Перекресток дорог.Книга 1

Цитович дернул Мещанинова за рукав. И они, воспользовавшись ссорой солдат с ефрейтором, ловко нырнули в одну из калиток. Совсем близко, за домом, гремела винтовочная пальба.

……………………………………………………………………………

Максима нашли в повстанческом штабе на Текстильной фабрике. Пока Цитович чертил на бумаге схему, поясняя план прекращения вооруженного восстания, вывода дружинников и укрытия оружия, Мещанинов рассматривал Максима, освещенного светом висевшего на гвозде фонаря.

Этот тридцатилетний статный темно-русый человек с настолько близорукими глазами, что даже в очках буквально утыкался носом в поданную ему Цитовичем схему, произвел на Мещанинова сильное впечатление: рядом оглушительно рвались снаряды, а он даже не вздрагивал, сказал уверенно:

— Не унывайте, товарищи! В революции, как и на войне, бывают наступления и отступления, оборона. Все бывает. Партия велит нам сейчас отступить. Значит, так надо! — он снял с вилок головастую алюминиевую трубку полевого телефона, придавил резиновый клапан.

— Да, говорит Максим. Слушайте приказ!

Максим не называл фамилий, не упоминал и места, где надо прятать оружие и куда прибыть дружинникам на сборные пункты эвакуации. Он просто чеканил цифры и цифры, говорил о квадратах и колодцах, о макаронах и орехах, о дудках и трещотках.

"Разговаривает кодом, — догадался Мещанинов. — Большой человек. Скрытно управляет войсками революции этот один из ее генералов".

Умолкнув и выслушав ответы, Максим вдруг вспылил:

— Никаких панических "но"! Да-да, никаких. И если даже действительно все дороги перерезаны монархистами, мы обязаны прорвать окружение и вывезти дружинников. Да не моя личная это воля, а — воля партии. Да-да, выполняйте!

Стены потряс новый взрыв снаряда. В вышине зазвенело разбитое пулей или осколком стекло. Положив трубку, Максим пригласил Мещанинова и Цитовича к развешанной на стене карте Москвы.

— Есть для вас очень важное задание, — сказал он. Через толстые двояковогнутые стекла очков просвечивали его утомленные непомерно выпуклые глаза.

— Любое выполним!

— Хорошо, очень хорошо! — Максим кивнул головой, воткнулся носом в карту. Поискал немного, потом ткнул острием карандаша в красный кружок. — Здесь вы найдете члена стачечного комитета машиниста Алексея Ухтомского. Скажите ему лично, что эшелон нужно подать вот сюда, к двум кружочкам со стрелками. Да вы не смущайтесь, у него такая же карта, и мы с ним предварительно условились…

— Так это же по Казанской железной дороге! — не вытерпел Цитович. — Мы там как раз и видели залегших вблизи полотна монархических солдат с винтовками и пулеметами.

— Главное в другом! — резко возразил Максим. — Мы воспользуемся тем, что враги не взорвали железнодорожное полотно, надеясь на огонь своих винтовок и пулеметов. Вот и все, товарищи! Счастливого вам пути. К нужному часу я буду у поезда. Да, вот еще что: после встречи с Ухтомским, вы должны скрыться. Да-да, в безопасное место. А когда потребуется, мы снова найдем друг друга.

…………………………………………………………………………….

В предрассветный час, когда завершилась посадка дружинников в поезд, Мещанинов с Цитовичем подошли к Ухтомскому проститься. Максим был уже там. И он сказал:

— Через три минуты поезд тронется в огненный путь. А вы, товарищи, пробирайтесь в Межевой институт, в студенческую коммуну…

Неподалеку бухнул винтовочный выстрел, потом со стороны выходных стрелок вспорхнула зеленая ракета.

— Наша иллюминация, Алексей Владимирович! — сжимая пальцами плечо Ухтомского, сказал Максим. — Трогайте. И скорость должна быть максимальной при всех условиях…

Мещанинов с Цитовичем видели начало движения поезда, а потом слышали его удаляющийся гул.

Разбег нарастал быстро. Кочегары, обливаясь потом, непрерывно подбрасывали в топку уголь, шуровали. В раскаленном заве топки металось белое с фиолетовыми отливами круговое пламя.

Торпедой мчался поезд. На мгновение перед ним возникали, как привидения, силуэты солдат с красными фонарями запрета. Но их смахивало с пути, как ураган смахивает соринки.

Залегшие у полотна каратели обозлено били по эшелону из винтовок. Стучали пулеметы. С визгом и шелестом пронеслись над будкой и гороховым звоном рассыпались по трубе шрапнели разорвавшегося неподалеку от паровоза снаряда.

И вот все это уже позади. Через огонь и смерть поезд прорвался на Казанскую железную дорогу.

К этому времени Цитович с Мещаниновым удачно пробрались в район Старо-Басманной улицы, где находился Межевой институт.

Неожиданно четверо преградили им дорогу. В двух из них Цитович узнал сторожей церкви — членов "СОЮЗА РУССКОГО НАРОДА". Они с ругательством набросились на него. Другие двое сцепились с Мещаниновым.

Константин почувствовал обжигающий между ног и потерял сознание. Очнулся он уже в больнице, куда доставил его Мещанинов с подоспевшими на помощь студентами.

……………………………………………………………………………..

— Ну, вот мы и проскочили, — прощаясь на одном из полустанков с Максимом, сказал Ухтомский.

— Спасибо вам, Алексей Владимирович! — Максим крепко сжал его ладонь. — Никогда народ не забудет о свершенном вами подвиге.

Прыгнув со ступеньки паровозной лесенки на заснеженный песок межпутья, Максим еще раз оглянулся на Ухтомского. Отсветы утренней малиновой зари колыхались на лице этого большелобого усача с мечтательными светлыми глазами. Одной рукой он крепко держался за поручень, другой прощально махал Максиму. И вдруг выкрикнул:

— Жаль, нет возможности пригласить вас на именины. Ведь мне исполняется двадцать девять лет. И в Москве не пришлось отпраздновать и здесь невозможно. Даже и не знаю, где мы теперь снова встретимся.

…………………………………………………………………………….

Встретиться им не пришлось: через день царские каратели схватили Ухтомского, расстреляли без суда и следствия. Но люди о нем не забыли в России, не забыли в Москве.

14. ИЗ-ЗА ДЕВИЗА

Многим участникам армавирской забастовки губернатор приказал немедленно убраться из города. Злые и хмурые эти сезонники сидели у вокзала в ожидании поезда.

Иван Каблуков вдруг шлепнул недокуренную цигарку о землю, придавил подошвой нагоревшую серую головку, из белой трубочки брызнуло синей струйкой дыма.

— Видишь? — толкнул локтем Трифона, — Дым, и тот от давления подался. А нам теперь куда?

— Одна осталась дорога, — отозвался Трифон. — Определимся в батраки…

— Не хотелось бы, да шесть ртов в семье, их кормить надо, — стонущим голосом сказал Каблуков. И, будто сочувствуя Каблукову, фистульно отозвался рожок железнодорожника, затренькал вокзальный колокол, люди зашумели, двинулись к вагонам.

В Оскол приехали в конце недели, ночью. Гололедица, будто стеклом, облила дорогу. Дважды шлепнувшись, Трифон обозлился:

— Ей-богу, костей не соберешь, ежели по такой скользи шагать в темноте до дому. Надо заночевать…

Каблуков промолчал. Его тянуло домой, да и на дороге он держался более цепко: на месте оторвавшихся от подошвы набоек торчали гвозди. Они, как шипы, впивались в ледок. Трифон же продолжал соблазнять:

— В слободе Казацкой есть у меня знакомый человек. Года три тому назад я ему печку сложил. Тепло у него будет. Да еще и поужинаем так, на дурницу.

— Заночуем, ежели впустит, — сдался Иван. Ему уже представилась жарко натопленная изба, черепушка наваристых щей и пушистая соломенная постель. — А ты, свояк, не заплутаешься?

— Держись за мною, найдем, — уверенно сказал Трифон. Он потянул Ивана за рукав в какой-то узкий кривой переулочек правее здания духовного училища. Несколько шагов, и они оказались на краю крутого лобастого спуска. Далеко внизу, в черноте ночи, растревожено лаяли собаки.

Не сговариваясь, свояки присели и, как в детстве, быстро скатились на собственных задах с бугра.

— Домик моего знакомого должен быть неподалеку, — неуверенно сказал Трифон, так как в темноте все домики казались одинаково неясными и чужими. — Но мы спросить можем у добрых людей.

Заметив завешенное негустым куском рядна окно, через которое мелкой золотой пылью пробивался свет лампы, Трифон, придерживаясь за колышки плетня, вскарабкался на завалинку, постучал в раму.

— А зачем вам к Ваньке Рябчукову, ежели и у меня заночевать способнее? — недовольным голосом ответил вышедший на крыльцо старик, когда его спросил Трифон о Рябчукове. — Беру всего две копейки с рыла. А к Ваньке, избави вас бог! Сын у него баламутный, из Очакова власти пригнали его за крамольство: отказался сам и других учеников подбил не петь царский гимн. Этот Сашка и в Казацкой мутит ребят. Видать, научился у своего дяди, в Очакове, проживая там два года…

Каблукову теперь настолько захотелось увидать "баламутного Сашку" и сравнить его с "баламутным Васькой Шабуровым", что он невольно вмешался в разговор:

— У нас нету и копейки в кармане, а Рябчуков наш сродственник, так что задарма можем ночевать…

— Тьфу! — рассвирепел старик. — Спешите, антихристы, на пир аггелов его! Через два дома живут Рябчуковы…

— Это же мы разговаривали с церковным ктитором, — пояснил Трифон, вспомнив, что и у него приходилось перекладывать печь. — Злющий, собака. И раньше злым был, теперь совсем особачился…

Иван молча пробирался за свояком, осторожно ступая вдоль плетня по осклизлой тропинке и придерживаясь за неровные концы потрескивающих кольев. Наконец, добрались до крыльца, ступили на порожки, застучали в дверь.

— Здравствуй, дядя Трифон! — обрадовано воскликнул вышедший на стук и осветивший спичкой гостей Сашка. Он еще не ложился спать, готовя уроки, Трифона узнал сразу. — Заходите, раздевайтесь. Я сейчас принесу соломы. Мы с папкой сегодня целый воз купили на базаре.

— Вот тебе и "баламутный Сашка", — оставшись в комнате с Трифоном, удовлетворенно возразил Иван на недавние слова ктитора. — На ночлег впустил, о деньгах — ни слова. Приветливый парень…

Не отвечая свояку, Трифон осматривал комнату, отмечал в уме: "Не изменилась: как и раньше, некрашеный пол и чистенькая льняная скатерть на столе. Перед иконой "Спасом" — синий светлячок лампадки на медных цепочках, убегающих в сумрак неоштукатуренного дощатого потолка. Две старинные табуретки у стола, дощатый диван у стенки. Дверной проем в соседнюю комнату завешен цветастым пологом, из под обреза которого чернеют точеные ножки деревянной кровати для стариков-хозяев. На диванчике, наверное, спит и отдыхает Сашка. Лежат здесь узлом, туго перехваченным красной покромкой одеяло и подушка".

— Тсс! — прикрутив фитиль стоявшей на столе лампы с зеленым грибовидным абажуром, предупредил Трифон, чтобы Иван не сказал лишнее. — Сашка возвращается. Помоги ему.

Иван толкнул плечом дверь, вместе с Сашкой протолкнули огромную вязанку соломы в комнату. Сашка разомкнул скобку вязальника, и сразу же все наполнилось соломенным шелестом и ароматной прохладой.

— Мать с отцом работают у Юракова на Крахмальном заводе в ночной смене, — сообщил Сашка, раздеваясь и вешая одежду на гвоздь. — Мы без них поужинаем. Есть суп гороховый и жареная свекла.

Иван, прожевывая ароматные кусочки свеклы, наблюдал за Сашкой и думал: "Не похож на гимназиста Васятку Шабурова. Тот хлесткий, рыжий, а этот плечист, низок и скуласт. И глаза у него серые, как воробьиное яйцо. Не спросить ли его, как он забастовал против царя?"

Спросить за ужином Иван не осмелился. Но и, лежа с Трифоном на соломенной постели, Каблуков думал о том же, посматривая на сидевшего у стола Сашку, в руках которого посверкивал никелированный циркуль. Временами Сашка что-то промерял им на листе бумаги, потом записывал результат в тетради. Иногда встряхивал головой, чтобы отогнать набегающий сон.

"Упорный! — с уважением подумал Каблуков о Сашке. — Но и я тоже упорный. Непременно спрошу…"

Выслушав вопрос Каблукова, Сашка положил на стол книгу и циркуль, постелил себе не на диване, а рядом с Иваном, на полу.

Шепотом рассказал о демонстрации в Очакове и о требовании людей освободить лейтенанта Шмидта, о нападении жандармов и об отказе учащихся петь царский гимн, о том, как выслали его из Очакова за дерзновенное желание писать свою "биографию".

— А какое понятие в этом слове? — спросил Иван.

— Биография — это описание жизни человека. Но бывает, что писатель описывает жизнь многих людей. Но мы взяли, да и сами по себе. Понимаешь, забастовали. Правда, меня похвалил за это дядя. Вот и его потащили в полицию.

— Выходит, я тоже писал биографию, — прервав Сашку, с гордостью сказал Иван и начал свою повесть об армавирской забастовке, о встрече с касторенским земляком Васей Шабуровым и его отцом, о приказе губернатора убраться забастовщикам из Армавира…

Уснули они, обнявшись, как старые друзья.

…………………………………………………………………………….

— Саша, пора! — пробудил его утром отец. — Поднимайся, труд зовет!

— Сейчас встанем, — за себя и за Ивана ответил Сашка. Сбросив одеяло, щекотнул друга у кадыка. — Пора-а-а! И знаешь, кто такой девиз придумал? Французский социалист-утопист Сен Симон… Как услышу, всю лень с меня снимает, как рукой.

— А что это такое "девиз"? — вставая и косясь на шумящий на столе самовар, спросил Каблуков. — Не это самое? — он указал на белый пузатый чайник на посеребренной конфорке самовара, на постукивающую на нем крышечку и на седую струйку пара из носка чайника: — Готов чай, вот и вставай!

Сашка пожал плечами, обескуражено вытаращил глаза.

— А ты на меня не серчай за вопросы, — поспешил Иван внести ясность. — Очень я любопытный, а вся моя наука — два класса церковно-приходской школы…

— Мне и самому раньше слово "девиз" не было известно, — признался смягчившийся Сашка. — Но учитель словесности объяснил, что девиз означает призыв к действию. В девизе должно быть кратко изложено, чего надо достичь и во имя чего надо бороться…

Каблуков не совсем понял объяснение, но все же ощутил прилив большой радости, что есть на свете понимающие девиз люди, готовые из-за девиза броситься в какую угодно опасность и борьбу за лучшую жизнь. "Стать бы мне знающим, — подумал он. — Вот бы я наделал дел!"

За завтраком разговорились о работе.

— В прошлую среду был у меня Николай Лазебный, батрак из имения графа Орлова-Давыдов в Рождественке, — сказал хозяин. — Говорил, что там очень нужны печники, а то зимою в батрацких халупах вода замерзает в кадках…

— А что ж, придется пойти в Рождественку, — сказал Трифон. — Работа будет, прокорм. Да и Лазебный — свой человек, в обиду не даст. Да, своячек, вот туда и толкает нас судьба, — Трифон похлопал ладонью по спине Ивана, добавил: — Собирайся в путь-дорогу!

……………………………………………………………………………..

К вечеру они добрались в Рождественку.

Николай Лазебный, молодой парень с белесыми бровями и косматыми льняными волосами, впустил гостей в хатенку. Там бушевала жара от раскаленной плиты. На одной из конфорок чернел чугунок с уже начавшей ворчать кашей.

— Садитесь, обо всем поговорим, — Лазебный показал Ивану с Трифоном места на скамье, а сам сунул в топку два бурых торфяных кирпича, звякнул дверцей. — Пока я ходил в город искать печников, у нас тут событие совершилось: забастовали батраки, управляющему набили синяки под глазами. Вот и закричал он: "Никаких печей и хат строить не будем! Уходите, куда угодно!"

— Значит, работы нету, — прокряхтел Трифон. Каблуков досадливо отвернулся к окну. В пучке падающего через оконце света висячей лампы чернел за окном молодой общипанный тополек. На самой его макушке серым комочком раскачивался на ветру и слегка попискивал от холода нахохленный воробей.

— И все равно не пропадем! — с досадой воскликнул Иван, посторонился от окна за простенок, чтобы все увидели стынущего воробья. — Ему еще хуже, чем нам. А вот не пропал…

Лазебный шагнул к плите. Прокалывая тонкой березовой веселочкой насквозь кашу в чугунке и заливая ее водой из медной луженой кружки, сказал:

— Не горюйте, друзья. Вот наши ребята вернутся с собрания, что-нибудь придумаем…

— С какого собрания? — насторожился Трифон, вспомнив сразу об армавирских собраниях и о том, к чему это привело.

— Обыкновенное собрание батраков и деревенской бедноты, — ответил Лазебный. — Третий день проходят собрания в Мышенке. И никто не мешает, потому что казаков от нас поугнали в Чернянку, где мужики сожгли имение князя Касаткина-Ростовского, крепостного папаши царя Николая. Городские агитаторы рассказывают на собрании о задачах батраков и крестьян в деревне.

На улице залаяли собаки. По мерзлым колеям гулко затарахтели тележные колеса.

— Присмотрите тут за кашей, это наши приехали! — воскликнул Лазебный и раздетым бросился на улицу.

Под ударами пара сковородка на чугунке тряслась, как непомерный картуз на плохом коннике. Прорвавшись через край и загоревшись на красной от накала плите, каша наполнила избу горячим туманом и запахом горелого пшена.

— Выхватывай! — скомандовал Трифон.

Обхватив чугунок тряпкой, Иван выхватил его из конфорки и двинул на дышащую жаром чугунную плиту с выпуклой фирменной строкой "Ставрополь. Шмидт и Ко". В жерле конфорки шумело дымное фиолетовое пламя. И тогда Трифон ухватил стоявшее на скамье ведро с водой, заткнул им огнедышащий зев.

Через несколько минут, познакомив Ивана и Трифона с вошедшими парнями, Лазебный бросил на стол сырую тряпку и поставил поверх ее чугунок с кашей.

— Давайте ужинать!

— Веселое было собрание, — подувая на большую деревянную ложку с кашей, рассказывал один из парней. — Агитатор такую историю рассказал: мужики вырубили лес графа Бобринского, а управляющего повесили на осине. А на хуторе Лесном земского начальника господина Арсеньева мужики хотели повесить, так он с перепугу на коленях стоял перед ними и упрашивал о пощаде. Даже подписал бумагу об отречении от своего дворянского звания и землю передал мужикам. Но, вырвавшись из рук смерти, побежал к губернатору жаловаться.

— Жаловаться эти сволочи умеют, — прожевывая кашу, просипел второй застольник с бельмастым глазом и перевязанной платком правой щекой. — Когда я и многие рабочие ворвались в конце августа в Тифлисскую городскую управу и потребовали обсудить народные нужды и причины татаро-армянской резни, вельможи в испуге побежали к губернатору с жалобой. А тот прислал казаков, полицию. Человек шестьдесят наших застрелили, сотни три ранили. А куда я теперь должен жаловаться, убежав из Тифлиса в Россию, что казак плетью рассек мне лицо и повредил глаз?

— Зачем тебе жаловаться? — возразил Лазебный. — Ты и сам можешь оторвать голову любому вельможе, если станешь атаманом армии бунтовщиков, ежели она образуется…

— Не подсмеивай, Николай! — огрызнулся бельмастый. — Учитель так и говорил на собрании, что бунт святое дело, лишь через него мужик чего-нибудь добьется.

— Верно, — подтвердил носатый сероглазый парень с впалыми щеками и обрастающими черной бородкой острыми скулами. — Учитель именно так говорил о роли о роли бунта. Но только я больше согласен вот с этой книжечкой, которую мне подарил агитатор.

— О-о-о, выцыганил! — с завистью покосился на него бельмастый. — А ну, Зиборов, покажи!

— Все глядите, но руками не трогайте, а то сразу засалите, — предупредил Зиборов, бережно положил на сухое место стола небольшую, листов на тридцать брошюру, разгладив листы ладонью.

Вытянув шею, Лазебный громко прочитал: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Н. Ленин. К ДЕРЕВЕНСКОЙ БЕДНОТЕ. Объяснение для крестьян, чего хотят социал-демократы".

— Ладно, доедайте кашу, потом прочитаем брошюру, — предложил Зиборов. — Я вам разъясню, что из-за девиза… Тфу ты, забыл… Но я сейчас найду, найду, — он полистал брошюру и с победным видом прочитал: "Из-за этого девиза "Долой самодержавие, да здравствует политическая свобода!" рабочие бесстрашно выходят на улицу. И десятки миллионов деревенской бедноты должны поддержать, подхватить этот боевой клич городских рабочих. Подобно им, деревенские рабочие и неимущие крестьяне должны, не боясь преследований, не страшась никаких угроз и насилий врага, не смущаясь первыми неудачами, выступить на решительную борьбу за свободу всего русского народа".

Все слушали в глубокой задумчивости. И неясно было Зиборову, что же думает каждый из них? Он поэтому решил подковырнуть главного своего противника по вопросу тактики действия революционеров.

— Ты это понимаешь, дружище Потанин?

— А я от своего не отступлюсь, — покрутив бельмастым глазом, с хрипотцой от волнения возразил Потанин. — Не только дело в русском народе, но и не в русском. Везде надо бунтовать и бунтовать…

— Упрямый ты, а признаться не хочешь, что ничего не понимаешь! — выкрикнул распалившийся Зиборов. Он торопливо перебросил несколько листов, пырнул пальцем в одну из страниц. — Не о слепом бунте говорится в книжке. Слушай внимательно, прочту тебе: "…неимущие крестьяне и деревенские рабочие должны соединиться с городскими рабочими. Но этого мало. Надо дальше узнать, какой народ в деревне пойдет за богатых, за собственников, и какой — за рабочих, за социал-демократов. Надо знать, много ли таких крестьян, которые не хуже помещиков умеют наживать капитал и жить чужим трудом…"

Каблукова трогали все эти слова книги. Ерзая на скамье и отодвинув ложку в сторону, не вытерпел:

— Я знаю Луку Шерстакова, к примеру. Придавливает он всю Знаменку от церкви и до Егоровой мельницы. Тоже и Ерыкалу возьмите Лукерьевского или мельника Сапожкова, казачанского маклера Евтеева. Все они в прошлом были мужиками, а теперь дерут нашего брата похлеще барина.

— Праведно, — оживленно заговорил Зиборов. — Вот и в книжке об этом же сказано: "…крестьяне есть разные: одни бедствуют и голодают, другие богатеют…"

— Про нас, ей-богу про нас в книжке написано, — восклицал Иван Каблуков, двигаясь поближе к Зиборову. — Только нельзя пока об этом говорить громко…

— Это почему же? — у Зиборова взъерошилась правая бровь. — Ведь ежели шепотом, кто же нас услышит…

— Бывает, что и стены подслушивают, — оглянувшись на Трифона, как бы ища поддержки у него, потом кивнул на него Зиборову: — Спроси, ежели мне не поверишь. Лежали мы однажды в Армавире в бараке и разговаривали о десятнике. Кругом на нарах были ребята свои. А вот утром вызвали двоих наших в контору и расчет дали. К примеру сказать, Владимира Игнатича Наместникова даже в полицию за разговоры потянули, из Армавира выгнали похлеще нашего…

— Верно, верно, — качнул Трифон головой. — Осторожность нужна в любом деле…

— Мне и сам Наместников говорил об этом, — подтвердил Лазебный. — Рассказывал, что доносщики даже к ним в Оскольский комитет РСДРП проникли. Одна из таких негодяек, Наумова Катька, даже под полицейским протоколом подписалась и утверждала, будто не полицейские избили больную женщину социал-демократку, а она, эта женщина, избила полицейских…

— Ох, и стерва эта Катька! — возмутился Каблуков. — Да ей бы, бесстыжей бабе в мужской фуражке, завязать юбку на голове, а крапивой настегать по ягодицам…

Все дружно рассмеялись, а потом снова возобновились серьезные разговоры. И все время мысли разговаривающих возвращались к брошюре Н. Ленина. Она разволновала людей, ободрила их, подсказала, где самое главное.

Даже улегшись спать посредине пола, парни долго переговаривались. А потом, уже далеко за полночь, договорились предложить, как советует книжка, на ближайшей сходке создать союз бедноты.

— БЕРЕЗАНСКИЙ ЗАЛП

На Великой же земле Российской империи писалась и писалась история…

Возвратившись вечером после беседы с лейтенантом Шмидтом, Павел Бартенев раздосадовано записал в своей летописной книге: "Сей дерзновенный гордец отверг мою мольбу о покаянии. Несчастный не знает цену награды, обещанной мне за его покаяние и за несколько слов осуждения им мятежа. Да разве такие люди способны понять?" — Бартенев отдернул перо от листа и со страхом подумал: "Боже упаси, если бы Шмидт знал о моей задаче: он тогда или ударил бы меня в лицо или плюнул в глаза".

Через несколько дней Бартенев записал новые строки: "При окончании старого года служу я молебны в собраниях артиллерийского и пехотного полков, тоже и в храме…"

В книге, куда заглянули потом глаза исследователя истории, за этой записью были чистые листы, оставленные, вероятно для постфактума. Потом запись: "29 генваря начался судебный процесс над 23 нижними чинами 177 Ингульского полка…"

Хитрый летописец, чтобы поберечь себя перед грядущей неизвестностью, решил говорить о себе в третьем лице и записал далее: "Перед отправлением в суд подсудимые приглашают протоиерея Павла Бартенева отслужить молебен. Там он произносит речь: Поведут вас перед цари и владыки имени моего ради, — так изрек Господь в древле. — Но вас впервые поведут сегодня на суд. И не имени Божия ради, а как противников этого имени, ибо в слове Божием сказано, что противящийся власти, противится тем самым божьему велению. И не случайно призывают вас в суд сегодня, в неделю Блудного сына. Господь хочет, чтобы и вы, подобно Блудному сыну, раскаялись и тем облегчили себе наказание.

Подсудимые растроганно плакали…, - при этом Бартенев, ужаснувшись своей лжи перед богом и историей, положил перо, и некоторое время шагал по комнате. Его сердце жгла правда: ведь никто не плакал на его проповеди. "А должны были плакать, должны, — властно звучал внутренний голос. — Без слез трудно показать поколениям, что проснулась в сердцах подсудимых искра страха Божия".

Бартенев присел к столу, продолжил запись от имени летописца: "Подсудимые истово повторяли слова протоиерея. Иные даже зарыдали, когда изречено было, что бог не яко человек колеблется и не яко сын человеческий изменяется. Он ли скажет и не исполнит? Нет, слово Божие крепче стали и гранита.

Растревоженные солдаты взором своим спрашивали: помилуют их или не помилуют? И ежели мысль о помиловании родилась у них, значит, виновны суть. Невинному же само помилование идет в обиду, прощение — в бесчестие…"

Озноб пробежал по спине Павла, он поежился. Нечто похожее на сожаление или раскаяние мелькнуло в зрачках его глаз, пронеслись мысли: "Да, велико влияние священников на растревоженную человеческую душу. И тем сильнее, чем больше обижен или придавлен человек. Цепляясь, как утопающий за соломинку, он тогда… Да, конечно, эту мысль должен записать летописец…"

Обмакнув перо и посмотрев на ее влажное мерцание в свете лампы, Бартенев снова застрочил, сливая воедино были и небыль:

"Заблудшие овцы пали на колени, плача и восклицая, что грешны перед богом и царем-батюшкой, перед судьями праведными. И они обрадовались мягкому решению: ни одного расстрела. Лишь главных виновников — рядового Корнилова и унтер-офицера Бурнусова приговорили к семилетней каторге, остальных к двух и четырехлетней каторге. К довольству нашему к сему их души приготовлены, сердца смягчены молитвою…"

Вспомнив, что его в этот поздний час ожидает прокурор, Бартенев замкнул в столе книгу, уехал в Очаковскую крепость.

Возвратился он лишь утром следующего дня, заперся в кабинете.

"Ни награды мне, ни повышения по службе! — стиснув зубы до ломоты в челюстях, страдал всем сердцем протоиерей отец Павел. Перед глазами дурным видением маячил и шуршал бумагами прокурор. Мелькало на листе гербовой бумаги Высочайшее повеление об ускорении суда над лейтенантом Шмидтом. — Да, нет мне ни награды, ни повышения: мятежник не укрощен. Презрительно отзывается он о монархе, в лицо мое бросает слова: "Не сам Христос восходил на Голгофу, священнослужители гнали его туда, как и теперь именем Христа гоните на Голгофу измученный и обездоленный народ России. Вы хуже Монтанелли! И не мне просить пощады у вас и у царских палачей, а вам надо пасть перед народом на колени…"

— О, боже! — застонал отец Павел, — даже млечный сок анчар-древа не столь ядовит, как ненависть мятежников. Их безбожие даже во мне убивает веру в одоление их души. Стены, и те ужаснулись глаголу обреченных к смерти: минер Самохвалов, оттолкнув мою просьбу о покаянии и причастии, крикнул: "Палачи и попы срастаются ежесекундно в одно целое. Палачи точат топор, намыливают веревку или заряжают ружья, а попы дают нам вкушать причастие — тело и кровь Христову, затем взмахивают носовым платком: стреляйте, мол, в это тело Христово!"

Совсем стало не по себе отцу Павлу, разломило болью лоб. Намочил тряпицу, придавил ко лбу ладонью. Походив для успокоения по полу, вслушиваясь в тоскливое поскрипывание рассохшихся половиц, отец Павел вдруг оживился, осенил себя крестным знамением:

— Благодарю тебя, Боже, за подсказанную мысль сию. Для меня нет теперь другого выхода, как выполнить просьбу мятежного лейтенанта Шмидта о вызове его сестры Анны Петровны Избаш вместе с адвокатом Зарудным. Не знаю, есть ли Царствие небесное, но история есть. И я хочу перед ее судом выглядеть прилично. Сейчас же отправлю депешу в Петербург. Возможно, сестра Шмидта опоздает. Но не это главное. Главное в том, что она неминуемо должна встретиться со мною. И я такой символ свершу, что не злодеем предстану в глазах ее и поколений… Боже, прости прегрешение мое, что думаю и говорю о лейтенанте Шмидте как о покойнике. Но ведь я знаю неотвратимость его судьбы. Лишь страх перед судом истории и страх перед законом, карающим за предрешение суда, заставляют меня не говорить об этом, а лишь только думать…

— С полчаса сидел отец Павел, обхватив голову руками и облокотившись о стол. Мысли противоречили одна другой. И вдруг голос изнутри шепнул: "А что если взять с собою на суд Гаврюху со Стенькой? Они же ведь друзья мятежника, его слуги, хотя и молчат об этом. Послушают, увидят протоиерея отца Павла благообразным на суде лейтенанта Шмидта, 38 нижних чинов 32-го Флотского экипажа, на суде крестьянина Ялинича и студентов Пятина и Моисеева. Умеет же отец Павел лицедеить саму невинность и чистоту совести. Вот и расскажут Гаврюха со Стенькой народу о поведении протоиерея Бартенева с похвалой…, - от этих мыслей сначала наступило облегчение на сердце летописца, а потом бросило его в озноб: — А что если, Гаврюха со Стенькой, совсем не подумают взглянуть на протоиерея, увлекутся мятежной речью лейтенанта Шмидта, а потом понесут его глагол в люди или (это еще страшнее для отца Павла) в самом суде закричат в защиту мятежников. Тогда гибель, тогда падение! Но что же сделать с батраками? Не в полицию ли их отвести? Нет, нет, они еще нужны. Устрою так, что они сообщат об отце Павле благую весть сестре Шмидта. Такое возвысит раба божьего во сане протоиерейском в очах и разуме народном, присно и во веки веков…"

На суд протоиерей поехал один. Потом, возвратившись февральским вечером, записал в своей летописной книге:

"…Подсудимые не признали себя виновными. Лейтенант Шмидт, кондуктор Частник, бомбардир Гладков и командор Антоненко присуждены к смертной казни.

Преудивительно организован этот человек, вознесенный чернью из лейтенантов в адмиралы Черноморского флота. И знал ведь, чем может для него это кончится, но не убоялся своей судьбы. Огнием палила его речь в суде всех слушавших ее. Глядя в глаза стоявшей перед ним смерти с косой, он страстно твердил: "Вступая на палубу "Очакова", я понимал беспомощность крейсера. Он — без брони и без необходимой артиллерии. Слабая его машина не могла дать ходу более восьми узлов в час. Да, я знал, что царская артиллерия откроет огонь по восставшим. Но ничто не могло поколебать моего убеждения в правоте свершенного поступка. И я и мои товарищи по борьбе наполнились горячей радостью сознания выполняемого нами гражданского долга борьбы за свободу. Источником этого было наше сознание, что с нами идет весь русский народ. Он, как страшный призрак человеческих страданий, простирал свои руки и звал к действию…"

В глазах протоиерея внезапно метнулось что-то безумное. С треском вырвал он исписанный лист, зажег его на пламени спички. А когда размял пепел над тазом рукомойника, обессилено простонал:

— Для меня невозможно передать народу слышанное мною слова Шмидта. Ведь если служитель церкви станет говорить правду о нем и его речи на суде, народ немедленно возведет его в пророки разрушения законов богоданного государства, в указующий перст революции. Это страшно. Но еще страшнее, если революция победит при моей жизни, и ко мне предъявят счет и спросят, почему не написал правду? Боже, помоги мне!

Бартенев долго молился перед иконами. Потом, осененный пришедшей к нему мыслью, снова взялся за перо. На новом листе, восстанавливая по памяти слово за словом, он записал речь Шмидта, а затем вырвал лист из книги, но не сжег его, а только измятым бросил в ящик стола. "Это моя реабилитация перед возможной революцией", — подумал протоиерей, запер ящик ключом.

……………………………………………………………………………..

Несколько дней Бартенев выглядел хмурым, молчаливым. А в ночь под 6-е марта неожиданно шагнул в чулан и разрыдался перед батраками.

— Скорбь и горе давят мое сердце, — причитал он. Гаврюха бросился к отцу Павлу с кружкой воды. Но он с ужасом отстранился при виде огромных рук своего батрака и вспыхнувшего опасения, что эти руки могут сразу передавить горло. — Не надо. Не плоть страждет во мне, а душа и сердце иссыхают в жалости к людям. Послушайте вы душу мою. Послал я депешу сестре лейтенанта Шмидта, а его, оказывается, сегодня казнят. И никто, кроме меня, не сможет передать опаздывающей сестре его последнюю волю осужденного. Я умолял его и других подать на имя государя прошение о помиловании, но они отказались в гордыне своей…

— О-о-о, какие геройские люди! — воскликнул Гаврюха.

— А какие смелые! — восхитился Стенька.

— Не прославление теперь нужно им, — глухим голосом возразил отец Павел, с трудом подавляя в себе брожение смеси ярости и страха. — Запомните, чада мои, что Святой Макарий великий рек, что в минуты предсмертия нужно не восхваление, а обращение к богу. Возмолимся, чада мои! — Протоиерей встал на колени и сказал: — И вы повторяйте меня в делах и молитве.

К его удивлению, Гаврюха со Стенькой (он не заметил, как они многозначительно переглянулись) немедленно упали на колени и, крестясь, начали повторять за протоиереем полураспевно:

— Боже вечный и царю всякого создания, сподобивший мя даже в час сей доспети, прости ми прегрешения моя…

"Господи, ты усмирил гордыню их, — обрадовался отец Павел поведению батраков своих. — Да и разве не сказано в "Молитве о всех", что пастырь должен просветить светом разума и соединить в церкви соборной и апостольской всех заблудших и ослепленных ложными учениями". Да будет тако и во мне…"

В дверь постучали, нарушив моление.

— Отче, карета подана! — почтительно доложил вошедший солдат и склонил голову для благословения.

Рассеяно благословив солдата, протоиерей приказал Гаврюхе со Стенькой встать.

— Поедете со мною, — будто в угарном чаду и не сумев побороть соблазна, сказал он. — Выходите без промедления к карете.

…………………………………………………………………………….

Ехали в полном молчании. Гаврюха со Стенькой никак не могли разгадать, что задумал протоиерей. А он внутренне напряженно боролся сам с собой: ошибся или не ошибся, пригласив батраков? Лишь в порту он вдруг приказал им возвратиться домой:

— Чада мои, господь внушил мне истину, что не нужно вам видеть и слышать скверну неизбывного творения закона и суда. Ждите дома моего возвращения и не забывайте, что есть у меня реченная лейтенантом Шмидтом тайна, завещанная к передаче его сестре. И оная о том узнать должна. Поезжайте с богом!

Солдат, уловив глазами знак отца Павла, захлопнул за Гаврюхой и Стенькой дверцу кареты, повернул в скважине и положил ключ себе в карман.

— Кажется, отвезут нас в полицию, — встревожено шепнул Гаврюха.

— Оно и похоже, — покряхтел Стенька, потом добавил: — Тут целая притча, бежать надо. Да вот только такую коробку, в которой нас примкнули, небось, голыми руками не взломаешь.

— Попробую все же! — кряхтя и посапывая, Гаврюха нажал локтем, потом и плечом на дверцу. Скрипнув, створки слегка разъехались. Серым прямоугольником, будто зуб-резец, замерцал в расщелине засов. — Ну, вот. Поднажму еще малость, совсем дверцы разъедутся…

— Погоди, дружок, — остановил его Стенька. — Ведь если дверцы сломаем, надо бежать. Но тут, целая притча, подумать надо: бежать сейчас опаснее, чем еще некоторое время пережить у протоиерея… Да и везут нас не в полицию. Туда возят по другой дороге.

— А что же теперь делать? — Гаврюха отодвинулся от дверцы, и она залязгала. Пришлось придавить ее мякотью ладони.

— У меня такая мысль, тут целая притча, — заговорщически продолжал Стенька полушепотом. — Покажем солдату золотую монету. Если он везет нас не в полицию, обязательно отпустит. Если же не отпустит, дадим солдату по голове, двинем в карете из Очакова…

— Э-э-х, нам бы на Березань, — вздохнул Гаврюха. — Да не пропустят туда, не на чем добраться через море.

— Не доберемся на остров, с берега понаблюдаем, — сказал Стенька.

— Трудно наблюдать, — возразил Гаврюха. — Остров низенький, да и туману много бывает. Тоже и расстояние — верст шесть…

— Но услышать стрельбу можно, — возразил Стенька. — Это же знак казни. Да и мы найдем берег повыше. Должны найти и понаблюдать, — стоял Стенька на своем и начал вдруг барабанить кулаком в переднюю стенку кареты.

Свернув на обочину и там остановив лошадей, солдат подошел к дверце.

— До ветру, ребята, али как? — спросил он.

— До знакомых бабенок, — находчиво соврал Стенька. — Рядом тут живут. Тут целая притча: чего не согрешить, пока отец Павел в отлучке? И не сомневайся, служивый, мы не скажем их преподобию. А тебе вот эта штучка на чай… Гаврюха, отдай солдату!

Некоторое время солдат очумело глядел на протянутую ему Гаврюхой золотую монету. Он и не мог заметить, что Стенька напряженно щупал у себя в кармане обушок зубила, чтобы ударить солдата, если заартачится. Но солдат вдруг жадно ухватил монету и быстро сунул за скулу.

— Проворнее, ребята, уходите, пока никто нас тут не заметил.

……………………………………………………………………………..

Разместившись под сводами пустой пещеры на безлюдном обрывистом берегу, Гаврюха со Стенькой пристально всматривались оттуда в размытые синеватым туманом неясные очертания маленького острова.

Посвистывая в свисающих с пещерного потолка косматых корневищах, с моря дул пронизывающий ветер. Далеко узкой длинной полоской алела заря.

— Как взойдет солнце, будет семь часов двенадцать минут, — прервав молчание и, вынув из внутреннего кармана листок отрывного календаря, сказал Стенька. — Тут вот напечатано по Брюсу о восходе солнца. И крестик отец Павел, видел я, еще вчера карандашом черкнул, обмахнул кружочком…

— Для кого восход, для кого заход, — печальным голосом отозвался Гаврюха. — Царь одолел нас, будет душить… А что там теперь, на острове?

На Березани, когда туда приехал протоиерей Бартенев, царило смятение: ни один офицер Черноморского флота не соглашался добровольно командовать отрядом из 48 матросов мореходной лодки "Терец", уполномоченным расстрелять лейтенанта Шмидта.

Представитель императора вызвал к себе судей, прокурора и протоиерея Павла Бартенева. Бледный, с трясущимися пальцами он заговорил глухим голосом, будто бы исходившим из могилы:

— Господа, у нас перед глазами страшный признак способного вновь разгореться мятежного пожара. Нужно любыми средствами найти…добровольца командовать отрядом…

При общем стесненном молчании, странно и страшно прозвучал голос Бартенева:

— Позвольте мне, Ваше превосходительство, договориться с одним из знакомых мне офицеров… Надеюсь, он станет добровольцем… за гарантированное ему повышение в должности и чинах…

……………………………………………………………………………..

Михаил Ставраки, вызванный к протоиерею Бартеневу, слушал речи духовного лица в подавленном состоянии. Опустив полоумные глаза и не имея сил подавить в себе дрожь (даже на щеках его в мелком тике дергались мускулы), он выдавил несколько слезинок, которые как бы замерзли и остановились на синеватых полукружиях под глазами.

— Знаю, сын мой, трудно поднять руку на друга детства…

Ставраки отрицательно тряхнул головой. Хотел что-то сказать, но из одеревеневшего горла лишь булькнули хриплые звуки. В ушах его ожили и зазвучали давние слова Петра Шмидта, сказанные однажды во время учебы в морском корпусе: "У тебя, Миша, нет стержня в душе. И я бы не хотел встречаться с тобой больше".

Закусив чуть не до крови губу, Ставраки подумал: "Свои эти слова, конечно, не забыл и Петр. Наверное, поэтому не ответил он на мою предупредительную записку в самом начале мятежа. Да, мы — враги. И между нами может быть теперь только кровь. Да только нелегко сказать об этом открыто в современном взволнованном мире, где противоборствуют яростные силы, и неизвестно каким из них суждено пересилить… Странно, но я не знаю, что больше всего толкает меня в палачи Петра — обида за его суждение обо мне или зависть к его таланту и громкой славе? Пожалуй, я хочу, чтобы потомки произносили мое имя рядом с именем Петра Шмидта. И пусть говорят многие, что позорна слава Герострата, спалившего храм богини Артемиды в Эфесе. Но это ведь лучше, чем небытие, в которое уходят миллионы сами или их загоняют туда властелины, покрывая все это "тайной мадридского двора".

Углубленный в себя, Ставраки даже забыл, где он находится. Но сквозь заслон шумящей в ушах крови до сознания снова прорвались гипнотизирующие слова отца Павла:

— Сын мой, у тебя должно хватить духа подчинить себя великому долгу перед алтарем и престолом. Разве отец наш Авраам не возложил на жертвенный костер своего любимого сына Исаака…

Ставраки дрогнул, посмотрел в глаза духовника, вздохнул:

— А если и меня бог схватит за руку, как Авраама?

Отец Павел не дал ему больше говорить, набросился с объятиями и поцелуями, шептал жарко:

— Не испытывай бога твоего всуе, сын мой. Иди, сверши неотвратимое!

…………………………………………………………………………….

Продрогнув в шеренге у столбов для осужденных, матросы переминались с ноги на ногу, перешептывались:

— Почему мы должны убить отважного человека?

— Ведь нам он ничего плохого не сделал…

Волнение сердец нарастало. А когда показался под конвоем лейтенант Шмидт в черной визитке, морских брюках и белой ночной рубашке, обе шеренги замерли, будто по команде "во-фронт", отдавая лейтенанту адмиральскую почесть.

— Здравствуйте! — сказал Шмидт, шагая с высоко поднятой головой, скрадывая изящной плавностью движения хромоту незажившей раненой ноги. За Шмидтом шагали в матросской форме кондуктор Частник, бомбардир Гладков, командор Антоненко.

Протоиерей, взопрев от безуспешного старанья, метался от одного осужденного к другому с сияющим в руке крестом.

— Нет! — отвергли матросы. — Мы честно умираем, ни в чем не раскаиваемся.

— Нет! — отстранил Шмидт протоиерея и начал обнимать осужденных. Потом, показав на отца Павла и стоявших неподалеку представителей власти, громко воскликнул: — История, поколения будут нашими и вашими судьями.

Отодвинув в сторону преградившего ему путь протоиерея и раскинув руки наподобие крыльев взлетающего орла, Шмидт встал спиной к одному из столбов казни:

— Прощайте, товарищи!

Не дав Шмидту докончить фразу, примчался Ставраки. Он, рыдая, с разбега упал на колени, завопил:

— Прости меня, Петя! Ты не хотел встречи со мною. Но я не волен противиться року…

— Не паясничай, Миша! — с презрением прервал его Шмидт. — Мы оба знаем свой путь. Прикажи подчиненным стрелять метко и брось юродство.

Ставраки встал молча, плечи его тряслись в судороге.

Тогда Шмидт повернул лицо к матросам в шеренге.

— Изгото-о-овсь! — скомандовал решительно, властно. — Стреляйте, братцы, в сердце. Да здравствует революция!

Матросы в ответ зарыдали. Один из них, роняя винтовку, упал в беспамятстве, другие закрыли ладонями лицо, придавив дула винтовок локтями к животу. Тогда Ставраки истерически закричал:

— Пли! Пли!

Под гром недружного залпа Шмидт с Частником упали. Антоненко с Гладковым удержались, шатаясь от ран. Прогремели еще три залпа. Но и после них страдальцы агонировали, закусив окровавленные языки.

— Добейте их отдельными выстрелами! — сквозь зубы процедил Ставраки. Повернувшись к фельдшеру, добавил: — Осмотрите, не остался ли кто в живых.

Фельдшер, обхватив голову руками, с криком и плачем бросился бежать. Тогда поразил всех своим поступком отец Павел. Осуществляя свой тайный план, он самолично начал осматривать расстрелянных.

— Готов! — хрипло выкрикнул через плечо стоявшим неподалеку членам исполнительной комиссии и кивнул на труп Гладкова. Быстро ощупал пульсы Частника и Антоненко, добавил: — И эти готовы!

Перед трупом Шмидта отец Павел закатал рукава своей одежды, медленно опустился на колени и глубоко засунул пальцы в грудные раны.

— Сердце раздроблено, — сказал без торжества и злости. Достал заранее заготовленный батистый платок, смочил его в крови и неторопливо спрятал в сверкающую металлическую коробку. Чтобы успокоить зароптавших матросов, промолвил громко: — Эту кровь вправе получить сестра Шмидта. Он так завещал…

Проходя мимо черноокого армейского офицера, залитого слезами, Бартенев сказал:

— Разрешаю начать погребение…

Подождав, пока солдаты завернули трупы в ковры и поднесли к стоявшим у края могилы гробам, а там, поместив в гробы, заколотили крышки гвоздями, Бартенев снова распорядился:

— Подсуньте веревки под гробы, опустите осторожно в могилу.

Его приказание исполнялось точно. Сам он начал служить литию. Но его тягучий голос тонул в грохоте сухих камней о гробовые доски.

Постепенно над краями могилы вырос холмик. Из-за серых облаков, будто бы подчеркивая бессмертие героев, проглянуло солнце. И от этого взгляда светила закурился синий пар от нагретого холмика глины.

…………………………………………………………………………….

В восемь часов двадцать минут утра 6 марта 1906 года, через двадцать минут после того, как грянул первый березанский залп, Гаврюха сквозь слезы спросил:

— Куда же нам теперь?

— Тут целая притча, — смахивая тыльной стороной ладони набежавшую на глаза слезу, заговорил Стенька. — Заберем мы свое золото, спрятанное в чулане, уйдем из Очакова…

— Торговлю думаешь, али завод какой обигорить? — настороженно спросил Гаврюха.

— Да нет, — возразил Стенька. — Поищем товарищей, чтобы золото передать в партийную кассу. Нам ведь без партии теперь не прожить. И голову приклонить больше некуда…

Ничего еще окончательно не решив, они в глубоком раздумье шагали по городу. У гостиницы они увидели толпу и горланящего полицейского:

— Расходись! Никакой тут сестры Шмидта нету!

— Значит, она приехала, — догадался Стенька, вспомнив ночной разговор о ней с протоиереем. — Пойдем, Гаврюха, в гостиницу. Тут целая притча.

Могучими локтями Гаврюха растолкал толпу и пробрался со Стенькой к полицейскому.

— Мы от протоиерея Бартенева, — соврал Гаврюха. Стенька тем временем сунул полицейскому свои рыбачьи документы и золотую монету, шепнул:

— Нам до одного купца нужно. Не купил бы он нашу рыбу…

Полицейский шустро опустил монету в карман, возвратил непрочитанные им бумаги и посторонился.

Рыбаки мгновенно шмыгнули в гостиницу.

Они разыскали Анну Петровну Избаш, сбивчиво рассказали ей, что имеется у протоиерея Бартенева какое-то завещание на ее имя от брата. И Анна Петровна заспешила к выходу. Но на пороге ее встретил адвокат Зарудный, а вслед за ним пулей влетел в номер Михаил Ставраки.

Его отлично знала Анна Петровна, так как он с детства часто посещал квартиру Шмидтов. И вот теперь, рвя на себе волосы и царапая ногтями лицо, Михаил бухнул перед ней на колени, невменяемо залепетал:

— Но я не виноват, простите, что Пети нет больше в живых. Он умирал героически, а мне нельзя было поступить иначе. У него другой стержень в душе, а у меня — третий. Слава Пети переживет века… Вечно будет греметь березанский залп…

— Оставив полоумного офицера, потрясенного страхом перед будущим, в номере, Анна Петровна Избаш с адвокатом Зарудным поспешили к Бартеневу узнать о последнем завещании Петра Петровича Шмидта.

Но Бартенева они застали в состоянии острой экзальтации.

Забыв даже пригласить гостей сесть, отец Павел заламывал руки, закатывал глаза под лоб и частил:

— Царственно спокойно шел на казнь лейтенант Шмидт, — несколько раз повторил отец Павел эту фразу. Он заботился лишь о том, чтобы смешать ложь и правду, как фальшивомонетчик смешивает золото с лигатурой ради выгоды, и тем самым выставить себя в благоприятном свете. — Да, господа, в восемь часов утра грянул на острове Березань первый залп… Но лейтенант перед казнью исповедался и приобщился святых таин. Он остался христианином…

Ощутив свою ложь и стараясь заглушить ее, чтобы другие не поняли, отец Павел на некоторое время умолк, истово крестясь на иконы. А когда кончил моление, сам того не замечая от возбуждения, выдал себя в качестве лжеца новым сообщением, противоречащим первому:

— Осужденные отказались просить императора о помиловании, как перед тем отказались от исповеди и причастия. К столбам казни они встали без понуждения… Да, да, да, без понуждения. Потом Петр позвал меня, сообщил свою последнюю волю и простер у столба руки наподобие креста голгофского. Он умер тихо после первого же залпа. Вообще все кончилось тихо и мирно. А у начальства были большие опасения…

Под вопросительными взорами Анны Петровны и адвоката Заруднева протоиерей заметил, что в его сообщении путаница, поспешил закончить свою встречу с этими людьми, ненавидящими его.

Он выдвинул ящик стола, открыл лежащую там металлическую коробку и протянул Анне Петровне.

— Исполнил я предсмертную волю Петра, обмочил платок сей в его крови сердца, передаю вам, как он просил…

Анна Петровна больше не слушала протоиерея. Держа на ладонях обеих рук раскрытую коробку, страдальчески глядела на запекшуюся рубиновую кровь. Ей на мгновение почудилось, что зазвучал зовущий к борьбе голос брата и что будто бы пропитанный его кровью платок задымился, разгораясь и обжигая пальцы.

— Идемте! — она закрыла коробку и потянула Зарудного к выходу.

И уже в карете, громыхавшей по булыжникам мостовой, Анна Петровна тихо добавила, как бы разговаривая сама с собою:

— Умирают ведь только люди, а не их дела. И березанский залп станет восприниматься народом как салют восставшим против царизма борцам за народное счастье. Дети завершат благородные дела отцов.

16. ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ

Московская военная организация РСДРП, связанная с грузинскими революционными студентами, утвердила пароль "ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ" и сообщала его наиболее доверенным своим функционерам, посылаемым на очень ответственные задания.

Знали этот пароль не многие, в том числе Константин Цитович, Максим, Вадим Болычевцев, Самуэль Буачидзе, знакомый с Цитовичем по студенческой коммуне на Старо-Басманной улице в Москве. Таи они поклялись верности паролю и делу революции.

Была у этого пароля и своя предыстория. Ее рассказал автору "Перекрестка дорог" сам Константин Цитович во время одной из киевских встреч. И она излагается здесь без домысла. АВТОР.

* * *

Немедленно по приезде из Рыбинска, где Константин Сергеевич Цитович вступил в 1903 году в подпольную организацию РСДРП, он связался с работниками Московского комитета РСДРП и начал активно выполнять партийные задания, развернул революционную работу и в Московском межевом институте, куда помогла ему организация поступить студентом.

Тогда и родился этот пароль "ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ". И знали его самые смелые и решительные люди, связавшие свою судьбу с жизнью и делами Российской социал-демократической рабочей партией.

В одну из ночей Константин Цитович торопливо шагал по Старо-Басманной улице, прижимаясь поближе к домам и опасливо озираясь: он только что оторвался от шпика, бежав от него через один из проходных дворов, и боялся вновь нарваться на полицейскую засаду.

Было уже недалеко от здания, в котором находилась студенческая коммуна, созданная прогрессивной корпорацией и служившая одновременно конспиративной квартирой для членов Московской организации РСДРП. Настроение Константина поднималось.

"Повезло и на этот раз, — радостно думал он. — Всю нелегальную литературу удалось распространить, да еще завербовал в боевики хорошего парня из реального училища. Этот Вадим Болычевцев очень нужен партийной организации. И по характеру своему — очень боевой, и связи через него можно наладить ценные. Ведь его отец, прогрессивный генерал, занимает пост судьи Виленского военного окружного суда. По нашим данным, Леонид Дмитриевич, сочувственно относится к социал-демократии, часто бывает за границей… Вот бы наладить через него еще одну цепочку связи с нашим заграничным центром…"

Внезапно прогремевший выстрел и крик: "Стой, крамольник! Сто-о-ой!" — прервали размышления Константина. Он мгновенно втиснулся спиной в ближайшую каменную нишу калитки. Сердце колотилось, готовое выпорхнуть. Но Константин все же не воспользовался возможностью спрятаться во дворе, хотя и калитка не была замкнута. Он настороженно ожидал, слыша приближающийся топот кованых сапог полицейского и легкое шлепанье ботинок беглеца.

"Да это же Вадим Болычевцев, — узнал Константин беглеца, мгновенно принял решение спасти его от ареста. — Ну, полицейская шкура, берегись!"

— Быстро за угол и во двор налево! — скомандовал Константин на мгновение остановившемуся у калитки Вадиму. — Я тут немного задержусь…

— Стой, крамольник, стой! — мчался толстяк-полицейский, щелкая курком револьвера вслед удиравшему Вадиму. К счастью, были осечки и осечки. — Стой, от меня не убегишь, сво…

Не закончив ругань, полицейский наткнулся на подставленную Константином ногу и со всего маха ударился о тротуар.

Пнув ботинком обмякшее тело и подобрав револьвер полицейского, Константин стремительно помчался во двор, откуда немедленно провел Вадима Болычевцева в комнату студенческой коммуны.

До утра они пробыли вместе, переговорив и передумав о многом. После этого и для Вадима сделались паролем слова: "ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ", а здание первого казенного реального училища на Большой Садовой улице вблизи Кудринской площади стало местом особых явок подпольщиков и пунктом снабжения агитаторов нелегальной литературой.

Главным поставщиком литературы были Константин Цитович с Иваном Криворуковым, а организатором-распространителем — Вадим Болычевцев. Он и познакомил Цитовича и Криворукова с грузинским учителем-революционером Самуэлем Буачидзе. Вскоре Вадим привел на квартиру Цитовича молодого русого железнодорожника с большими голубыми глазами и смуглую черноокую девушку в небесного цвета гарусной накидке.

— Знакомьтесь, Константин Сергеевич. Это наши люди, боевые товарищи. Федор Данилович Ширяев работает паровозным машинистом Старооскольского депо и возглавляет с известным вам Афанасием Ивановичем Федотовым Старооскольскую организацию РСДРП. Мария Черных, отрекшись от миллионов того самого Ездоцкого купца, который десять тысяч рублей отдал за пару белоснежных жеребцов, навсегда пришла к рабочему классу…

— Да, да, — подтвердил Федор Ширяев, заметив устремленный на Марию недоверчивый взор Константина Цитовича. — Мария стала нашей лучшей функционеркой, выполняет самые опасные задания.

— Да и жандармам в нос не влезет, что дочь миллионера или сын дворянина из села Теребуж Щигровского уезда работают на социал-демократов, — сказал Вадим, чтобы нейтрализовать возникшую неловкость: ведь Мария тоже настороженно уставила глаза на красавца-студента, шатена с правильными чертами лица и вьющимися зачесанными назад волосами, с яркими голубыми глазами, слишком твердо глядевшими из-под черных клочковатых бровей. — Если та и другая сторона верят мне, то, прошу, друзья, отбросьте сомнения…

Глаза Вадима озорно блестели, как блестят они у всех девятнадцатилетних юношей, вставших на путь революционной опасной романтики. И в честность этих глаз нельзя было не поверить.

Напряженная холодность растаяла. За чаем хозяин и гости разговорились о разном, о цели визита и о планах на дальнейшее.

— Есть у нас знакомые крестьяне в селе Кошелевке и в деревне Патебник, неподалеку от уездного города Щигры, — сказал Вадим Болычевцев. — Зажиточные, правда, крестьяне, но с человеческой душой. Бахчеводы они. Мария и Федор были со мною у них, даже крестьянскую сходку там, в сарае, проводили. И вот решили мы так действовать: я заарендую у крестьян бахчу, заведу, как говорится, свое дело, хозяйство. И под его прикрытием будем вести нелегальную революционную работу среди крестьян. Да и приют могут у нас, в хозяйстве, находить все, кого жандармы прижмут в городе. А условия для работы есть: крестьяне очень возмущены поборами, притеснением со стороны помещиков. Сильно распространились слухи о возможности захватить церковные и помещичьи земли. Мы уже беседовали с одним из крестьянских активистов в селе Васютино. Это недалеко от станции Черемисиново. Очень интересный человек, Иван Емельянович Пьяных. Коренной крестьянин с широким характером души. Его очень любят трудовые люди. Грамоте он научился самоучкой, но размышляет по всем вопросам лучше какого-нибудь профессора. Революционную работу начал с девятьсот третьего года, когда ему было уже сорок лет. Он составил в тетрадочке свой "земельный крестьянский манифест". В нем содержится призыв не платить казне подати, не давать царю новобранцев, объединиться всем крестьянам в свой союз и создать крестьянскую республику. Как вы посоветуете, Константин Сергеевич, если мы объединим наши силы с друзьями Ивана Емельяновича?

Константин Сергеевич был старшим среди собеседников и наиболее образованным, так что его ответа они ждали, как боевого задания.

Он долго думал, помешивая ложечкой остывший в стакане чай. Наконец, поднял глаза на товарищей и сказал:

— Главное все же должно в нашей работе быть в пролетарских центрах. Но и союз рабочих и крестьян сам по себе не сложится, его нужно упорно и ежеминутно готовить. Вот как об этом сказано в брошюре Н. Ленина "К ДЕРЕВЕНСКОЙ БЕДНОТЕ". — Он достал из столика брошюру, спросил: — Читали?

— Да, познакомились, — в один голос ответили собеседники.

— Вот и хорошо, — кивнул Константин, раскрыв брошюру на закладке. — Всю еще раз нам нет необходимости здесь читать, а несколько слов все же следует повторить. Вот они: "…неимущие крестьяне и деревенские рабочие должны соединиться с городскими рабочими. Но этого мало. Надо дальше узнать, какой народ в деревне пойдет за богатых, за собственников, и какой — за рабочих, за социал-демократов. Надо знать, много ли таких крестьян, которые не хуже помещиков умеют наживать капитал и жить чужим трудом". Самуэль Буачидзе, с которым я беседовал здесь, полностью разделяет эту точку зрения, действует именно так в Грузии. И если вы в своей работе с крестьянами сумеете осуществить, что сказано в брошюре, то я одобряю ваши планы. Более того, я сам включусь в эту работу, особенно в период летних каникул. Конечно, придется нам работать не сектантски или в одиночку, а под руководством социал-демократической организации. Что же касается, дорогой Вадим Леонидович, вашего предположения насчет жандармов, которым будто бы в нос не влезет заподозрить дочь миллионера или сына дворянина в связях с революционерами, то… отбросьте это заблуждение. Советую быть чрезвычайно осторожным. Конечно, мы смелые люди, почему и приняли пароль "ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ", но осторожность и расчетливость в действиях должны входить в наш арсенал оружия. Без этого нельзя, невозможно. И партия будет осуждать любую смелость, если она принимает форму авантюризма…

…………………………………………………………………………………

Вскоре жизнь подтвердила опасения Цитовича: сам он и Вадим Болычевцев были арестованы за распространение нелегальной литературы. Им предъявили обвинение по статье 129 Уголовного уложения. Но суд не состоялся в связи с амнистией в октябре 1905 года.

В декабре 1905 года Константинович Цитович, выполняя роль связного Московского комитета РСДРП с баррикадами на Красной Пресне, встретился там с Вадимом Болычевцевым. Под свист пуль и визг шрапнели они еще раз поклялись здесь отдать всю свою жизнь народу, хотя и приходится ходить по лезвию бритвы.

…………………………………………………………………………………

В ту же ночь, когда машинист Алексей Владимирович Ухтомский, выполняя приказ Московского комитета РСДРП, вывел через огонь и смерть эшелон с красными дружинниками на Казанскую железную дорогу, на Константина Цитовича напали черносотенцы, жестоко его избили.

Нависла угроза смерти от побоев или гибели в тюрьме.

Но Вадим Болычевцев со своими грузинскими друзьями организовали отправку Константина Сергеевича в Грузию, где он был подвергнут лечению и укрыт в горах Причерноморья под надежной охраной боевых грузинских дружинников, хотя к этой поре Самуэль Буачидзе, приговоренный к казне, бежал из Грузии в Осетию через Мамисонский перевал.

Пароль "ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ" продолжал действовать. С этим паролем грузинские товарищи остановили поезд на платформе Лаше, неподалеку от Белогоры, изъяв деньги Квирильской казны для нужд социал-демократии.

С этим паролем прибыл в Севастополь и товарищ Максим, с которым читатели расстались на одном из полустанков Казанской железной дороги, когда Максим прощался с машинистом Ухтомским, вывезшим рабочих-дружинников из окруженной царскими войсками Красной Пресни в декабре 1905 года.

Остановился Максим у фотографа Гезельмана, рядом с аптекой на Большой Морской улице.

В толстостенном доме было тихо. Но Максим никак не мог уснуть. Сомкнув переплетенные пальцы обеих рук и забросив их за голову на крутой подушке, лежал он и лежал с открытыми глазами.

Воспоминания об отдаленных и совсем еще близких событиях тревожили Максима. "В сущности, весь смысл жизни состоит в победах и поражениях, в утрате таких борцов, как Ухтомский, и в нарастании в народе озлобления, перед которым не устоят крепости и пушки правящей камарильи, — вереницей метались мысли. — Не широта и благоустроенность дороги прельщают настоящих борцов-революционеров, а ясность цели, во имя которой сильные духом неминуемо пойдут вперед и вперед даже по лезвию бритвы. А встают на этот путь по-разному…"

— Интересно, у меня тоже было своеобразное начало пути, — прошептал Максим, будто перед ним был еще кто-то, а не одна его совесть. Зажав ладонью рот, чтобы и стены не подслушали его тайну, Максим все же оказался бессильным освободиться из плена ярко вставшей перед ним картины, когда он еще был семинаристом.

В духовной семинарии был выпускной вечер, а ему, максиму, стало невыносимо грустно от сомнений, полезен ли народу избранный им путь в церковники? И он незаметно ускользнул из зала в семинарский сад, чтобы побыть наедине.

Вдруг послышались на улице полицейские свистки, а в дальнем углу сада треснула сорванная кем-то доска. Безотчетно Максим бросился туда и столкнулся на аллее нос с носом с двумя знакомыми людьми. Один — студент Андрей Першин, другой — крестьянин Иван Пьяных из Щигровского уезда. Познакомился с ними однажды в Курске, когда проходил практику в Знаменском соборе.

Не поздоровавшись, Андрей Паршин в сильном волнении сказал тогда: "Ну, семинарист, можешь ты четвертную бумажку заработать, если покричишь полицейским. Они ведь преследуют нас… Сейчас где-то здесь, неподалеку".

В это же время Иван Пьяных, человек лет сорока с лишним, с мерцающим в руке револьвером отрезал Максиму дорогу к семинарскому корпусу.

— Положение наше трудное, так что мы готовы на все! — сказал он. — Полицейские застукали нас на рабочей сходке. Но рабочие помогли нам бежать, хотя и некоторых из них при этом арестовали. А как ты, семинарист, намерен поступить?

— Я к Иудам не принадлежу, — возразил Максим. — Но я не знаю, чем могу вам помочь?

— Однажды я обратился к священнику села Кошелево отцу Яструбинскому с просьбой дать мне временно свою одежду и помочь тем самым бежать от жандармов, нагрянувших в Кошелевку по чьему-то доносу против меня. Тот отказал, и меня арестовали…

— А я вам не откажу, — сказал Максим. — Возьму в гардеробе несколько семинарских одеяний, а вы тут выберете по нраву.

Максима отпустили на слово, хотя и сомневались: возвратится он с одеждой или донесет о беглецах начальству?

Он возвратился с целой охапкой семинарского одеяния и обуви…

"С этой встречи в семинарском саду с революционерами началась и моя дорога в революцию, — подумал Максим. В груди его стало хорошо и просторно. — И я никогда не сверну с этого трудного пути. Знаю, мои коллеги по семинарии живут сытнее меня. Одни кончают духовные академии, другие уже разъезжают в архиерейских каретах по улицам губернских городов, а я привык бунтовать солдат и рабочих. И не успокоюсь, пока смахнем в мусорную яму истории царей с помещиками и капиталистами, хитрецами-кутейниками, которые хотя и пишут, что КРОВАВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ потрясло их до глубины души и возмутило, на деле верно служат монархии и чиновничеству, наполняют папки охранки своими доносами об исповедных откровениях прихожан. Сейчас они губят тысячи, а потом, приспособясь к любой власти, могут оклеветать и загубить миллионы людей. Ненавижу таких и хочу, чтобы наша опасная дорога борьбы и движения по лезвию бритвы прошла через горло настоящих врагов людского счастья, иначе нескоро очистишь землю от этой гнусной скверны…"

Утомившись воспоминаниями, Максим натянул одеяло до подбородка, согнулся калачиком и задремал. Но и во сне кружились перед ним разные семинарские коллеги — толстощекий Захар Каплинский комариным тенорком гудел о чуде: "Буря выдергивала с корнями вековые деревья, а мы с бабушкой зажгли копеечную свечку и обошли вокруг двора с иконой, вот и бог помиловал — хатенка наша осталась нетронутой". Потом скуластый поп Семен Белоконь загудел, призывая "горячей молитвой исцелять "недуги". Вслед за ним навалился на грудь Максима мясистый протоиерей. Он пищал голосом летучей мыши: "Ага, ты дрожишь и прячешься от ареста! Поделом тебе, несчастный: умный, талантливый, а в крамолу бросился. Мне бы твой ум, так уж не только в духовники к лейтенанту Шмидту, в епископы меня посвятили бы…"

Максим, собрав силы, оттолкнул от себя волосатого протоиерея, проснулся в дрожи. Одеяло валялось на полу. Свесившаяся с кровати нога затекла и одеревенела.

— Кошмарные сны! — простонал Максим. Подняв одеяло и укрывшись им, он уже больше не смог уснуть. "Во сновидения я не верю, но они все же связаны с живой жизнью, — попытался Максим разобраться в хаосе приснившегося. — Да, да, конечно — во сне искаженно повторилось то, о чем мне известно было наяву. Ведь и в самом деле читал я на днях в какой-то газете, что к находящемуся в каземате Очаковской крепости лейтенанту Шмидту назначен в духовники протоиерей Павел Бартенев. Вот и приснился этот ханжа, будь он трижды проклят!"

Максим встал, подошел к окну. На улице посвистывал ветер, шелестела об оконные стекла снежная крупка.

Торопливо одевшись и нацепив на нос очки, он отправился на конспиративную квартиру Нины Николаевны Максимович

Она радостно приняла присланного Лениным большевика-организатора. А так как были получены сведения, что за квартирой установлена полицейская слежка, в январе Нина Николаевна с сыном Володей и с Максимом переехали на Очаковскую, в дом Мурыгина. И все вои усилия они направили на восстановление севастопольской военной организации РСДРП. Много помогал им Вячеслав Шило, работавший в почтово-телеграфной конторе.

Однажды, возвратившись на квартиру в особо радостном настроении, Максим сказал Нине Николаевне:

— А в нашем полку еще прибыло.

— Кто же? — в вопрос этот Нина Николаевна вложила все чувства опыта осторожности. Она и раньше с большой неохотой шла на новые знакомства, а после поражения восстания ее осторожность утроилась. — Не на беду ли нам этот новый человек?

— Разве я могу порекомендовать того, кто мне не известен? — возразил Максим. Голубоватые глаза его даже через толстые двояковогнутые стекла очков излучали столько тепла и радости, что Нина Николаевна почувствовала себя более спокойной. А Максим продолжал: — К нам прибыл товарищ Матвей, комендант декабрьских баррикад в Харькове. Скоро я познакомлю вас с ним. Да, чуть не забыл, расскажите мне поподробнее о случае на похоронах рабочего Гусева. Мне очень нужно знать об этом.

— Самое обыкновенное, ничего особенного, — развела Нина Николаевна руками. Но Максим слушал ее рассказ с глубочайшим вниманием. Его мысль была озабочена полученным от товарища Матвея заданием выяснить, не попали ли паспорта в руки провокаторов, которые могут проникнуть в партию и организовать провал. Кроме того, надо было наиболее точно изучить вопрос, сколь реальна опасность ареста некоторых подпольщиков и нет ли настоятельной необходимости срочно отправить этих товарищей в другие области страны, в том числе и на Урал, в Волжско-камский район и другие места, где требовалось укрепить созданные организации РСДРП.

Между тем, Нина Николаевна продолжала:

— Многие из нас были на похоронах Гусева. Конечно, в речах ораторов звучал призыв к революции. Вижу я, два шпика пробираются через толпу поближе к оратору. Бросилась тогда им наперерез, шум подняла, будто они ко мне в сумочку залезли, обидели. И мне удалось привлечь внимание рабочих, дать понять оратору об опасности. Вмешалась рабочая охрана. Шпикам изрядно намяли бока, дали по шее. В суматохе оратор скрылся от ареста…

— Как звали оратора? — спросил Максим.

— Костя Басалыго, член Севастопольского комитета РСДРП, — ответила Нина Николаевна. — Он часто выступал, так что в этом нет ничего особенного…

— Особенное вот в чем, — прервал ее Максим, достав из кармана фотокарточку. — Узнаете?

— Ну, конечно, это же Костя и Дима Басалыго. Вот этот Костя, — она показала пальцем на девятнадцатилетнего парня с расчесанными на пробор волосами и нахмуренными бровями. На нем белая рубашка с отложным воротничком и узкой расшивкой по кромке воротничка. На плечи наброшен внапашку пиджачок. — А это — Дмитрий или Дима, как у нас принято называть его…

Максим внимательно всмотрелся в изображение. У Димы — длинные волнистые волосы, высокий лоб и круглое лицо с узким подбородком. Поверх студенческой гимнастерки со стоячим воротником наброшена шинель с окантованными петлицами.

— Скажите, Нина Николаевна, как был одет Дима на похоронах Гусева?

— В шинели был. А что?

— Ясно. Нам нужно этих парней пока что поменьше занимать поручениями, чтобы свести до минимума риск появления их на улице, а потом и совсем постараемся перевести их из Севастополя в другие места…

Пряча карточку и заметив недоуменный жест Нины Николаевны, Максим пояснил:

— За ними, замечено мною, активно охотятся шпики. Один из них, к нашему счастью, обронил эту фотокарточку возле детского сада Екатерины Дрейтен-Пресс. Наш наблюдатель, Вячеслав Шило, поднял и передал мне. По выходе от Екатерины я самолично видел у ограды двух мрачных субъектов. Один из них ругал другого и обзывал разиней за потерю карточки человека, разыскиваемого еще с момента похорон рабочего Гусева. Да, кстати, не по гусевскому ли паспорту проживает Константин Николаевич Басалыго?

— Разве можно?! — возразила Нина Николаевна. — Паспорт Гусева я передала сначала Анпилову Константину, потом его вручили Мещанинову перед побегом из-под ареста…

— Вы уверены, что именно так обстоит дело? — усомнился Максим. — Ведь Мещанинова я встретил в штабе восстания в Москве с паспортом на имя электромонтера Власова…

— Все правильно, — спокойно продолжала Нина Николаевна. — С паспортом Гусева Мещанинов прибыл вместе с Петром Ивановичем Шабуровым в Старый Оскол после бегства из Севастополя. Там уже было расклеено телеграфное распоряжение Министерства внутренних дел с обещанием ста рублей наградных тому, кто арестует человека с паспортом на имя Гусева. Старооскольский комитет РСДРП, как нас уведомили, сжег через своего связного будочника на железной дороге паспорт Гусева во время явки Мещанинова, а ему выдали паспорт электромонтера Власова, погибшего при перестрелке с жандармами.

— Теперь ясно, — удовлетворенно кивнул Максим. — А еще нам нужно подумать о судьбе этих парнишек, что приехали в Севастополь. Это я о Вите Ростовском и Ване из Твери…

— Тяжелую драму пережил Витя, — сокрушенно вздохнула Нина Николаевна. — Он сам рассказывал мне о сестре, изнасилованной и убитой черносотенцами. Нашел ее в канаве совсем застывшей, а в мертвой горсти зажат серебряный пятиалтынный…

— Почти такая же драма пережита и Ванюшкой Тверским, — сказал Максим. — Сам он мне все обрисовал. И сказал, что у него уже есть две клички: "Ванька-Каин" и "Ванька-ключник". Я ему сказал, что слово "Каин" — нехорошее, пришлось даже из библии эпизод рассказать о братьях Авеле и Каине… Понял парнишка, сказал, что не хочет быть Каином.

— Да, Ванюшка Тверской очень сообразительный, — подтвердила Нина Николаевна. — Но характер у него кусачий, сам так и посматривает на людей исподлобья. А что если мы их определим в прислужники на конспиративной явке в гостинице "Арарат?" Там некоторое время наблюдал Вячеслав Шило, но теперь нельзя. Другое у него поручение…

— Согласен, — сказал Максим. — Но только с ними надо хорошенько поработать. А то ведь злости у них против властей и богатеев накопилось, как лавы в вулкане, а конспиративного опыта никакого: раз и провалимся из-за их какой-нибудь выходки. Да и военному делу не обучены. Боевики же в "Арарате" должны, сами знаете…

— Все поправимо, — возразила Нина Николаевна. — Беру работу с парнями на себя. И мы их включим в группу военного обучения. Было у нас письмо из ЦК. Обещают прислать в Севастополь офицера Никиту Кабанова. Я еще, правда, почти ничего не знаю о нем…

— Но я хорошо знаю этого человека, — заметил Максим. — Это черниговский дворянин, сын военного из 184 полка. Во время декабрьских боев в Москве офицер искусно руководил рабочей дружиной. Нам следует поторопить Москву с присылкой очень нужного нам Кабанова в Севастополь. Ведь мы должны организовать издание газеты, а Никита Кабанов и в публицистике мастер… Ох, чуть не забыл! — спохватился Максим, извлек из кармана синие билетики. — На званый ужин приглашает нас Екатерина Дрейтен-Пресс. И туда пойти нам обязательно. Послушаем отчет о деятельности благотворительного детского сада, организованного Екатериной. А главное — познакомлю вас с товарищем Матвеем. Там и найдем возможность поговорить о нашей сходке. Пора нам снова расправить плечи и разогнуть спину. Ведь, как писали товарищи из Грузии, там народ не упал на колена перед палачом — генералом Алихановым. И мы не падем на колени…

………………………………………………………………………………..

Первое впечатление Нины Николаевны о товарище Матвее было чисто романтическое: статный рослый человек с орлиными глазами и безукоризненной военной выправкой, он показался ей генералом, одетым в штатское. И танцевал он искусно, а величественно-предупредительным обхождением покорил всех, кто с ним в этот вечер соприкасался. Но особенно врезался Матвей в память Нины Николаевны своим умением отрекомендоваться: улыбаясь, он прикоснулся губами к ее уху и шепнул:

— Веселимся, гуляем. Но ведь ходим по лезвию бритвы.

Эти слова пронзили Нину Николаевну, как электрическим током. И она впилась взором в глаза Матвея. Они были спокойными, чистыми. "Он назвал пароль, по которому являлись в организацию самые доверенные люди партии, — метались ее мысли. — Значит, он — один из ее руководителей".

Матвей прервал молчание, снова шепнув:

— О вас мне много рассказывал "Старик". — Усмехнувшись, что Нина Николаевна протестующе пожала плечами, Матвей продолжал, зная, что и ей известна кличка Максима "Старик", которому было уже тридцать лет, тогда как остальные члены организации были не старше двадцати трех: — Особенно похвально, что вы не уничтожили типографские шрифты и все другое партийное имущество в тяжелую ноябрьскую ночь поражения, когда сидели с револьвером в руке у забитой дровами печи… Да-да, я о всем информирован. Знаю, что и бидон с керосином стоял рядом, и приказ имелся "Пустить в дым партийное имущество!" Чего проще и безопаснее для вас лично, а? Но вы одолели страх, пренебрегли личной безопасностью, спасли все для партии. Большое вам спасибо за это. И я постараюсь, чтобы этот ваш подвиг не был забыт. Ведь благодаря вашей выдержке мы сможем хоть завтра начать издание социал-демократической газеты…

………………………………………………………………………………..

На заседании комитета разгорелся спор о названии будущей газеты. Некоторые комитетчики требовали придать газете "морской уклон" и назвать ее "МАТРОСОМ". Но товарищ Максим спокойно и деловито возразил:

— В Севастополе все же больше солдат, чем матросов, так что нам нельзя забывать об этом. Да и мы рассчитываем не на одну матросскую силу, а должны отвоевать у царя на свою сторону всю армию страны, всех солдат. И матросы не будут на нас в обиде, если назовем нашу газету "СОЛДАТ". Нам, конечно, придется усилить пропагандистскую и агитационную работу в войсковых и флотских частях, чтобы революционизировать массы. Необходимо выделить товарищей для связи с воинскими частями вообще, с севастопольскими — особенно. Этим же товарищам поручить снабжать массы газетами…

Комитет постановил назвать свою газету "Солдат". Среди утвержденных на комитете связных с войсковыми частями и флотскими экипажами значилась также Ядвига Брониславна Дубицкая. Ей дали кличку "Надя".

Ее стараниями была очень быстро установлена связь с многими солдатами гарнизона, а связь с кораблями практически и не прерывалась.

В таких условиях был подготовлен, а в ночь на 25 марта 1906 года, отпечатанный на конспиративной квартире в доме 11 по Очаковской улице, вышел в свет первый номер газеты "Солдат" на четырех страницах формата в одну восьмушку листа. В статье "Суд или убийство" гневно рассказывалось о расстреле царскими палачами героя ноябрьского восстания — лейтенанта Шмидта. Напечатана первая часть статьи "О военном и народном ополчении", взятая из петербургской большевистской газеты "Казарма" за 15 февраля 1906 года. Там ее автор значился В. Антонов, в "Солдате" статья шла без подписи.

— Нам, по соображениям конспирации, невыгодно назвать имя автора, который должен скоро прибыть в Севастополь, — пояснила Нина Николаевна членам редколлегии. — Но сами-то мы знаем, что это и есть Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, действующий теперь под кличкой "Никита Кабанов".

………………………………………………………………………………..

Антонов-Овсеенко прибыл в Севастополь в апреле 1906 года с паспортом на имя Антона Сергеевича Кабанова, крестьянина Енисейской губернии.

Встретившись с Ниной Николаевной на конспиративной квартире, он без обиняков и околичностей, доложил по-военному:

— Выполняя приказ партии, я в начале апреля бежал из-под ареста в Сущевском полицейском доме. К вам явился с паролем "По лезвию бритвы". Остальное вам уже сообщил обо мне товарищ Максим. Прошу меня называть в дальнейшем просто Никитой, — при этом он посмотрел на Нину Николаевну темно-серыми холодными глазами с таким пронзительным вниманием, что ей стало неловко. Кабанов заметил это и улыбнулся. Сразу глаза его и лицо сделались добрыми, привлекательными. Все как-то шло к нему — и длинные русые волосы с гладким зачесом назад, и белая рубаха с приоткрытым воротником, перехваченная в талии черным витым поясом с шелковыми кистями и соломенная широкополая шляпа, которую он, будто по забывчивости, то снимал, то снова надевал.

Интеллигентное белое лицо Никиты с золотистым пушком на подбородке на первый взгляд изобличало в нем нечто женственно-мягкое. Но от этого минутного впечатления у Нины Николаевны не осталось и следа, когда Никита заговорил о вверенном ему поручении ЦК партии: голос его зазвенел металлически, весь корпус напружинился.

— Мне поручено подготовить новое вооруженное восстание в Севастополе, — говорил он, опершись ладонями о крышку стола. — И вы без меня знаете, что в городском гарнизоне имеется более двадцати тысяч солдат и матросов. Если мы завоюем эту армию, то…, - он сжал кулаки и погрозил ими в пространство. — Впрочем, обстановка на месте определит нашу тактику, уточнит все остальное. Ведь фактически ЦК партии предоставил Севастопольской военной организации РСДРП права и самостоятельность Областного комитета партии…

Категоричность суждений Кабанова вызвало у Нины Николаевны какое-то двойственное чувство: "Человек он безусловно честный с кипучим революционным характером. Но его обязательно нужно сдерживать. Он ведь не пережил в Севастополе то, что видели и пережили мы. Наверное, пока не ясно представляет себе, что именно из-за торопливости и слабой подготовленности было раздавлено царем наше ноябрьское восстание. Второй такой опрометчивости не должно быть".

— Вы чем-то озабочены? — заметив перемену в лице и позе собеседницы, спросил Никита.

— Да, сильно озабочена, — призналась Нина Николаевна. Ее изогнутые черные брови двинулись кверху, небольшие серо-зеленые глаза широко раскрылись. — Меня пугает, что вы слишком охвачены чувством военной отваги. Правда, мне говорили, что вы ненавидите военщину, стали офицером лишь по настоянию отца…

— Но…, - Кабанов пытался возразить. Нина Николаевна остановила его жестом быстро поднятой руки, продолжала:

— Конечно, вы ненавидите не одну лишь царскую военщину, а в вашем сердце кипит священный огонь ненависти к царизму. У матросов и солдат Севастополя пылает в сердце такой же огонь. И если вы призовете, они ринутся в бой. Да только, дорогой Никита, мы не имеем права призвать их на восстание сейчас, когда не созрели условия…

— Я тоже против эсеровской тактики заговоров или случайных анархических акций, — улучив момент и быстро встав, воскликнул Никита возбужденно. — Но я также против капитулянтских установок правых меньшевиков!

— Вы приехали не к меньшевикам! — сердито сказала Нина Николаевна. — Нечего о них говорить…

Никита промолчал. Только в глазах его замелькали молнии. И чтобы не доводить дело до грозы, Нина Николаевна круто изменила свою тактику воздействия на Никиту: она положила перед ним исписанные листки, ласково сказала:

— Отредактируйте, пожалуйста. Это проект резолюции, которую комитет намерен предложить на совещании представителей социал-демократических организаций солдат и матросов…

— Дайте карандаш, — попросил Никита, сунув очки на нос и снова присев у стола.

Более часа работал Кабанов. Он исчеркал все листки, фактически написал резолюцию заново. А когда закончил правку, взял листы чистой бумаги и старательно переписал текст начисто. Прочитал еще раз про себя, потом начал читать вслух.

Закончив чтение, положил проект резолюции перед Ниной Николаевной, испытующе посмотрел ей в глаза.

— Прекрасно сказано, — отозвалась она. — Вот за такую резолюцию обязательно проголосуют настоящие революционеры. Она опирается на накопленный севастопольцами опыт, на их настроения, исходит из научного марксистского принципа: "военное восстание в сколько-нибудь широких размерах немыслимо вне всеобщего народного восстания, и что преждевременное выступление поведет лишь к разгрому революции".

— Где и когда созовем сходку? — прервав Нину Николаевну, сухо спросил Никита.

— На этот вопрос отвечу через два дня, — сказала Нина Николаевна. — Нашему функционеру Пете Шиманскому поручено подыскать квартиру для сходки. И он пока не доложил…

17. РЕШЕНИЕ

Сходка открылась в доме Петра Шиманского в Цыганской слободке. Предложенную Кабановым и Ниной Николаевной резолюцию для совещания представителей социал-демократических организаций солдат и матросов утвердили без возражений. Но по всем другим вопросам разгорелись споры. Лишь часа через два начали и по ним принимать одно решение за другим.

Большинством голосов утвердили Никиту Кабанова членом редколлегии газеты "Солдат", а Нину Николаевну Максимович — секретарем редакции с одновременным исполнением ею обязанностей секретаря Севастопольской военной организации РСДРП.

В члены редколлегии были также утверждены: харьковский студент Петр Никонов, профессиональная революционерка Екатерина Прейс, известная в подпольных кругах под кличкой "Ольга". От портовой организации были кооптированы два рабочих — Павел Карташев и Николай Иванов. Они же и взяли на себя функцию наборщиков в газетной типографии.

Сходка подтвердила назначение Ядвиги Дубицкой под кличкой "Надя" в качестве функционера организации по связи с воинскими частями и снабжению их газетами, нелегальной литературой. Распространение газеты на кораблях взял на себя Петр Шиманский. На него же возложили связь между типографией и секретарем редакции. Вячеславу Шило поручили связи с учащимися Севастополя, а также утвердили ему задание снабжать боевую дружину гранатами и минами.

Внезапно слово попросил Максим, только что возвратившийся из батальона крепостной артиллерии, где он вел нелегальную работу.

— Собранные нами сведения подтверждают, что царизм ускоренно готовит процесс над очаковцами, — говорил он. — Вслед за казнью лейтенанта Шмидта и его соратников, реакция намерена воспользоваться судом для еще большего устрашения народа, применяя казни, каторгу, ссылки. Вот почему я вношу предложение принять необходимые меры по срыву или хотя бы оттяжке суда над повстанцами…

— А как достичь предлагаемого вами? — спросил кто-то.

Максим привычным жестом снял и протер очки, повернулся на голос.

— Прежде всего, мы должны любыми средствами изъять из сейфов военно-морского суда и уничтожить все обвинительные материалы…

— Мы уничтожим, а следствие составит новые, может быть, более суровые, — снова порхнула реплика из среднего ряда.

— За день или даже за неделю невозможно, дорогой товарищ скептик, восстановить документы, на которые перед тем потрачены месяцы, — энергично возразил Максим. Сходка поддержала его одобрительным гулом, и он продолжал: — Мы должны использовать в целях революции широкое общественное мнение внутри страны и за границей. Люди всего мира требуют передать вопрос о повстанцах третейскому международному суду. А это для нас выгодно с разных точек зрения. Во-первых, еще более подрывается авторитет царской юрисдикции, а, во-вторых, многие из тех, кто раньше давал ложные показания с целью очернить революционеров, не посмеют сделать это повторно. И не по мотивам проснувшейся совести, а из-за боязни перед народом.

Теперь о паспортах. Нам много бланков требуется для оформления документов и вручения их уже бежавшим из-под ареста товарищам, а также тем, кого мы еще думаем освободить в ходе наших революционных действий. Прошу товарищей, участников сходки, отнестись с пониманием к нашему намерению явочным путем забрать необходимое количество паспортных бланков из сейфов Мещанской управы. Ведь мы просто не имеем возможности иным путем изготовить большое число потребных нам бланков паспортов. План той и другой операции мы обсуждали с товарищем Матвеем, и он согласился, если нет у кого из вас серьезных возражений, возглавить обе эти операции. Вы, товарищ Матвей, не передумали?

— Не передумал, — с места ответил Матвей. — Но прошу дать мне некоторые полномочия.

— Какие именно? — спросила Нина Николаевна.

— Мне необходимо разрешение организации самому лично подобрать весь состав оперативной группы для нападения на хранилище документов Военно-морского суда и Мещанской управы…

— Кто за это предложение, прошу поднять руки, — сказала председательствовавшая на сходке Нина Николаевна.

Взметнулся лес рук. Лишь Никита Кабанов возмущенно встал и заявил:

— Принятое здесь решение лишает меня возможности участвовать в смелых операциях. А ведь я хотел бы…

— Дорогой Никита, — прервала его Нина Николаевна. — Зачем жадничаете? У вас и так обязанностей — не перечесть. Я вынуждена проинформировать товарищей, а то они разжалобятся, согласятся еще добавить вам…

Поняв веселую шутку, люди засмеялись. Но Никита продолжал настаивать на включении его в одну из оперативных групп и тут же сказал:

— Если вы не утвердите, повторяю твердо: на Матвея я не надеюсь, он меня не включит…

— Верно, не включу, — сказал Матвей и обратился к Нине Николаевне. — Проинформируйте сходку, почему мы не можем растрачивать силы товарища Кабанова на новые задания?

— Судите сами, товарищи, — поднялась Нина Николаевна, посматривая то в глаза собравшихся, то бросая взор на нахохлившегося Никиту: — У него заданий полны карманы и руки. Член редколлегии газеты "Солдат", руководитель военной подготовки наших боевиков. Все вы знаете, что он успешно проводит эту работу, обучая людей тактике уличных боев на основе опыта боев на декабрьских баррикадах в Москве. Товарищ Никита систематически проводит работу в батальонах крепостной артиллерии. В солдатской форме чуть ли не ежедневно проникает в казармы и помогает работе солдатской подпольной социал-демократической группы. Он же в матросской бескозырке часто бывает во флотском экипаже на Корабельной. Да и в оврагах за флотскими казармами, куда не могут пробраться конные казаки, Никита проводит революционные массовки. Он же стал душою подпольной группы на форте литеры "А" вблизи развалин Херсонеса… Но это еще не все, товарищи!

— Ладно, хватит перечислений! — не выдержал Никита. Да и он понял, что не нужно брать все на свои плечи, когда полезнее вовлечь в работу массы людей. — Я подчиняюсь решению. Но у меня есть еще одна просьба. Разрешите высказать?

Ему разрешили. И Никита попросил дать ему полномочия выступить на очередном совещании представителей воинских частей с обоснованием вопроса об условиях вооруженного восстания и о средствах и возможностях издания очередного номера газеты "Солдат".

Дав согласие удовлетворить просьбу Кабанова, сходка перешла к очередному вопросу — о снабжении боевиков оружием. Слово предоставили Петру Шиманскому.

Его широкое лицо, прозванное товарищами в шутку "Луной", сияло радостью: он был внутренне доволен тем планом, который выработал со своим другом Дегтеревым, а теперь должен был доложить сходке.

— Мы с Дегтеревым собрали после разгрома наших дружинников царскими войсками много оружия, — сказал он и покосился недружелюбно на сидевшего позади него "новичка", которого до этого собрания он не видел в организации. "Стоит ли откровенно говорить при нем? — с опасением подумал Шиманский. — Впрочем, буду говорить и одновременно наблюдать за ним, как он воспримет…" — И вот мы это собранное оружие разобрали, нагрузили в мешки и… утопили…

Прищурив глаз, Шиманский сделал паузу. "Новичок" не выдержал, выкрикнул

— А кто вам разрешил и где вы утопили оружие?

Вопрос этот был задан в подозрительно возбужденном тоне, вызвал у Шиманского еще большее подозрение к "Новичку". Да и Кабанов сердито окрикнул "новичка":

— Товарищ Сергей, не мешайте докладчику говорить.

— А он пусть ответит на мои вопросы, — настаивал товарищ Сергей. — Мне это нужно для истории. Записки веду…

Шиманский неприязненно пожал плечами, а Дегтерев, сын заведующего Миньковской школы для детей военных инвалидов, сердито бросил:

— Некогда и не у кого было брать разрешение!

— Значит, произвели анархическое действие? — с озорной иронией переспросил Сергей. — Но где же утопили оружие?

— В море, недалеко от буфета, что на Приморском бульваре, — глуховатым голосом ответил Шиманский, все более настраиваясь враждебно и подозрительно к любопытствующему "новичку". Утопили без вас, выловим тоже без вас…

— Да, ну-у? — Сергей иронически передернул плечи, встряхнул своими длинными светлыми волосами и быстро перевел взгляд серых глаз с Шиманского на Дегтерева, как бы объединяя обеих парней под одно понятие "незрелые", и совсем уже обидно добавил: — Рассуждают по-детски. Думают, что полиция, увидя их за вылавливанием оружия, устроит им аплодисменты, как в театре. Да гнать нужно таких конспираторов подальше от организации, иначе они провалят ее своими прожектерскими делами, своим мальчишеством…

— Каким мальчишеством?! — Шиманский округлил мерцающие возбужденные глаза. — Мы рисковали жизнью и свободой, пряча оружие, а он вот как честит нас! Ты, Петя, как думаешь?

— А вот так, — Дегтерев с презрением покосился на Сергея. — Мы без него обойдемся. И нечего нам при нем раскрывать планы…

— Вы на что намекаете? — вскипятился Сергей. Но Кабанов погрозил ему взятыми за дужку очками, заметил:

— Зачем тебе тонкости нужны? По-моему, севастопольские товарищи правы, удерживая кое-что в секрете. А вот как добудут оружие, мы их непременно поблагодарим…

— Тогда мне, выходит, здесь делать нечего, если я лишний! — обиделся Сергей и быстро зашагал к выходу.

Мало кто обратил внимание на эту выходку молодого человека. Но Шиманский с Дегтеревым приняли и слова и поступок новичка в качестве доказательства появившегося у них подозрения: "Не очередной ли это провокатор? Их ведь развелось много. Ну и что же, если он знаком с Кабановым: эти гады в чью угодно душу залезут".

Шиманскому не о чем было говорить больше, и он дернул Дегтерева за рукав. Через минуту они уже шагали вслед за Сергеем.

Нагнав его у заброшенного склада, молниеносно столкнули по ступенькам каменной лестницы в подвал и захлопнули за собою тяжелую дверь со взвизгнувшими ржавыми петлями.

— Руки от карманов! — посвечивая фонариком, приказал Дегтерев. В другой его руке Сергей увидел мерцающий сталью револьвер. — Начинай, Петр!

Шиманский приставил дуло своего револьвера к груди Сергея, безжалостным тоном сказал:

— Отвечать на наши вопросы ты должен правильно и кратко!

— Вы что, ребята, с ума сошли?! Я буду жаловаться! — прижимаясь спиной к бугристой каменной стене с запахом плесени, пригрозил Сергей. Но Дегтерев сердито рванул его за плечо.

— Мертвецы не жалуются! И хотя мы не террористы, вроде эсеров или анархистов секты "Свобода внутри нас", но провокатора уничтожим по личной инициативе…

— Но ведь я…

— Молчите! Отвечайте на вопросы: куда это вы заторопились со сходки? В полицию, да?

— У Сергея, понявшего всю сложность обстановки, перехватило дыхание. А тут еще луч фонарика жестко бил ему в глаза, ослепляя и высекая слезу. "Глупая смерть! — пронеслось в голове. — Чем могу доказать им, что я не провокатор? Посмертная же реабилитация мне ни к чему. Это один фарс…"

Прервав затянувшееся молчание, Шиманский сказал:

— Твое нежелание отвечать мы рассматриваем как подтверждение предъявленного нами обвинения. Времени у нас мало, мы не можем долго канителиться. Назовите нам адреса товарищей или матери. Мы им сообщим, что о таком человеке не следует горевать.

— Упоминание о товарищах и о матери, будто внезапный укол иглы, вывело Сергея из философского оцепенения.

— Вырвите подкладку моей фуражки, там сказано, кто я…

Шиманский быстро извлек бумагу, заглянул в самый конец, где стояли две подписи: А. Мещанинов, В. Болычевцев. Волнуясь, показал Дегтереву:

— Ты смотри, Сашка подписал. Тот самый, которого наши ребята освободили из плавучей тюрьмы "Прут", а потом и помогли бежать из-под ареста во Флотском экипаже… А вот о втором, о Болычевцеве, я лишь слышал от Максима, самого еще ни разу не видел…

— Это функционер Московской организации РСДРП, — вмешался Сергей. — Он вместе с нами сражался против царских войск на баррикадах Красной Пресни, а теперь…

— А ну, помолчи! — прикрикнул Дегтерев. — Может вся эта бумага — "Липа". Мы вот прочитаем, да еще тебе вопросики зададим, тогда и прояснится. Читай, Петр!

"Здравствуй дорогой наш товарищ, Константин Сергеевич! — говорилось в письме. — Пишут тебе Александр Мещанинов и Вадим Болычевцев. Новость наша такая: начинаем обзаводиться хозяйством, заарендовали землю под бахчу в Щигровских деревнях Кошелевке и Патебник, там будем проводить летние каникулы. Дело очень выгодное, все наши расходы будут окуплены. А если кому и жарко станет в соседстве с нами, о них не пожалеем. По твоему совету, Вадим поступил на учебу в сельскохозяйственный институт на агрономический факультет, Александр зарабатывает на жизнь у доктора Териана. Доктор часто расспрашивает, как здоровье нашего друга, Константина Цитовича… Мы показали твое письмо из Грузии. Все мы очень рады твоему успешно проводимому лечению и что грузинские товарищи обеспечили твою безопасность, поддержали материально и морально. Они — настоящие революционеры- интернационалисты. И опыт их с созданием Гурийской и Квирил-Белогорской республик нам очень пригодился… А грыжа твоя, Константин, от того и получилась, что били тебя черносотенцы сапогами в пах. Они совсем хотели тогда, на Старо-Басманной, поубивать нас до смерти, но не вышло: набежали к нам на помощь студенты, набили и мы бока черносотенцам…

Конечно, тебе нужна операция. Но сначала посоветуйся, не опасна ли она теперь? С выездом из Грузии не торопись и не прерывай лечения до полного выздоровления. Студенты уже собрали для тебя некоторую сумму денег. Особенно радостно, что машинист Петр Иванович Шабуров привез нам из Армавира от известного тебе Федора Амбаковича Шавишвили новенький экземпляр программы РСДРП и восемнадцать рублей в фонд помощи пострадавшим от черносотенцев. Мы эти деньги перешлем тебе. Доктор Териан пожертвовал "Александра Третьего", так что скоро доведем сумму до "Екатеринки".

Да, чуть не забыли еще сообщить новость: Сергей, с которым ты познакомил Александра в молочной Чичкина в ту ночь, когда пришлось передать Максиму на Красной Пресне приказ Московского комитета о прекращении вооруженного восстания и вывозе дружинников поездом на Казанскую железную дорогу, выезжает в Севастополь… Почему? Предполагаются жаркие месяцы, а ему полезно быть при высокой температуре воздуха. Он, как только прояснится погода в Причерноморье, приедет к тебе в Грузию сам или перешлет письмо и деньги с верными друзьями. Мы, конечно, советовали ему лично поехать и полечиться целебным воздухом Кавказа. Ведь у него сильно ноет раненая на пресненских баррикадах рука…"

…………………………………………………………………………………

С минуту все трое смущенно молчали. Потом Шиманский возвратил письмо Сергею, толкнул ладонью в плечо:

— Не обижайся! Мы ведь обязаны оберегать нашу организацию от всяких там…

— Не обижаюсь, — смешком подавляя не улегшуюся дрожь, сказал Сергей: — Признаться, напугали вы меня. Ведь могли бы шлепнуть?

— Могли бы, — признался Дегтерев. И вдруг он весело рассмеялся: — Свой своего не познаша…

И всем троим стало сразу легче от того, что они взаимно освободились от чувств неприязни, подозрения и пережитого напряжения. Но они все еще были настолько возбуждены, что предпочли не возвращаться сразу на сходку, а погулять по бульвару.

Разговорились и об оружии, из-за плана добычи которого на сходке между ними как раз и натянулись отношения, созрело подозрение. Теперь же говорили начистоту.

— Полиция уже привыкла к нашему занятию ловлей раков, — пояснял Шиманский внимательно слушавшему его Сергею. — Мы умышленно на том самом месте занимаемся ловлей, где в свое время утопили оружие…

— А технически как вы осуществите свой план? — интересовался Сергей.

— Техника у нас самая простейшая, — разъяснил Дегтерев. — Как стемнеет, зажжем на лодках фонари и поплывем ловить "раков". На квартире у отца в это время зашумит студенческая вечеринка с чаепитием и с закуской из раков. А в задней комнате, под шумок музыки и песен, мы развернем нашу оружейную мастерскую. Соберем оружие, вычистим, смажем…

— Да это же чертовски просто и умно, — признался Сергей. — Простите меня за проявленное на сходке верхоглядство. Признаться, я здорово был похож на критика, который лишь свой собственный вкус и опыт считает безошибочным мерилом всех ценностей. Друзья, мне приходилось играть на любительской сцене некоторые роли, так что разрешите картинно представить такого критика…

Сергей вдруг преобразился, напыжился и процедил сквозь зубы:

— Ах, цветок вы сравнили с искоркой в траве? Это ведь красивость! Не-е-е пойдет! А-а-ах, персонажи вашей повести не сидят на одном месте, кочуют по стране? Не пойдет, так как я не в силе следить за ними. Ах, вы заставляете пламя горящего посева пшеницы двигаться против ветра, а для меня это явление непостижимо. Не пойдет!

— Собеседники от души смеялись, вспоминая крыловскую басню "Соловей и осел", разные другие забавные происшествия. Время летело незаметно. Когда же они спохватились и поспешили на сходку, там решали последний вопрос.

Утомившиеся товарищи продолжали спорить:

— А я вас уверяю, — настаивал кто-то из задних рядов, — Самым лучшим выходом из положения будет, если мы отпечатаем пятый номер газеты "Солдат" в типографии кадетской газеты "Севастопольский курьер"…

— Тише, товарищи! — позванивая карандашом о стакан, упрашивала Нина Николаевна. — Зачем же затягивать сходку, если мы уже решили захватить типографию "Крымского вестника" господина Спиро?

— В "Севастопольском курьере" будет лучше! — звенел все тот же настойчивый голос. — Прошу голосовать!

Тогда слово взял Максим.

— Давайте, товарищи, согласимся на оба варианта, — пробаритонил он. — А уж какой план окажется удачнее, осуществим первым. Во всяком случае, мы найдем работу для обеих типографий…

— Когда будем печатать? — поинтересовался Николай Иванов.

Встал Никита Кабанов.

— Мы должны отпечатать "Солдата" не позже 23 мая, так как, по данным нашей разведки, в ночь под 24 мая от Минной и Телефонной пристаней отойдут корабли в разные порты назначения, в том числе и в Батум. Наши экспедиторы должны на этих кораблях повезти газеты читателям, чтобы "Солдат" своевременно попал и в те губернии, с какими мы связаны, а там назревают события. Мы также не должны упустить благоприятную обстановку: обе типографии, по нашим сведениям, получили большие заказы от купцов, промышленников, казны, запаслись первосортной бумагой. Срок начала исполнения заказов — 24 мая. Разве мы должны медлить, пока господа израсходуют запасы бумаги? Не-е-ет, такую бесхозяйственность мы не допустим… И было принято решение захватить типографию и отпечатать газету "Солдат" 23 мая 1906 года.

18. ДЕРЗКИЕ ОПЕРАЦИИ

По пути в школу, где работала учительницей, Нина Николаевна думала о Матвее, которому предстояло выполнить опасное задание партии. "Кажется, он ничего не упустил: ночью изготовили ключи по слепкам, которые передал сторож мещанской управы, так что никакой трудности открыть сейфы с паспортными бланками не будет. Дружинники подобраны верные, опытные… А вдруг провокатор?"

При мысли о провокаторе у Нины Николаевны похолодело в груди. А тут еще послышался нагоняющий цокот копыт. "Почему это конный патруль скачет раньше обычного? — заволновалась она, нагнулась вроде бы поправить шнурок на ботинке, из под руки поглядела вдоль улицы. Патрульные не повернули к Мещанской управе, а вскоре обогнали Нину Николаевну, весело переговариваясь. — Значит, в полиции ничего неизвестно о налете наших. От всего сердца желаю Матвею с товарищами удачи".

У входа в школу немного постояла, успокаиваясь от пережитого треволнения. Через двойные толстые двери глухо слышались ребячьи голоса. А когда шагнула в коридор, ребятишки с восторженными криками бросились навстречу. Хватая за руки и за портфелик, путаясь под ногами, они десятками фонариков-глаз светили Нине Николаевне в лицо снизу вверх. Одни рассказывали свои новости, другие о чем-то спрашивали, третьи жаловались на обидчиков и тут же отвешивали друг другу подзатыльники или дергали за вихры и уши.

В хаосе и шуме не совсем понимая ребят и думая о Матвее и его группе по изъятию паспортных бланков, Нина Николаевна все же вдруг почувствовала прилив материнской нежности к детям. Она достала из портфелика небольшую фотокарточку и сказала:

— Это мой сынок, Володя.

Присмирев, ребятишки с интересом разглядывали сидящего на большом камне мальчика с расчесанной на пробор челкой и свисающими от ушей на плечи длинными льняными волосами. Костюм в полоску, воротничок зашнурован. На ногах мальчика крохотные мягкие ботиночки.

— Красивый кукленок! — воскликнула девочка.

— А он в школу придет? — спросили мальчишки.

— Дорогие вы мои! — не отвечая на вопросы, Нина Николаевна сунула кому-то свой портфель, захватила многих ребят в охапку, целовала их, потом начала ерошить волосы. — Соскучилась по вас, ребятишечки. Ну, дорогие, пойдемте на урок.

Примиренные и обласканные, ребятишки шуршащей стайкой устремились в класс. Громыхнули крышки парт. Потом замерли перешептывания. Устремив сияющие глаза на учительницу, ребятишки со вниманием слушали ее рассказ о дедушке и бабушке, о сером козлике и волке. Ведь мир их представлений пока ограничивался рамками сказок.

Но и занятость уроком не могла подавить шевелящейся в сердце Нины Николаевны тревоги. И тревога эта росла еще и потому, что в городе стояла необыкновенная тишина.

"То ли это признак успешных действий группы Матвея, то ли результат, что полиция втихую накрыла всю нашу группу функционеров, а теперь сама притаилась в засадах? — рождались и ширились мысли. — Неужели мы обманулись в добропорядочности сторожа Мещанской управы? Нет, он не может стать предателем. Сколько раз проверен нами этот человек. Взять хотя бы случай в фотографии Райниша на Нахимовском проспекте. Там ведь Никита Кабанов встретился со связным как раз за минуту до начала полицейской облавы. Арест казался неминуемым. И вот в этот кризисный момент подошел к Никите, одетому в белый костюм и такую же аристократическую панаму, сторож Мещанской управы. Держа под руку горбатенькую девушку с толстой русой косой и смелыми серыми глазами, он отечески ласковым голосом сказал: "Ну, зятек милый, нам пора на морской берег. И с женушкой пора помириться. Не век же дуть губы. Мы вот приехали сами. Экипаж ждет у подъезда".

Кабанов заколебался, боясь ловушки. Но "женушка" смело взяла его под руку и увлекла к выходу. Старик семенил следом и ворковал приставшему к нему высокорослому господину с моноклем (старик узнал в нем одного из жандармских агентов): "Вот, молодой человек, доживете до моих годов, хлопот не оберетесь, если у вас дочка и зятек с характерцем… Поссорились они еще ночью, а вот и по сей час не помирятся. Приходится мне между ними… Хлопот полный рот…"

Агент отстал. А старик, сидя с "супругами" в экипаже, шепнул им: "На первом же переулке вылезайте и уходите поскорее, а то при выезде из города жандармы могут остановить, документы потребуют".

Спасли тогда Кабанова от ареста сторож Мещанской управы и подговорившая его Катя Симакопуло, помогавшая в работе Севастопольской военной организации РСДРП. "Такие люди не могут продаться полиции, — уверяла Нина Николаевна сама себя. — Нет, не могут".

А все же из школы она почти бежала на квартиру, чтобы узнать действительное положение.

В комнате она застала радостно настроенного Матвея.

— Великолепная удача! — воскликнул он и показал на целый ворох паспортных бланков поверх скатерти на столе. — Все дальние хранилища очистили, а ближние не тронули. Вспомнился мне в момент операции рассказ из школьной хрестоматии "Вешние всходы" об одном беглеце. Он прополз в пещеру под паутиной, затянувшей вход, вот и не догадались разбойники поискать его здесь. Раз цела паутина, то…

— Вы что-то скрываете от меня, — узрившись на Матвея, упрекнула Нина Николаевна. — Сквозь вашу бравурную радость так и прорывается какая-то печаль…

Матвей помрачнел, забарабанил пальцами о стол.

— Не хотел было сразу говорить об этом, но от вас не скроешь, — сказал тихо, виновато. — Мишу Чекотило арестовали…

— Как же это? — изумление и боль Нины Николаевны слились в этом вопросе. — Ведь у него не было партийного задания заходить в Мещанскую управу.

— Он и не был там, наблюдая за управой издали и охраняя нас. Когда мы вышли из здания с чемоданами, из переулка показался полицейский патруль. Миша отвлек внимание патруля на себя и тем самым помог нам скрыться. Но сам он, преследуемый полицейскими, спрятался в кузнице Зорькина. Он там бы и отсиделся, но Зорькин поднял шум, будто у него в кузнице вор. Подоспела на шум полиция…

Мгновенно прервав разговор, Матвей и Нина Николаевна встревожено отпрянули от окна за простенок. Отсюда было видно через оконное стекло, что Максим, странно выбросив перед собою руки с растопыренными пальцами, торопливо шагал без обычных очков и фуражки.

— Неужели убегает от шпиков? — догадывался Матвей.

— Не может быть, — возразила Нина Николаевна. — Максим скорее погибнет сам, чем потащит эту нечисть за собою к нашей квартире. — Да и шпиков мог отвлечь Никита Кабанов. Они же вместе пошли сегодня к артиллеристам…

Чувство опасения за Максима вдруг было усилено чувством опасения за всю организацию. Нина Николаевна бросилась к столу с криком:

— Бланки! Бланки нужно спрятать!

Они проворно набросали поверх паспортных бланков разное тряпье, потом связали концы скатерти в узел и все это бросили в бельевую корзину, стоявшую в кладовке.

Через минуту, натыкаясь на стулья, опрометью вбежал в комнату Максим.

— Ух, ты, какая ситуация! — начал он рассказывать, отвечая на нетерпеливые вопросы товарищей. — Никита пошел на форт Литеры "А", оставив меня с двумя артиллеристами, которые всегда помогали нам в работе. Только это закончили мы беседу на батарее, караульный сигналит: "Жандармы близко!" В спешке ребята вывели меня через запасные ворота, а вот мои очки остались на тумбочке. Возвращаться за ними нельзя, вот и рискнул я идти без очков. Сказать по правде, почти ничего без них не вижу. Иду почти на ощупь. Слышу, обгоняет меня экипаж. А в нем маячит фигура. Ну и козырнул я, полагая, что едет офицер. Оказалось, генерал. Подозвал меня и давай разносить за ротозейство и невоспитанность, за незнание устава. А когда утомился в ругани, рявкнул: "Немедленно доложите полковнику Иванову, что вы арестованы мною с содержанием неделю на гауптвахте за непочтение к чину!"