесной просеки: — Видите, Николка Лазебный объявился. Неужели и в Рождестенке ему не дали житья?

— Здравствуйте, братцы! — поклонился Лазебный, шагнул поближе и присел на траву, сказал: — В Рождественку, братцы, понагнали казачья и солдат, так что туда и носа не показывайте. Я еле убежал оттуда…

— Ну, а куда же нам? Может, в Плотавец, к знакомым? — спросил Трифон. Но парень замахал на него руками.

— Разве не знаете, что тамошний поп отец Захар мужиков выпытывал насчет их мнения о писателе Некрасове "Кому на Руси жить хорошо?" Ну, так вот, этот отец Захар становому приставу донес о мужицких мнениях, а тот приехал и плетью пригрожает, орет: "Вы царя-батюшку обидели, так я вас в Сибирь позагоню!" Да он вас, чужаков, в один момент зацапает…

— Конечно, в Плотавец нам нельзя, — вздыхая и почесывая за ухом, согласился Лазебный. — Жаль, не хватает мне двух годов для армии. Попал бы я к ружью или к пушке. О, братцы, ей-богу, ушел бы в Севастополь на батареи или на корабли и показал бы царю-батюшке кукиш. Ведь пушка — это не дубина и не дробовик с бекасиным зарядом…

— Ну и драчун ты, Николка! — усмехнулся Трифон. — Что твой петух…

— Без драки теперь не прожить, — возразил Лазебный. — И ты с Иваном поможешь мне…

— У меня характер осторожный, — возразил Трифон. — Надо лучше подыскать работу в городе и подождать до прояснения. А ты, парень, пойдешь с нами?

— Не люблю город, — возразил парень. — Там и до ветру сходить негде. Войдешь в этот самый клозет, густой вонью до смерти убьет. Лучше я пересижу лесу. А лучше еще и так будет: запущу красного петуха в стреху барского имения Дмитриева. Опостылел он мне, собачья его морда. Полюбуюсь, как будут казаки пожар тушить…

— Все же, если в город потянет и с нами захочешь встретиться, найди в слободе Казацкой Ваньку Рябчукова. Он тебе поможет насчет работы и с нами поможет встретиться…

— Счастливый вам путь, — сказал Лазебный, прощаясь с Бездомным и Каблуковым. — Я пока остаюсь в лесу. Но верю, что все равно наши пути приведут нас на один и тот же перекресток дорог.

………………………………………………………………………………..

Рябчуков встретил Трифона с Каблуковым радушно.

— О расправе казаков над сабуровцами я уже знаю, — сказал он, усаживая неожиданных гостей за стол с дымящимися мисками супа. — А еще и для вас есть новость. Приехал вчера из Воронежа на крахмальный завод наш общий знакомый Петр Иванович Шабуров…

— Это паровозный механик, с которым мы вместе бастовали в Армавире?! — привстав от волнения, спросил Каблуков.

Рябчуков быстро приложил палец к губам, повел глазами на сына, листавшего журнал "Родина" за 1903-й год. А когда тот на минутку вышел и загремел черпаком в кадке с водой, полушепотом добавил: — Петр Иванович теперь на нелегальном положении. Его разыскивают жандармы в связи с арестом его друга, организатора армавирской подпольной типографии Федора Шавишвили. Был у нас недавно Федор Данилович Ширяев из Щигровского Крестьянского Союза. Он передал мне паспорт для Петра Ивановича и рассказал все вот эти новости, просил помочь Шабурову с жильем и работой. Устроили Петра Ивановича коногоном на заводском приводе. У него теперь паспорт на имя Петра Турбина. Вот какая жизнь стала…

— Наша жизнь хрусткая, — схлебнув с ложки и прожевал кусок хлеба, сказал Трифон. — Мы бы готовы и в коногоны и куда угодно, лишь бы хлеб. Ты как, Иван?

— Мое дело ломкое, — покосился Каблуков на Трифона. — Где работать, там и работать. Но ежели бы рядом с Петром Ивановичем, то с большим моим удовольствием…

Возвратившись к столу с ковшом воды и слышав весь разговор старших, Сашка Рябчуков злился на них: "На захолустном крахмальном заводике у Курского шляха думают отсидеться, — рвались на язык слова. Но он не сказал их, лишь начал выискивать в уме: — Как бы это и чем задеть взрослых за живое, чтобы сделались они более решительными, искали не спасения в норах, а борьбы на просторе?"

Решив вовлечь все застолье в разговор с собою, он открыл 1253 страницу журнала с рисунком "Былые сослуживцы", поочередно показал всем. Но заинтересовался лишь Иван Каблуков.

Осторожно обвел он рисунок пальцем, потом подмигнул Сашке на важного отставного генерала с тростью в руке и в белой фуражке:

— Ишь как подбоченился, выбрился, а этот перед ним в струнку тянется, — показал на длиннобородого вахмистра в крестах и медалях. — Почему это они так глядят друг на друга?

— А что они думают, вот бы интересно узнать, — заинтриговывая Каблукова, заметил Сашка. Помолчал немного, наблюдая как разгораются любопытством глаза собеседника, потом начал пояснять рисунок: — Война такая была у России с Турками, англичанами и французами. Называется она Крымской. И вот эти двое впервые встретились и познакомились на севастопольских бастионах. За пятьдесят лет после этого дворянский сынок из юных поручиков до генеральского чина возвысился, а его крестьянский солдат-одногодок еле достиг вахмистровской нашивки. А разве он глупее своего начальника? Но стоит перед генералом, тянется в струнку и даже тени недовольства у него нет на лице. Возмутительно, почему это вахмистра не трогает несправедливость его положения и обреченность до смерти стоять навытяжку перед человеком, который лишь потому и вознесся высоко, что имеет в кармане книжечку с привилегиями…

— Сашка, ты это к чему?! — прервал его отец, хмуро наблюдавший за его беседой с Каблуковым и почувствовавший себя уязвленным намеками сына.

— А к тому, что и вы готовы стоять навытяжку перед крахмальным заводчиком из-за куска хлеба. Глядеть на вас тошно!

"Похож на Ваську Шабурова! — подумал Каблуков о Сашке и вспомнил армавирскую забастовку, штурм жандармами и казаками забастовавшего паровоза, сражение с ними Васьки Шабурова, нападение сезонников-строителей на жандармов, свое знакомство с Васькой и его отцом. — Таких бы побольше было, так жизнь наша давно улучшилась бы…"

Отцу же не понравилось резкое суждение сына, он прикрикнул:

— Сашка, цыц! Молод учить старших. Да и не понимаешь, что хлеб не валяется на дороге, — говорил Рябчуков против сына строгим тоном, но в душе был согласен с ним, понимал при этом, что не следует слишком поощрять юнца: "погладь по головке, глупостей наделает, один бросится против целого царского войска. А мы не можем, так как сил еще мало. Вот и приходится терпеть, по-кошачьи хвостом повиливать и в глаза заглядывать. Сильного побаивайся, пока не готов под него подкоп. А вот как подкопаем, тогда и турнем сильных к чертовой матери." — Ты, Сашка, умом вникай в наши дела, а не бренчи одною своею отвагою. Набренчался, что из Очакова тебя выгнали, дядю арестовали за твое крамольство…

Сашка здорово обиделся на отца. Молча вышел из комнаты и, захватив с собою ведро и, набив карманы осколками булыжника, пошел на Курский шлях, чтобы там подождать возвращения карателей из Сабуровки. Решил самолично убить их начальника.

Шел не спеша, вспоминая недавнее прошлое. И как организовал в Очаковском училище забастовку против царского гимна, и как с протоиереем Бартеневым встретился на площади и как власти выслали его сюда, в слободу Казацкую под надзор полиции.

От обиды горячо покалывало в уголках глаз. И себя становилось невыносимо жалко и за взрослых стыдно, что действовали недружно, не одолели царя.

Вот и шлях. Длинный, широкий, серый. Густой запах чебреца и полыни наплывал волнами с обочин, когда подувало ветерком. Обочины казались голубовато-розовыми разводьями. Так много здесь цветов и низкорослой седоватой полыни.

Тишина и скука. Над головой канатными плясунами покачивались кобчики, бесшумно маша крыльями и высматривая с высоты добычу — мышей, перепелов. Лишь где-то в ложбине надрывным писком исходили немазаные колеса телеги.

Сашка зашагал навстречу этим звукам.

Будто выныривая из-под земли, постепенно показалась верхушка дуги с поблескивающим на солнце медным кольцом и продетым через него серым веревочным поводом. Потом завиднелась качающаяся сверху вниз лошадиная голова с длинной белой стрелкой ото лба и к широким ноздрям.

Все слышнее позванивали удила. Наконец, обрисовался и возница. Свесив через грядку обутые в лапти ноги с белыми портянками и крест накрест намотанными веревками, он покуривал самокрутку, напевал тоскливо и с жалобой в голосе:

"Жизнь моя не легкая -

Пудов двадцать пять,

Дети мои босые -

Под забором спят…"

Сашке пришло на ум расспросить крестьянина, не видел ли он казаков и не поехали ли они куда-нибудь другой дорогой. И он побежал навстречу подводе.

Но, будто убоявшись встречи с мальчишкой, возница вдруг повернул лошадь со шляха на каплинскую дорогу, подхлестнув кнутом. Телега затарахтела, заскрипела взахлеб. Не догнать. Наверное, поехала к краснокирпичному двухэтажному зданию семинарии, которое просматривалось через колыхание синеватого марева.

Обида на этого возницу, ненависть к карателям и с новой силой вспыхнувшее чувство одиночества так наэлектризовали Сашку, что он готов был решиться на любой поступок. "Я их дождусь и убью самого главного карателя! — в уме твердил себе Сашка клятву. Чтобы не заплакать, он задышал глубоко и часто. Платочек к глазам не приложил, чтобы веки не нагревались и не краснели, как у рыбешки-горчички. — Убью, все равно убью!"

Лишь в полдень на шляху заклубились облака пыли. Сашка увидел посверкивающие в серой густоте острые раздробленные огоньки, догадался: "Солнце отражается на ружьях, пиках, на кокардах. Эх, винтовка бы сейчас была! Трахнул бы по этим кокардам. Людей обижают, собаки!"

Заняв позицию у колодца и запустив руку в карман с осколками булыжника, Сашка почувствовал во всем теле какое-то обвораживающее спокойствие при мысли, что своей жертвенной схваткой с карателями он неминуемо вызовет ярость у населения, и оно начнет войну с этим ненавистным отрядом.

Но к колодцу вдруг повернул не начальник, а казак за казаком. Впереди ехал юнец с разбойно нависшим на лоб огромным каштановым чубом и дерзко глядящими карими глазами. Позади его — чернобородый пожилой казак в спокойно надвинутом до бровей картузе с алым околышем. Тень широкого козырька падала на вздернутый нос бородача, отчего все его лицо и особенно смущенные серые глаза казались незлобными, почти отеческими.

"На Дону у меня такой же сынок, — подумал казак, увидев Сашку. — Соскучился я, а вот приходится тут стрелять в людей, сирот множить…"

— Мальчишка, дай ведро! — властно крикнул чубатый юнец, сделав движение спешиться. Но Сашка моментально показал ему "дулю". И тогда чубатый пришпорил коня, направил на Сашку: — Изничтожу, подлец эдакий, фунт тебе проса в нос!

— Сам ты подлец! — Брякая ведром и перебегая на другую сторону колодезного сруба, высоким дисконтом закричал Сашка. — Ничего тебе не дам, кровопивец!

— Дашь! — выхватывая шашку из ножен, завопил казачонок: — Засеку, поросячья морда!

— Секи при неравных силах! — Сашка с такой силой хлопнул ведром о колодец, что недавно вставленное дно вылетело и, блеснув серебряным диском, с рыдающим звоном нырнуло в воду. — Ну, секи!

— Не трожь, Нестеренко! — пожилой казак ворвался на коне между Сашкой и чубатым. В это же время из ворот и калиток слободских домов высунулись десятки людей, наблюдая за происходящим. — Не видишь, зеленая ты ягода, что может произойти из-за парубка? Война с населением…

— Марш в строй! — поняв обстановку, скомандовал также бывший при отряде уездный исправник. — В городе напьетесь…

— Ага, собаки, напугались?! — торжествующе кричал Сашка в след ускакавшему отряду. — Давали бы все вам такой отпор…

Исправник придержал коня, намереваясь погрозить Сашке плетью, но не решился: у проезжающих мимо него казаков уже не было прежней молодцеватости. И плечи опущены, и шутки погасли и песню никто не запевал. Победа над сабуровскими мужиками сразу показалась теперь казакам не победой, а позором.

Дав коню шенкеля и вырвавшись снова в голову колонны, исправник со злостью подумал:

"Мальчишка, конечно, прав, что мы — палачи. И какого черта власть медлит с конституцией и политическими свободами и гарантиями! Разве же можно вечно держать народ в повиновении одними тюрьмами, расстрелами, ссылками? Посмотрел бы царь-батюшка в лицо этого мальчишки с ведром в руках. Ведь он предпочел быть убитым саблей, но не сдался. И таких несломных растет в России не один миллион. Обязательно преодолею я личный страх, напишу свое мнение губернатору…"

Губернатор Гордеев, заваленный ворохами донесений уездных исправников, гласных и негласных агентов, утратил сон и аппетит. Ему хотелось и что-то подсказать верховным властям, заодно и самому выглядеть перед историей хоть немного приличнее.

Наконец, он поставил последнюю точку и учинил подпись под текстом сочиненной им на имя директора департамента полиции бумаги.

Говорилось в ней, что дознанием и данными тайных политических агентов полностью установлено — выступление батраков графа Орлова-Давыдова и забастовка крестьян-арендаторов в имении Н.П. Дмитриева, приведшая к вооруженному столкновению с войсками, произошла по причине сложного стечения обстоятельств. С одной стороны, крестьяне были подогреты социал-демократической агитацией и прямым руководством. С другой же стороны, подчиненные мне органы власти действовали высокомерно и глупо. При рассмотрении жалоб отписывались стереотипами: "факты не подтвердились". Вникать же в сущность дела или не хотели или не могли по скудоумию своему. При этом или опирались на заведомо ложные версии ничтожных чиновников и дегенератов или тратили огромную энергию на розыски авторов, хотя полезнее бы оные жалобы рассмотреть в натуре и по существу написанного.

Ясно все же, что в Осколе в других уездах губернии проводит работу против власти и морали, религии и собственности фанатичная группа социал-демократов. Имеются данные о связи здешнего комитета РСДРП с севастопольскими социал-демократами и теми политическими преступниками, кои бежали в Москве из Сущевского полицейского дома и по сию пору не разысканы.

Арестованный нами Владимир Никишин-Наместников фактический руководитель батрацко-крестьянской забастовки, находился в постоянной связи с означенным комитетом РСДРП и был его деятельным членом.

Заодно имею честь доложить Вашему превосходительству, что у заключенных теперь в тюрьму агитаторов обнаружены при аресте брошюры Николая Ленина "К деревенской бедноте", экземпляры газеты "Солдат", засланные недавно из Севастополя, а также письма из Ставропольских гимназии и семинарии. Найдено письмо за подписью "Россошанец". Это же тот самый Александр Макеев, арестованный в январе 1906 года в станице Баталпашинской и осужденный на три года в тюрьму за склад марксистской литературы. И он все равно пишет: "Я верю в победу". Прилагаю это письмо.

Все эти страшные подстрекательские документы прилагаю при сем Вашему превосходительству. Кроме того, осмеливаюсь обратить Ваше внимание на печальный факт, ставший мне доподлинно известным из донесения нашего агента: инспектор Очаковского городского училища пытался умолчать об ученическом бунте против монарха и даже поощрил участников оного своим одобрительным замечанием, что они делами пишут сами свою биографию и что ему очень хотелось бы видеть бунтовщиков в его годы.

По истребованной нами церковной метрике установлено, что инспектору сравнялось пятьдесят два года от роду. Значит, он мечтает увидеть своих шестнадцатилетних бунтарей в 1942 году. При нашем тонком анализе, сие желание инспектора весьма дерзко и крамольно. Так как прямых улик не имеем, ждем Ваших указаний на узаконение наших мер, ежели таковые применим по нашей связи с очаковским начальством… Ведь высланный из Очакова ученик Александр Рябчуков совершил нападение на отряд казаков, о чем подробно сообщается в приобщаемом к сему донесению…

…………………………………………………………………………………

У директора департамента полиции лежали на столе вороха бумаг из разных губерний империи. Не знать, за какие взяться раньше.

Еще 5 мая 1906 года писал он из Петербурга начальнику жандармского управления Таврической губернии о вредоносном влиянии Севастополя на многие города и местности не только юга России, требовал немедленно представить подробные сведения о положении розыскного дела в Севастополе и о характере развивающейся революционной агитации в войсковых частях гарнизона, на кораблях, на фортах.

Просматривая шифровки-донесения о результатах принятых по его приказу мер, директор то удовлетворенно хмыкал, то сердито ворчал:

— Конечно, правильно поступил комендант Севастопольской крепости генерал Неплюев: он не только принимает меры к ликвидации социал-демократической газеты "Солдат", но и противопоставляет ей свою благонамеренную газету "Русский воин". Это умно, очень умно: люди в наше время уже привыкли что-то читать. Отняв у них одно, надо дать другое… Та-а-ак. Ну и это великолепно, что удалось разгромить в Севастополе социал-демократическую типографию на Очаковской… Но, позвольте! — Директор так и этак повертел в руках очередную бумагу, лицо его побагровело, выругался: — Черт бы побрал все эти успехи, если "Солдат" все же продолжает выходить в свет тысячными тиражами. Он ведь будоражит сердца и умы гражданских и военных не только в Севастополе… А это что? — Бумага дрожит в руках Директора, слова и буквы прыгают. — Фу, черт! Я только что похвалил генерала Неплюева, а он, оказывается, прислал Министру внутренних дел рапорт с испуганной просьбой принять срочные меры к улучшению состояния полицейской и жандармской части в Севастополе, во избежание самых вредных последствий современного состояния этих частей.

Директор отодвинул от себя бумаги, шагнул к одной из развешанных на стене карт.

— Да-а-а, вот здесь вспыхнуло было восстание двух батальонов севастопольской крепостной артиллерии. Неплюев хулит службу полицейскую и жандармскую, хотя совсем не знает, кто помог подавить это восстание и не дал орудиям ни разу выстрелить по дворцу вице-адмирала Чухнина. А ведь это мы сделали через нашего агента Дадалова. Этот мнимый слепец ловко подсунул в социал-демократическую группу артиллеристов двух провокаторов. Они, держа все время нас в курсе событий, подтолкнули революционеров начать восстание в невыгодных для них условиях, а потом затормозили его в полном соответствии с нашими указаниями… Обидно, что Неплюев недооценивает нас… А что вот здесь еще сохраняется существенная опасность, не мы виноваты. — Директор отыскал на карте форт литеры "А", промерил расстояние циркулем и линейкой, досадливо крякнул: — Всего пять верст восточнее Севастополя, рядом с развалинами древнего Херсонеса… Опасно. Но виноваты не мы, а само командование. Не взирая на наши предостережения, оно продолжало направлять на этот трудный участок самых неблагонадежных из числа проштрафившихся. Вот и донаправлялись. Наша разведка уверяет, что восстание на кораблях и на форте готовится усердно проникающими туда социал-демократическими агитаторами.

Командование не понимает, так я ему должен подсказать: гарнизон литерного форта, в случае успеха восстания, сможет захватить расположенные неподалеку батареи крепостной артиллерии. М-м-мда! — Директор сморщил лоб, пожевал губами. — Тогда восставшие возьмут под огневой контроль выход кораблей из Северной бухты и вообще продиктуют свою волю расположенной там эскадре. Ведь одиннадцатидюймовые крепостные орудия — страшная игрушка. Нет-нет, мы не допустим! А что же нам нужно делать? — Директор задумался, молча шагая по кабинету, потом, осененный пришедшей в ум мыслью, присел у стола и, выискивая какую-то бумагу, ворчал:

— Мы должны разделить силы крамольников по частям — одних ударить, других просто устрашить, третьих помягче отодвинуть в сторону и показать им, что мы — цивилизованные люди, а не звери.

Найдя бумагу и просмотрев ее, директор сам себе сказал:

— Губернатор пишет, что ждет наших указаний. Он полагает, что я предпишу посадить в тюрьму школьного инспектора вместе с мальчишками, не захотевшими петь царский гимн. Не-е-ет, господин губернатор, у меня есть свой ум… Конечно, в Севастополь и в Курск мы пошлем подкрепление. Что же касается всего остального, то…

Несколько минут, опершись лбом на ладони, директор пребывал в задумчивости, даже в оцепенении. Потом взял перо и косыми строчками решительно написал по тексту донесения:

"Прямых улик не имеется. Недостаточно же для ареста человека одного слова "Биография". Мы, слава богу, цивилизованные люди. Не допустим сами и посоветуем продолжателям нашим не лишать подданных государства Российского свободы и радости жизни из-за одного только избранного ими девиза. Не нужно без всякой необходимости дразнить людей, их слишком много!"

20. НА АЗОВСКУЮ, 27

5 июня 1906 года состоялась встреча Никиты Кабанова с артиллеристом Борисом Мельниковым и членом Севастопольского городского Комитета РСДРП Василием Мигачевым.

Спорили о часе восстания, уточняли сигналы связи, оценивали обстановку.

— Взвесив все изложенные здесь факты, вношу предложение отложить восстание на более благоприятное время, — сказал Никита.

— Но почему? — в один голос прервали его собеседники.

— А потому, что обстановка в стране не благоприятствует нашему плану. Пыхнем и…окажемся в изоляции…

— Вы, товарищ Кабанов, напрасно оцениваете обстановку лишь с военной точки зрения, — категорически и горячо заговорил Мигачев, перебивая Кабанова и наседая на него грудью. — Нужно больше отвести места политике. Разве вы не знаете, что в пламени политики, как яблоки в солнечном саду, события дозревают быстрее. Вы понимаете, солнце надежды мы не имеем права гасить из-за вашей излишней осторожности и, извините меня, кунктаторской медлительности. Я не узнаю вас, вы раньше казались мне более решительным и смелым. Вам, как военному, совершенно ясно, что медлительностью можно снизить, свести до минимума боевые качества борцов, ожидающих нашего сигнала к действию. Сейчас каждый из них стоит десятка царских солдат, и мы не имеем права расхищать это их качество проявлением у нас чувства трусости…

— Не трусость, а ответственность за судьбы людей и за дело революции диктуют моей совести настоятельное требование отложить срок восстания. Мы должны, поскольку требует обстановка, не позже завтра обсудить этот вопрос на совещании социал-демократических представителей войсковых частей…

— Да, пожалуй, так будет лучше, — вымолвил Борис Мельников, колебавшийся до этого в выборе своей позиции, так как логически доводы спорящих казались ему одинаково убедительными.

Мигачев как-то весь вытянулся, чувствуя свою изоляцию. Боясь провала задуманного им предательства, он вдруг согласился с предложением Никиты Кабанова созвать совещание на завтра и обещал подготовить к нему некоторые дополнительные данные о силах, готовых немедленно поддержать восстание.

Никому и в голову тогда в Комитете РСДРП не приходило, что В.Г. Мигачев — один из пробравшихся в социал-демократию провокатор. А ведь он, выйдя с явочной квартиры после встречи с Кабановым, переоделся в штатское и помчался к жандармскому полковнику Попову, замещавшему Зейдлица.

Тот выслушал донесение и в сильном возбуждении потребовал:

— Восстание должно быть начато обязательно сегодняшней ночью в тот именно час, о котором вы нам сообщили раньше. И сигналы должны быть те же. В случае нарушения моего приказа, Мигачев, я не завидую вашей судьбе… Ну, чего еще вам? Идите! И к Зейдлицу можете не заходить. Наше решение общее…

— А если перенести срок восстания на несколько часов? — робко спросил Мигачев. — Я боюсь, что если прорвусь немедленно к сигналам, меня разоблачат и…

— Ха-ха-ха! — раскатился Попов угрожающим смешком. — Неужели вы думаете, что за срыв наших планов мы изберем для вас менее жесткое наказание, чем ваши товарищи изберут, если узнают о вашей провокаторской деятельности? Вот что, идите и действуйте, пока еще есть у вас возможность… Тысячу рублей получите немедленно, как только покончим с восстанием. Нами все подготовлено к его подавлению, к изоляции. И мы, конечно, соблаговолим отметить ваш труд, если…

— Слушаюсь, — рабски поклонился Мигачев и вышел на улицу.

…В двенадцатом часу ночи Мигачев явился с особо секретным паролем к Борису Мельникову.

— Городской комитет РСДРП и военная организация РСДРП, — сообщил он, — решили никакого совещания не проводить, чтобы не тратить время и не упускать момент для восстания. Мы только что возвратились из Комитета с Никитой Кабановым. Я вот двинул к вам, Никита на катере отплыл к верным революции кораблям. Он приказал передать вам, чтобы в условленный час был подан сигнал…

Мигачев лгал. Но лгал вдохновенно, вкладывая в эту ложь весь свой опыт провокатора, жажду получить тысячу рублей за предательство, чувство страха за свою жизнь на случай неудачи провокации.

Мельников поверил. Освещенные фонарями, затрепетали вскинутые им красные флаги над складами оружия и над батареями, нацеленными на дворец вице-адмирала.

Даже от намеченного залпа по дворцу Чухнина удалось Мигачеву отговорить артиллеристов. Он и в этом случае лгал:

— Никита Кабанов запретил залп, чтобы не было лишних жертв. Да и враги капитулируют при одной лишь угрозе артиллерийского обстрела.

Медленно наступал рассвет. Никто не приходил в склад за оружием, никто не заявлял о поддержке восставших артиллеристов.

Бездействие утомляло и гасило боевой дух, уверенность.

Начался ропот негодования. И вот тут неожиданно негаданно появились каратели. Одним из первых был арестован Борис Мельников. Потом сотни повстанцев оказались запертыми в казематах крепости, в камерах тюрьмы.

…………………………………………………………………………………

На экстренном заседании военного комитета РСДРП обсудили урок неудавшегося восстания артиллеристов, хотя и никто еще не имел доказательств провокационной роли Мигачева. Даже раздавались голоса уполномочить его вместе с Никитой Кабановым немедленно разъяснить на форте литеры "А", что гарнизон форта должен отказаться от выступления и сохранить свои силы до более подходящей обстановки.

— С Мигачевым я на форт не пойду! — категорически заявил Кабанов. — Если верите мне и доверяете, беру на себя единоличную ответственность за выполнение решения совещания. Пускаться же еще раз в бесконечные словопрения с Мигачевым, чье поведение вызывает во мне настороженность и протест, я не хочу и не могу, товарищи!

К моменту прибытия Никиты Кабанова на форт литеры "А", там уже успел побывать член городского комитета РСДРП Мигачев, хотя и совещание не дало ему полномочий на это посещение. Он заверил руководителей готовящегося восстания, что им будет обеспечена всесторонняя и полная поддержка и что не нужно слушать паникеров, напуганных неудачами более ранних выступлений…

Никиту Кабанова на форте встретили на этот раз с недоверием и даже недружелюбием:

— Что вы нас расхолаживаете?! — шумели на него со всех сторон. — У нас все готово к выступлению, и мы его отменять не будем. Ведь у нас непрерывная связь с кораблями. Как только на одном из них в Северной бухте грохнет сигнальный выстрел, мы начнем наше выступление. Клянемся жизнью своей, что отомстим царю и всем палачам и за очаковцев, и за севастопольских артиллеристов и за все неудачи в прошлом…

— Я требую, чтобы руководители социал-демократической группы форта прибыли на совещание представителей воинских частей и гражданских социал-демократических организаций! — заявил Никита Кабанов. — Там мы окончательно решим вопрос о дальнейших революционных выступлениях…

— Нам нечего делать на этом совещании, — возражали руководители социал-демократической группы форта. — Мы своими действиями изменим обстановку и поможем совещанию найти правильный путь наступления, а не проволочек и пассивности…

В это же время жандармские полковники Зейдлиц и Попов развивали лихорадочную деятельность: их люди арестовывали на кораблях всех лиц по списку, полученному от Мигачева.

И в условленный час не последовало сигнального выстрела с корабля эскадры в Северной бухте. А без поддержки кораблей заколебался, не выступил и гарнизон форта. Обезглавленные арестами руководителей, не смогли выступить и другие воинские части.

Созванное Никитой Кабановым совещание в доме 33 на Шестой Продольной улице началось, не дождавшись представителей форта литеры "А". Было 4 часа дня 11 июня 1906 года. В этот день началось восстание солдат в Батуме. И оно было подавлено 13 июня, так как не была обеспечена поддержка рабочих, как и в Севастополе.

Кабанов, еще не зная о начавшихся арестах в городе, на кораблях и фортах, в своей речи дал краткий анализ сложившейся в Севастополе и во всей стране обстановки, оценил соотношение сил революции и контрреволюции, выразил твердую уверенность, что если вдумчиво скоординировать усилия революционных элементов армии, флота и народа, то можно победить. Но бросаться в бой лишь только потому, что зло берет, нельзя. Одна злость и один гнев — плохие советчики…

— Товарищи, мы окружены полицией и жандармами! — закричал вбежавший со двора патрульный солдат из группы охраны совещания.

Эти слова "мы окружены" показались сначала невероятными. Никто из участников совещания даже не реагировал на них, находясь под глубоким впечатлением, полной огня и надежд, речи Кабанова. Но сам он мгновенно осмыслил происшедшее, решительно скомандовал:

— Расходитесь, товарищи!

Одни бросились к окнам, вышибая рамы и выпрыгивая наружу. Другие проникали запасным выходом во двор, откуда глухая калитка выходила в переулок. Третьи через завальную стенку прорывались на Пятую Продольную улицу.

Никита выбежал последним и повернул на Вторую Продольную, надеясь укрыться у знакомого рабочего. Но у самого поворота к домику, где жил этот рабочий, он натолкнулся на двух полицейских, которые схватили и пытались тащить в участок матроса, участника проваленного Мигачевым совещания.

Не раздумывая, Никита набросился на полицейских, и те упустили матроса, но начали преследовать Кабанова.

Один из полицейских стрелял, второй гнался с обнаженной саблей. Никита ответил на стрельбу полицейского стрельбой из браунинга. Промахнулся дважды, повернул на Третью Продольную.

Бегство было долгим, так как Кабанов не хотел забегать ни в один из знакомых домов из-за боязни навлечь беду на товарищей.

Сказались бессонны ночи, треволнения, недоедания и этот бешеный бег: у одной из калиток, почувствовав сильное головокружение, Никита упал. А когда обморок прошел, на запястьях уже звенели наручники и протянутая от них цепь к поясу полицейского.

В участке, куда привели арестованного, начали составлять протокол. На вопрос: "Кто вы?" арестованный ответил: "Кабанов Антон Сергеевич".

Записав это, допрашивающий стал задавать другие вопросы, но Кабанов заявил:

— Не тратьте время. Я отвечать отказываюсь, какую бы то ни было вину начисто отрицаю…

— Не можете отрицать! — рассердился допрашивающий. — Вы же стреляли в чинов полиции. Из ваших рук изъят револьвер с боевыми патронами, возле вас найдены стреляные гильзы…

— И все равно, я не виноват: отбивающийся от нападения не может быть виновным…

Поместили Кабанова в камеру на третьем этаже Севастопольской тюрьмы. Железная койка с небольшим столиком и табуреткой — вот все убранство камеры, по которой только и можно было сделать шесть шагов вдоль одной стены, пять — вдоль другой.

Но отчаянию Никита не поддавался. Еще в Сущевском полицейском доме в Москве он понял, что даже годы заточения не усмирят его и не повергнут в отчаяние. Вспоминал он свои детские записки, в которых были признания, что привык уже с закрытыми глазами внутренне вглядываться в мелькавшие в сознании образы, которых вокруг бесчисленное множество. И они связаны тугими нитями с самоощущением: образов больше при утомлении и расстройстве, совсем мало — в спокойном состоянии. Кабанов сам себе улыбнулся: "Разбираться в образах и тем самым развивать свое сознание — разве это плохо?"

Пошагав немного туда и сюда, Кабанов присел на жесткую табуретку, задумался. Вскоре встал и протестующе погрозил кому-то в сыроватый угол, где плесень застыла зеленоватыми пупырышками:

— Быть способным переносить заключение, не значит — любить его, — прошептал он. — Бежал я из Сущевки, должен бежать и отсюда, из Севастопольской тюрьмы.

"Да и пора теперь другая, — звучал внутренний голос. — Теперь уже не детские иллюзии, не наблюдение внутреннего мира с закрытыми глазами волнует и трогает тебя. Ты должен обрести свободу и отдать избранному тобою делу всю жизнь, всю душу без остатка…"

Никита попытался добраться до окна, чтобы заглянуть во двор, на кусочек неба. Да вот ноги скользнули по крутому покату подоконника, он упал на пол, ушиб колени.

Поглаживая ладонями ушиб, чтобы уменьшить боль, снова начал думать о воле. Губы непроизвольно шептали: "Русская неизгладимая тоска, пусть даже сентиментальная, признаюсь, не дает мне покоя…"

Вскоре Кабанову удалось познакомиться с двумя "голубями", то есть надзирателями, которые за плату передавали письма заключенных на волю. А старший надзиратель Мурсалимов, желтоглазый шатен с поцарапанным носом и вмятиной над правой бровью (след одной из схваток с товарищами по грабежу банка еще задолго до поступления на тюремную службу), предложил однажды свою услугу:

— Ежели артель заключенных не пожалеет для меня пятнадцатирублевое жалование в месяц, буду передавать в камеру не только любые письма, но и газеты или книги, какие закажете…

Сделка состоялась. А так как Мурсалимов оказался точным при исполнении взятых на себя щекотливых и даже опасных обязательств, Кабанов решился и на более смелый шаг.

— Пугачи вы можете достать? — улучив момент, спросил он Мурсалимова. Тот поспешил притворить дверь, щурясь, жадно без слов уставился взором в Никиту, указательным пальцем быстро заработал, будто спускал один за одним курки ружья. Он знал, что среди заключенных "пугачами" называли револьверы, но не спешил ответить на вопрос Никиты словами, лишь жестами подавал надежду, жадным взором требовал вознаграждения. И Никита понял, сказал: — За ценою мы не постоим…

Никита помнил свой разговор с Вячеславом Шило об экспроприации денег в банке…

Мурсалимов поклонился, прижал ладонь поближе к сердцу и вышел из камеры. Проводив взором надзирателя, Никита начал обдумывать свои советы Вячеславу Шило: "Парнишка он решительный, но опыта мало. Ему надо подсказать…"

Дня два после этого случая Мурсалимов не появлялся. У Никиты даже появилось сомнение, не предал бы он и стоит ли вообще вести с ним какие-либо дела?

Но в середине третьего дня Мурсалимов зашел в камеру Кабанова со своей женой, очень высокой женщиной с хищными чертами лица и пронзительным взглядом черных глаз.

— Она согласна доставлять вам и вашим друзьям домашнюю пищу — кивнул Мурсалимов Кабанову на бесцеремонно рассматривавшую его женщину. — Разумеется, будете приплачивать за пищу и за это…, - Мурсалимов снова, как и в прошлый раз поработал в воздухе указательным пальцем. Женщина отодвинула его в сторону и подступила к Кабанову вплотную, усмехнулась:

— За восемь копеек, отпускаемых арестантам ежедневно на кухню, не разжиреете… И это самое не сможете, — она точно повторила жест мужа, не опасаясь, что кто-либо за ней подсмотрит: ведь Мурсалимов закрыл глазок двери своей спиной. Женщина же продолжала: — Деньги за все буду получать я. А пищу и пугачи будет носить моя подруга, жена арестованного Криворукова…

Кабанов знал, что Криворуков неженат, почему и невольно скривил губы.

Заметив скользнувшую на губах Кабанова усмешку, женщина без злости пояснила:

— У нас принято называть "подругой" тех женщин, через которых мы действуем, но которым потом придется одним отвечать, если провалятся. И попасть сюда, к вам, такие женщины могут только под видом наших подруг. Понимаете? Деньги за "пугачи" и за домашнюю пищу будете платить вперед, через нее, жену Криворукова… Я буду заходить редко, если только потребуется…

Криворукова оказалась расторопной. Она и пищу принесла для Кабанова и его товарищей в ведре с поднятым сантиметра на два днищем, сказала об этом Никите. И намекнула: "Это ведро принадлежит Мане, сестре Криворукова…"

Никита догадался, что идет вопрос о связи с Ниной Максимович, немедленно использовал эту "техническую деталь" для своей революционной работы: написанные на одной стороне листа письма и статьи для газеты "Солдат", Никита приклеивал чистой стороной к ведерному днищу. Туда же он приклеил шифровку с инструкцией для Вячеслава Шило об экспроприации банковских средств. Криворукова уносила ведро на волю, чтобы там "наполнить домашней едой", а вся корреспонденция попадала в руки секретаря Севастопольской военной организации РСДРП Нине Николаевне Максимович. От нее тексты летели по адресам, печатались на полосах газеты "Солдат". Она же вместе с Вячеславом Шило детально изучила инструкцию Кабанова об экспроприации денег для нужд партии и дала свое согласие Вячеславу экспроприировать деньги в почтово-телеграфной конторе, как давно задумал Шило.

В одном из писем на имя Кабанова из Комитета Севастопольской военной организации РСДРП содержалось указание на необходимость использовать "статут открытой Севастопольской тюрьмы" для организации и подготовки побега.

"Статут открытости" состоял в том, что разрешалось арестованным общаться друг с другом в корпусе и даже выходить для взаимной встречи во двор до сигнала вечерней поверки.

И Кабанов воспользовался этой возможностью для изучения людей, для установления личных знакомств.

В тюремном корпусе тогда были люди различных политических направлений, взглядов, убеждений. И социал-демократы большевистского или меньшевистского направлений, и социалисты-революционеры, и анархисты, а также их разновидность, которая именовала себя партией "свободы внутри нас".

Со многими познакомился Никита. Но особенно важным достижением считал он — установление связи с членами Севастопольского Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов — Иваном Петровичем Вороницыным и Николаем Лейзеровичем Конторовичем, которые ожидали в тюрьме виселицы за свое участие в ноябрьском восстании 1905 года. Но и с Мурсалимовым Никита связь не прерывал.

— Вот вам новости, читайте, — сунул однажды Мурсалимов пачку газет Никите. — Ваши там черт знает какие дела вытворяют. За новости увеличьте мне жалованье, а то ведь маловато, а риск большой.

Никита бросился было разворачивать газеты, но Мурсалимов отстранил его, сунул пачку под матрац и кивнул на только что переведенного в одну камеру к Никите Мишу Чекотило. — Этим доволен? А то могу убрать…

— Нет-нет, что вы, — возразил Кабанов. — Мы же с ним друзья. По моей просьбе и его перевели сюда.

— Тогда читайте с ним вместе, а я пойду. Не забывайте о волчке в двери. А то вам, может быть, терять нечего, а мне нету охоты висеть в случае чего на одной рейке с вами…

В пачке оказались батумские "Друг солдата" и "Стрела", Севастопольский "Солдат", различные прокламации против правительства.

Газеты переходили из камеры в камеру из рук в руки заключенных, вызывая восторг и пробуждая новые порывы к борьбе. Не говоря уже о том, что за 4 дня до ареста Кабанова вышел в свет шестой номер газеты "Солдат", хотя совсем недавно власти похвалялись своей способностью закрыть для социал-демократов двери и щели. Заключенные читали "Солдата", аплодировали напечатанному в нем крупным шрифтом объявлению: "ИЩЕМ ТИПОГРАФИЮ ДЛЯ ПЕЧАТАНИЯ СЕДЬМОГО НОМЕРА НАШЕЙ ГАЗЕТЫ. ПРОСИМ РАБОЧИХ, СОЛДАТ И МАТРОСОВ ПОМОЧЬ НАМ В ОРГАНИЗАЦИИ СОБСТВЕННОЙ ТИПОГРАФИИ".

Тут же был и номер газеты "Крымский вестник", публикации которого подтверждали переполох в правительственном и реакционном лагере, а также невольно рассказывали о героических делах социал-демократов.

"Большевики повторяют дерзкие вылазки! — кричали сообщения "Крымского вестника". — Они не только захватили в Симферополе типографию господина Шнейдера и отпечатали там весь тираж своего шестого номера газеты "Солдат", но и напечатали наглое объявление о своем желании открыть собственную типографию".

Повторив слово в слово объявление, напечатанное в шестом номере "Солдата", "Крымский вестник", негодуя против бессилия полиции и жандармерии, курсивом напечатал вопрос господина С. Спиро, обращенный ко всей севастопольской жандармерии:

"Господа, до каких же пор будет повторяться такое? Куда глядят власти?"

С большим интересом читали заключенные батумскую прокламацию "Солдатам, стрелявшим в народ". В ней резко осуждались также солдаты, содержалась характеристика положения в стране, был призыв к новым восстаниям и к тому, что солдаты должны бороться за свободу вместе с народом.

У Никиты от всего этого как бы выросли крылья. Он и минуты не сидел на месте, беседовал с товарищами, вдохновлял их к действию и восклицал:

— Товарищи, разве усидишь после таких сообщений в тюрьме?! Нам надо поскорее вырваться отсюда, иначе и без нас народ совершит революцию! Везде люди жаждут ее — в Батуме и Севастополе, Курске и Харькове, в Одессе, на всей Руси… Вот что!

На следующей неделе Никита получил шифровку, в которой Нина Николаевна сообщала о народных откликах на призыв "Солдата" помочь социал-демократам организовать собственную типографию.

"Нами получено уже несколько предложений, — писала Нина Николаевна. — Один из рабочих, проживающий в доме 7 по Одесской улице, просит занять его подвал под типографию, другие согласны безвозмездно уступить Комитету РСДРП свои дома или квартиры полностью.

Эти факты показывают крепнущую нашу связь с народом, обязывают нас действовать и действовать, вырываясь из-за каменных стен тюрем. Сообщите срочно, какие у вас на этот счет вынашиваются планы?

Да, имейте в виду, Мурсалимов передаст вам (если уже не передал) добытый нами в копии материал обвинения товарища Чекотило. Скажу прямо, в этом материале все факты перевернуты с ног на голову, даже имя взято не Михаил, а Андрей Чекотило. Но вы не вздумайте опровергать или вносить ясность в операцию по захвату паспортных бланков в Мещанской управе… Ведь лучше пусть власти думают, что они арестовали самого главного исполнителя — Чекотило, чем допускать их на след и раскрытие всей картины. Надеюсь, вы понимаете не только меня, но и Комитет, от имени которого я это пишу вам…"

В материале, переданном в тот же день Мурсалимовым, говорилось следующее: "Дело о крестьянине Андрее Чекотило, — писал военный прокурор Одесского окружного суда. — На основании статьи 120 из XXIV книги Свода Военных постановлений 1869 года, издание 3-е, предлагаю суду обвинительный акт по делу о крестьянине Чекотило Андрее, содержащемся в Севастопольской тюрьме…

Вещественные доказательства: револьвер системы "Браунинг" с 8 пулями, ножны от кинжала, кушак и две пуговицы — опечатаны и сданы на хранение в полицейское управление.

Вызываемые лица: 1. Мещанский староста Долгунов М.К., 2. Письмоводитель мещанской управы Н.Е. Леопарди, 3. Крестьянка В.А. Пичунова, 4. Итальянский подданный И.П. Желябин и пристав Н.Е.

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ: Андрей Маркович Чекотило, 20 лет, предан Одесскому военному окружному суду временным севастопольским генерал-губернатором в порядке пункта 7 статьи 19 за нарушение правил о местности, объявленной на военном положении…

…Находясь на жительстве в городе Севастополе, вступил в местное отделение сообщества, именующего себя "Российской социал-демократической рабочей партией" и преследующей цель ниспровержения существующего в России общественного строя, и принадлежал к таковому сообществу в день задержания, что предусмотрено 1-й частью 126 статьи Уголовного Уложения, и в том, что он, Чекотило, с крестьянином Захаром Прокофьевым и двумя другими необнаруженными следствием лицами 28 июля сего года ворвались в кабинет старосты Севастопольской мещанской управы Долгунова. При этом Чекотило потребовал от Долгунова и его письмоводителя Леонарди выдачи им денег и паспортных бланков во имя революционного движения…"

— Вот же врут, а! — засмеялся Чекотило. — Я даже и в управу тогда не заходил, так как на мне лежала обязанность охранять действия наших боевиков… И не вмешайся этот кузнец Зорькин, в кузнице которого я было укрылся от преследования городовых, власти бы даже фамилии моей не узнали, не то что в лицо посмотреть… Плюнуть им в глаза, что ли, как вы думаете? И этот Долгунов, брехун настоящий…

Никита прервал расходившегося Чекотило и разъяснил ему содержание полученного от Нины Николаевны письма. И оба они пришли к убежденному выводу, что Чекотило должен на себя взять ответственность за операцию по изъятию паспортных бланков из мещанской управы, не называть ни одного товарища, связанного с этим делом.

— Но лучше всего, дорогой мой друг, — сказал Кабанов, когда уже подали сигнал вечерней проверки, — лучше всего, если мы организуем побег и оставим стены этой печальной обители еще до суда…

И после этого все их помыслы насчет побега стали как бы главной пружиной их ума и души. Они вели разведку, обсуждали при всяком удобном случае те или другие варианты плана побега, писали об этом на волю шифровки, получали оттуда советы, необходимые сведения.

— Следи за волчком, — предупредил Никита сокамерника, — а я осмотрю двор с высоты нашего оконца.

Потоптавшись у покрытой, как леопард, коричневыми пятнами сырости стены с высоко поднятым окном, Кабанов встал на пододвинутую табуретку, изловчился и вскочил на покатый подоконник.

Через засиженное мухами и затянутое пылью не протираемое месяцами стекло, хотя и туманно, все же виднелась вдали калитка с прорезанным в ней оконцем. Через это оконце, перекрытое решеткой, дежурный надзиратель осматривал подошедших с передачей или приведенных конвоирами людей, лишь после чего открывал им ворота или высылал помощника для сопровождения пришедших по назначению.

К калитке примыкал один из двориков, обсаженный по краям тополями. Внутренняя территория дворика была вытоптана и походила на лысину очень старого человека с дряблой посеревшей кожей. Кое-где змеились трещинки, а возле них — жесткими ежиками желтела травка.

Часовой с ружьем на руке расхаживал по диагонали из одного угла дворика до другого. Он казался спокойным и даже добрым, улыбаясь чему-то пришедшему на память. Может быть, вспомнилась жена или ребенок, смешно топающий в своем первом робком шаге. И вдруг часовой как-то странно дернулся, будто внезапная смертельная злость пронзила его своим током. Молниеносно было вскинуто ружье. Сверкнуло острое желтое лезвие огонька в опухоли синего дыма у дула ружья.

Чекатило, наблюдавший за волчком, услышал выстрел и визг щелкнувшей об откос окна и отрикошетившей в сторону пули. Кабанов же, замерев в психологическом очаровании, продолжал стоять. Тогда солдат снова вскинул ружье.

Чекотило не видел это, но знал по опыту, почему и с криком бросился на табуретку, с силой рванул Кабанова за рукав и закричал:

— Да бросьте вы испытывать судьбу! — Они оба упали, выстрел запоздал на какую-то долю секунды. Но пуля на этот раз влетела в камеру и воткнулась в потолок, откуда посыпалась белесая пыль. — Неужели вас не страшит, что уже пятеро из нашего корпуса поплатились за любопытство и осмотр тюремного двора через окно камеры? Вчера часовой ранил старосту артели политических, а сегодня мог бы и вас убить!

Чувствуя правоту Чекотило, Кабанов промолчал.

А в августе он снова не вытерпел и заглянул во двор через окно, так как снизу послышался знакомый голос.

— Ба-а! — удивился и обрадовался Кабанов. — Это же Сергей! Надо любыми средствами добиться, чтобы его перевели в нашу камеру!

— Тесновато, — усомнился Чекотило. — Вряд ли обманем начальство…

— Но оно продается, и мы должны этим воспользоваться, — настаивал Кабанов.

…………………………………………………………………………………

Надзиратель-авантюрист Мурсалимов оказался сговорчивее, чем ожидали заключенные: он за рубль устроил перевод Сергея из камеры нижнего этажа к Кабанову, а потом — за два рубля переместил Кабанова с Чекотило и Сергеем в освободившуюся камеру на втором этаже.

Здесь было темнее и больше сырости. Но камеру эту облюбовали заключенные не случайно: ее окно выходило во внешний дворик. Можно было, выпилив решетку и выбравшись из камеры в глухой угол двора со случайно сохранившимся здесь каменным контрфорсом, перемахнуть через стену с помощью веревки и острого крюка на улицу, где будет ожидать подготовленный комитетом извозчик.

В подготовку побега были вовлечены тюремный фельдшер и дежурный солдат.

Первоначально предусматривалось планом побега связать надзирателя и, воспользовавшись отобранными у него ключами, выйти под фиктивным конвоем солдата прямо через тюремные ворота в город.

Но за полчаса до вступления плана в действие психологическое напряжение солдата достигло предела, началась истерия страха. Он прибежал к камере Кабанова и, рыдая, просил пощадить его. Поклялся при этом, что будет молчать о замысле заключенных, если они сами его не выдадут.

Побег был отложен. Солдата, как потом стало известно, отправили в больницу с признаками начавшегося у него тяжелого нервного заболевания.

Новый план побега предусматривал подмену нескольких заключенных чучелами на их койках, чтобы дежурные надзиратели не заметили исчезновения людей до утра.

Кабанов, Чекотило, Сергей, Вороницын и Конторович, согласно этому плану, должны были не возвращаться в камеру после вечерней прогулки. На их койках окажутся под одеялами заранее изготовленные чучела, а они сами, улучив момент, переберутся с дворика через стену на улицу к ожидающим их извозчикам.

Какой-то провокатор выдал этот план. В тюрьме начался обыск.

— Э-э-э, Братцы! — злорадно кричал комендант, сбрасывая одеяла с манекенов. — Такие чучела "Екатеринку" стоят, а они это так вздумали… Ха-ха-ха… Бесплатно…

Выкрик коменданта заключенные поняли как намек: "Плати сто рублей, то есть кредитную бумажку с изображением царицы Екатерины Второй, тогда и обыска-шмота не будет…"

Земляческие группы заключенных начали копить деньги, некоторые запрашивали финансовую помощь с воли. В Севастополе имели место сборы средств "благотворителей" по подписным листам. Но особенно солидную сумму — тысячу пятьсот рублей внес в партийную кассу Вячеслав Шило. Это был результат его первого опыта экспроприации. Обрядившись в костюм-маску, он принудил кассира почты передать ему деньги.

Обо всем этом осведомители донесли в Петербург, расписывая, что в Севастополе социал-демократы действуют по методу грузинского Камо, а центр их закрепился даже в Севастопольской тюрьме, где процветает либерализм, неуважение к их императорскому величеству, а стены ее вельми низки и одолимы для злоумышляющих о бегстве, а также для тех, кто проникает во внутрь тюрьмы из города без спроса.

Из Петербурга прилетела на имя начальника тюрьмы Светловского строгая бумага:

"…мягкость не допускать. Охрану преумножить и усилить надзорами…Стены тюремного двора нарастить до недоступности одоления злоумышляющими к бегству и к наваждению тюрьмы разрушителями всех наших возможностей…"

Боясь за свою должность, Светловский начал закручивать гайки: в камеры все чаще подсылали "наседок" (так называли заключенные мелких провокаторов-осведомителей, действовавших под видом арестованных за разные преступления), в дверных "волчках" непрерывно посвечивал глаз какого-либо надзирателя, множилась слежка внутри персонала тюрьмы. Строители работали на тюремной стене: наращивали ее высоту до четырех с лишним метров, усыпали гребень осколками стекла, натягивали там колючую проволоку, прикрепленную к острым иглам и шипам. Часовые получили приказ "стрелять без предупреждения по всякому, кто будет замечен в попытке к побегу или содействии беглецу, в попытке пробраться в тюрьму без спросу…"

И за стенами тюрьмы активничала жандармерия. Но ей никак не удавалось установить, кто же изъял деньги из сейфа на почте?

В шифровке, полученной Никитой Кабановым через "голубя" от Нины Николаевны, сообщалось, что неизвестный автор предупредил Комитет РСДРП о нависшей опасности.

"Берегитесь, — писал он. — К вам проникли провокаторы. Я вам не друг. Но совесть не позволяет мне мириться, что жандармы и провокаторы вокруг человеческой шеи петлю закручивают и веревку мылом намыливают.

В доказательство, что говорю вам правду, прилагаю копию бумаги, подлинник коей написан лично жандармским полковником Поповым и отослан 14 сентября 1906 года департаменту полиции. Через мои руки шла эта оказия".

На приложенном к этому письму гербовом листе бумаги за подписью полковника Попова содержался текст:

"В настоящее время социал-демократы действуют в трех районах Севастополя. Нашим агентам удалось пока проникнуть в организацию железнодорожного района. Но и за городским и портовым районами тоже успешно наблюдают наши люди. Один из них инкогнито живет у некоей Марии Ивановны Диммерт.

Эта женщина работает в военном порту, сдает свою комнату в наем. У нас есть подозрение, что Диммерт связана с социал-демократами. Мы ее пока не тревожим: хорошая приманка.

Второй наш агент используется по городу. Прислан с прекрасной рекомендацией известного вам настоятеля Очаковского военного крепостного собора протоиерея Павла Бартенева.

Оный протоиерей доверительно уведомил нас, что бежавшие от него батраки — Стенька и Гаврюха (первый долго лечился после ножевого ранения горла у очаковского хирурга, теперь обретается где-то со вставным медным клапаном у кадыка прозван по сему совпадению "медной душой") — суть опасные государственные преступники, ищущие пристанища в Севастополе. А еще бежали из заключения потемкинец Григорий Сороколетов и Николай Золоторевский с броненосца "Три святителя".

Сообщая о сем Вам, одновременно принимаю меры к их сыску и поимке. Есть некоторые указания, что преступники скрываются в Батуме…"

В конце шифровки Нина Николаевна просила Никиту Кабанова проверить, нет ли Стеньки и Гаврюхи среди узников Севастопольской тюрьмы…

"Ни в тюрьме, ни в ночлежном приюте, как проверено через нашу тюремную связь, Гаврюхи и Стеньки в настоящее время нет, — писал вскоре Никита Кабанов Нине Николаевне. — Но товарищ Сергей, с которым мы теперь вместе живем и думаем о завтрашнем дне, внес существенную ясность в данный вопрос и просил меня сообщить вам следующее: он виделся со Стенькой и Гаврюхой за месяц или полтора до своего ареста, передал им деньги, собранные московским студенчеством на лечение Константина Цитовича, находящегося в Грузии, а также письмо Константину от Вадима Болычевцева и Александра Мещанинова с рядом новостей и ходе работы по созданию Крестьянского союза в Щигровском уезде. Гаврюха со Стенькой обязались переправить или отвезти лично в Грузию и передать Константину Цитовичу деньги и письмо. Кроме того, они взяли на себя задачу передать в Москве или в Щиграх Вадиму Болычевцеву текст "МАНИФЕСТА КО ВСЕМУ РОССИЙСКОМУ КРЕСТЬЯНСТВУ"

Это тот самый "Манифест", который был отпечатан уже после моего ареста в Евпаторийской типографии Муравского по постановлению Крымского Союза РСДРП. Надо полагать, этот "Манифест" сильно поможет руководителям Крестьянского союза центральных губерний, а также будет содействовать объединению усилий всех людей, выступающих против царя и помещиков. Это хорошее дополнение к опыту революционных действий в западной Грузии, где созданы Гурийская и Квирил-Белогорская республики, народ взял власть там…

Что же касается предупреждения некоего анонима о нависшей над нашим Комитетом опасности, то, по моему мнению, это предупреждение нельзя игнорировать. Советую вам, Нина Николаевна, и фактическому руководителю газеты "Солдат" товарищу Максиму незамедлительно перевести типографию из гостеприимного подвала на Одесской улице в другое, более надежное место".

…………………………………………………………………………………

В типографии, срочно переведенной в дом Николая Иванова на Цыганской Слободке, был успешно отпечатан десятитысячным тиражом седьмой номер газеты "Солдат".

И хотя весь тираж удалось благополучно распространить в Севастопольском гарнизоне и среди читателей ближних и дальних областей и районов страны, снова пришло в адрес Нины Николаевны анонимное письмо всего из нескольких слов: "Не обольщайтесь успехом. Провокаторы сидят у вас под носом, ждут лишь момента продать вас…"

Шифровку Нины Николаевны с этим новым предупреждением анонима об опасности для организации РСДРП получил почти одновременно с копией другого документа, который он читал, скрежеща от негодования зубами: "ПРИГОВОР. По Указу его императорского величества, 1906 года, октября 18 дня, временный военный суд в городе Севастополе под председательством генерал-майора Корейво в закрытом судебном заседании, в котором присутствовали подполковники: командир 2-й батареи 13 арт. Бригады Ломиковский, командир 49-го пехотного Брестского полка Волытьев с помощником Богаевским, командир Севастопольского крепостного батальона Савченко-Бельский…ПОСТАНОВИЛИ: Подсудимого, крестьянина А.М. Чекотило, за участие в сообществе, поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего в государстве общественного строя и за покушение на разбой, лишить всех прав состояния и сослать на каторжные работы сроком на шесть лет и восемь месяцев с последствиями по 22–25, 27–28 статей уголовного уложения…"

— И обвинения одинаковы, и слова одни и те же, стереотипы! — Никита смял в горсти хрустнувшую бумагу, задумался: "Вчера осудили Сергея, сегодня Чекотило, завтра или послезавтра будут судить меня и моих товарищей… Когда же этому конец? Впрочем, глупый вопрос, — возмутился сам Никита. — И как это меня угораздило даже самому себе задать его, хотя отлично знаю, что кончится это, вернее, должно кончиться с действительной победой революции, к которой бы не должны никогда прикасаться грязные руки разных провокаторов. Они есть сейчас, они будут и потом. С ними борьба трудна, очень трудна… Но кто же эти провокаторы, о наличии которых нас предупреждает анонимный не друг и не враг?"

………………………………………………………………………………..

В это же октябрьское утро 1906 года, когда Никита Кабанов негодовал против порядков в России и мысленно искал ответ на вопрос, кто же они есть, угрожающие партии провокаторы, Максим назначил свидание с только что освобожденным из-под ареста Иваном Криворуковым в гостинице "Арарат", используемой в качестве одной из конспиративных явок.

С Криворуковым должен был зайти в "Арарат" матрос Семен Акимов, стрелявший в свое время в адмирала Чухнина и усиленно разыскиваемый полицией. Акимову нужны были деньги для поездки к писателю Короленко в Полтаву, где уже был заготовлен Акимову паспорт для выезда за границу.

Ожидая товарищей и посматривая на стрелки часов, Максим обеспокоено расхаживал у стола в комнате явок. "В чем дело? — думал он. — Время истекло, никого нет…"

Вдруг за дверью что-то грохнуло, послышался крик о помощи.

Бросившись на шум, Максим увидел в соседней комнате Семена Акимова. Он сидел на груди поваленного им метрдотеля, главного официанта гостиницы (другие в эти часы суток отсутствовали), и придавливал его лопатками к полу.

— Что же ты делаешь?! — хватая Семена за шиворот и отбрасывая от умирающего человека, прошипел Максим. — Разве ты не знаешь, что он помог нам устроить в "Арарате" конспиративную квартиру? Или ты — провокатор?

— Нет, я убил провокатора, — задыхаясь от волнения, тихо сказал Семен. Бледный, с ополоумевшими глазами, он выхватил из кармана сторублевую бумажку и визитную карточку, сунул Максиму и пояснил, показав пальцем на убитого. — Я ночевал в его комнате. И он соблазнял меня деньгами, требовал, чтобы я отнес составленный им список и отдал полковнику Попову или самому Зейдлицу, иначе, угрожал он, меня арестуют первым… У меня не было никакой другой возможности, вот я и зарезал провокатора. А вам говорю: уходите поскорее, сюда вот-вот навалятся жандармы…

Вместе с подоспевшим Иваном Криворуковым удалось Максиму убрать труп провокатора в подполье. Потом они приказали расстроенному Акимову засунуть окровавленные кулаки поглубже в карманы и повели его на другую конспиративную квартиру.

— Что произошло? — ужаснулась Нина Николаевна, когда увидела рыжеусого быстроглазого Акимова, даже не узнав его (так он был бледен и подавлен).

— Акимов только что в "Арарате" зарезал провокатора, — сказал Максим. — Доказательства, что убит действительно провокатор, у меня на руках. Нам надо быстро действовать. Выдайте Акимову и Криворукову деньги, костюмы и документы. Они должны немедленно покинуть Севастополь и выехать к Короленко в Полтаву.

— Надо же людям сначала помыться, поесть, — возразила Нина Николаевна. И, оставив Максима одного, потащила парней к умывальнику.

Поливая из ковша и наблюдая дрожащие руки Акимова, вздутые синие жилы на них, спросила:

— Значит, жалко убитого человека, хотя он и наш враг?

— Не жалко, а противно! — возразил Акимов и сплюнул. — Он же, гад интеллигентный, думал меня, как Иуду, деньгами прельстить. Думал, что я из-за денег буду помогать ему любую подлость делать. Но мы, простые хоть люди, совесть имеем чистую. Спросите у Стеньки, не даст сбрехать. Мы с ним из Очакова в свое время до Симферополя пробирались. Потом и в Севастополе он был, в Грузию ездил помогать товарищу одному, израненному черносотенцами. Все сделал, а потом на Москву направился…Ему в Севастополе будто бы делать пока нечего, а мне надо было, насчет заграничного паспорта…

— Чего же Стеньке в Москве понадобилось? — проверяюще спросила Нина Николаевна.

— Повез золото в партийную кассу. Там у него есть один знакомый, генеральский сын Вадим Болычевцев. Учится в институте, а сам против помещиков и царя подкапывает. Рассказывал мне Стенька, что член РСДРП Константин Цитович, студент Московского межевого института (а это к нему Стенька возил в Грузию деньги на излечение и пропитание, письма Болычевцева) дал ему наказ обязательно найти в Москве, в сельскохозяйственном институте, или в Щигровском уезде его друга Вадима Леонидовича Болычевцева, а через него передать деньги в партийную кассу. Даже сказал Константин, что если не удастся самим разыскать Вадима, то к его отцу безбоязненно обратиться нужно, к генерал-майору, военному судье Виленского военного округа. И вот, скажу я вам, Нина Николаевна, мы со Стенькой на золоте сидели, голодать приходилось, а не тронули: не наше оно, а партийное… Теперь вы поймете, почему мне противно даже вспоминать о провокаторе, который пытался за сторублевую бумажку купить мою совесть, сделать меня Иудой-предателем…

— А откуда же золото набралось у Стеньки? — спросила Нина Николаевна, стараясь все выяснить, чтобы не было никакого сомнения, что ни Стенька, ни Акимов не причастны к провокаторству. А то ведь в окружающем сложном мире всякое, даже самое неожиданное, возможно, и надо организацию поберечь от таких случайностей.

Акимов вытер руки о полотенце, неторопливо рассказал, как это золото было взято из казны плавучей тюрьмы "Прут" и долго хранилось в ящике иконы, висевшей в чулане протоиерея Павла Бартенева, спрятанное туда Гаврюхой и Стенькой во время своего нахождения на положении батраков. Но однажды ржавый гвоздь переел веревочку, икона упала, и золото со звоном рассыпалось по полу. На шум вбежал протоиерей. В завязавшейся за золото драке отец Павел сунул Стеньке ножом в горло…

— Значит, протоиерей тогда не донес в полицию? — спросила Нина Николаевна.

— А ему нельзя было доносить, — хозяйственно рассудил Акимов. — И поножовщиком прослыть духовному лицу не очень-то выгодно. Да и третью часть золота, фунта три, ребята уступили отцу Павлу за молчание и за то, что доктора он подыскал хорошего, но молчаливого. Вылечили Стеньку. Медную кнопку вставили возле кадыка. Нажмет пальцем, говорить можно.

…………………………………………………………………………………

Убедившись, что Акимов — не провокатор, а его данные соответствуют сведениям, полученным комитетом РСДРП из других источников, Нина Николаевна выдала ему и Криворукову необходимые документы, костюм, деньги, помогла выехать в Полтаву.

Вечером того же дня созвали экстренное заседание комитета, на котором с сообщением выступил товарищ Максим.

— При убитом в гостинице "Арарат" провокаторе, которого мы считали своим верным другом, найдены списки почти всех наших подпольщиков, — сказал он. — И план города нашли. Наша конспиративная квартира в доме Мурыгина помечена на этом плане крестиком. Это значит, товарищи, что жди вот-вот полицейского налета. Мое предложение: квартиру сменить сегодня же ночью. А всем товарищам, чье пребывание в Севастополе не вызывается сейчас острой необходимостью, нужно выехать из города. Нам нужно беречь кадры, отбросив ложный героизм и кажущееся отсутствие боязни. Провокаторы ведь нами не все выяснены.

………………………………………………………………………………..

После длительного и тягостного молчания встала Мария Диммерт. Покосившись на Максима и поправив косму волос под шляпкой, сказала неуверенным голосом:

— Считаю, что у меня есть острая необходимость быть в Севастополе, и я никуда не поеду…

— Я тоже из Севастополя не поеду, — сказала Нина Николаевна. Маленькая, взъерепененная, как птица во время боя за свое гнездо с птенцами, она вспорхнула с места, погрозила кому-то обеими кулаками. — Поймите, товарищи, я не в силе вырвать из сердца город, где выросла, приобщилась к революции. Останусь здесь вместе с моим малюткой, Володей, и буду выполнять какие угодно задания партии. Но насчет перевода квартиры я согласна с товарищем Максимом. Да и Никита Кабанов уже писал нам из-за решетки свое предложение. Он даже порекомендовал для нас дом на Азовской, 27. Я была там несколько раз, все подготовила. И если нет у кого из присутствующих обоснованного возражения, ночью перейдем туда. А теперь, товарищи, расходитесь и все, кому необходимо выехать из Севастополя, должны поспешить сегодня же, с вечерним поездом.

…………………………………………………………………………………

…Поезд отошел от вокзала в сумерках. Среди уехавших были и Максим с Матвеем.

Таяли космы паровозного дыма, смешиваясь с темными далями и все более меркнущим небом. Замирали стуки колес и вздохи удаляющегося паровоза. Но Нина Николаевна все еще стояла на перроне вокзала.

С Южной бухты потягивало холодком. Наползал туман. Вязкая сырость окутывала плечи. Вздохнув, Нина Николаевна медленно пошла в город, сунув нос в платок. Пройдя шагов пятьдесят, она еще раз оглянулась на полотно. Тускло мерцали рельсовые ручьи, как бы рассеиваясь в тумане. И в глазах Нины Николаевны жарко закололо, навернулись слезы. Непрошеные и неожиданные. А за ними мысли: "Да, кончается моя юность. И правильно сказал Матвей на прощанье, что мы — взрослые люди, должны решать все самостоятельно, как самостоятельно растут дружные всходы озими, не взирая на предстоящую суровую зиму. И у нас эта зима теперь перед носом — бураны сражений, морозы преследований, стужа скитаний…"

А сердце-вещун болело и сжималось, будто чуяло беду или внезапную опасность. Нина Николаевна ускорила шаг, почти бежала: "Ведь мальчик мой, Володя, один в комнате. Не проснулся бы, не натворил бы что…"

Переступив порог квартиры, она сразу же ощутила растворенный в воздухе густой запах махорки и новеньких кожаных ремней, какие носили недавно присланные из столицы молодые франтоватые жандармы.

"Уже были, принюхивались, — догадалась она, тихонечко прошла к кроватке Володи. Он спал, посапывая и чмокая губами. Его они не пробудили. Осмотрела каждый уголок — не притаились ли жандармы, не устроили ли засаду? — Нет, нигде их нету. Ушли. Но что они искали? Конечно, они искали динамит. И очень хорошо, что вчера объявился Гаврюха. Он не только подтвердил рассказ матроса Акимова о Стеньке Разине, но и помог Вячеславу Шило успешно перенести весь запас динамита в другое место. Спасибо ему, этому великану! Конечно, жандармы прицепились бы и к полученной мною недавно литературе. Но и ее мы успели передать на хранение Марии Керберген. Ясно, на квартире у меня жандармы ничем не поживились. Но ведь кто-то навел их сюда? Значит, провокаторы продолжают действовать. За последнее время наши люди уже двоих уничтожили. Значит, остались еще живыми — третий, четвертый, может быть, пятый или шестой… Но кто именно?"

Нина Николаевна начала перебирать в памяти имена людей, знавших конспиративную квартиру и имевших отношение к динамиту. "Не может быть, чтобы предал нас Ростислав! Ведь это он, рискуя свободой и жизнью, подал сигнал к восстанию на флагманском броненосце, случайно носящем его имя. Трижды взмахивал он красный флаг и оборонял его с группой товарищей против натиска разъяренных монархистов, пока был схвачен и посажен под замок. Мы освободили его из-под ареста, иначе лежал бы он в сырой земле вместе с лейтенантом Шмидтом. Нет, Ростислав — не провокатор! Он по совести своей не может быть провокатором. Может быть, Мигачев? Но ведь после его кратковременного ареста в январе 1906 года на квартире Лужкова о нем все члены партийного комитета самого высокого мнения. Попробуй его заподозрить, съедят. Да и никаких улик, хотя сердце мое настороженно к нему. Если Ядвига Дубицкая? Нет и нет. Вся совесть моя протестует против такого подозрения. Разве не она, обернув талию газетами и листовками, лезла в самое пекло — носила запрещенные издания артиллеристам на Северную сторону и с трудом избежала ареста. Вне всякого подозрения и минер Александр Васильев, снабжающий нас динамитом и пироксилином. Зачем бы ему два года с риском для своей жизни снабжать нас, а потом навести жандармов? Нет, не захочет он продать себя и нас ненавистным жандармам. Кроме того, он знает, как мы поступаем с провокаторами… Но кто же тогда, кто выдает нас и наши конспиративные квартиры?! Не Мария ли Керберген с ее напевно-звучным голосом и отличным французским произношением? Впрочем, Никита Кабанов с самого начала знакомства с нею настроился подозрительно… Да только подозрение не доказательство. Жизнь покажет…"

Нина Николаевна возвратилась к кроватке сына. "Милый мой мальчик, заснул ты здесь, а проснешься уже в другом месте, — подумала она и с трудом удержала подступившие слезы. — Надо бы немедленно взять тебя в охапку и уйти. Но так нельзя. За мною, наверное, следят. Подождем немного. А завтра я уже с новой квартиры переправлю тебя к тете. Спи, малютка!"

Жандармы не пришли через час и через два. "Понятно, они не спешат, — догадалась Нина Николаевна. — Ведут наблюдение, чтобы сцапать товарищей, которые придут ко мне. Но ведь все уже знают, что мы ночью меняем квартиру, так что в засаду никто не попадет. На всякий случай, как у нас принято, начерню на шибке окна чернилами два условленных крестика. Конспираторы знают их значение: квартира ликвидирована".