Пессимизм и прогресс

Пессимизм есть, без сомнения, неотъемлемая черта нашего времени. Никто не решится сказать, что это не больше как остроумная, но досужная выдумка кабинетных мыслителей. Несомненные факты на каждом шагу убеждают нас в том, что это — совершенно реальная и притом крайне тяжелая болезнь, число жертв которой постоянно возрастает и которая указывает собой на весьма глубокое расстройство жизни. Доводя людей в крайних своих проявлениях до окончательного отвращения к жизни и до самоубийств, число которых с каждым годом заметно увеличивается, пессимизм, может быть, еще опаснее в менее резких своих формах. Апатия, тоска, потеря „вкуса к жизни и счастью“, разочарованность, глухое недовольство собой, недоверие к своим силам и крайнее ослабление веры в лучшие стороны человека и жизни — все эти разновидности пессимистического настроения опаснее тех резких случаев, когда человек доходит до самоубийства; уже по одному тому опаснее, что захватывают не тысячи людей, а сотни тысяч, целые общества и поколения.

Не мудрено, что такие серьезные явления жизни давно уже, — еще в те давнопрошедшие времена, когда они появились, — обращали на себя внимание мыслителей, а в настоящем столетии, когда они особенно обострились, вызвали на свет целую богатую литературу.

Но, к сожалению, наиболее талантливые и крупные представители литературы, посвященной пессимизму, будучи сами жертвами пессимизма, решают все пессимистические вопросы самым предвзято радикальным образом. Они видят только один способ распутать запутанный и затянутый узел неблагоприятных условий жизни, а именно, считают нужным — разрубить его, отказавшись от участия в жизни. Однако, они же, наперекор собственным тенденциям, представили богатейший материал, могущий послужить основой для совсем иного выхода и притом не при помощи каких-нибудь метафизических тонкостей, а напротив — на самой реальной почве. Вдобавок, в последнее время в литературе довольно явственно начинает обозначаться направление, бросающее в этом отношении особенно яркий свет на пессимистический вопрос. На очень интересного представителя этого направления, совершенно неизвестного у нас пессимиста Майнлендера, мы и хотим обратить внимание читателя1.

Пусть читатель не подумает, что мы намерены предложить ему знакомство с новой метафизической системой, победоносно разрешающей все вопросы пессимизма помощью какой-нибудь остроумной, но совершенно произвольной гипотезы, выдаваемой (как это в обычае у метафизиков) за абсолютную истину. Спешим предупредить читателя о противном. Правда, Майнлендер — несомненный метафизик, хотя сам он и отрицает это; но его метафизику мы оставим совсем в стороне, тем более, что это возможно без вреда для дела, т.-е. для реального пессимистического вопроса. Тем-то и замечательна участь этого вопроса в литературе (эту участь он разделяет со всеми жизненными вопросами), что каждый новый пессимист выступает с своей собственной метафизикой и не затрудняется перестроить ее для себя заново. Но под этой внешней оболочкой метафизических хитросплетений у всех их с достойным внимания упорством повторяется одной то же живое зерно, те же тенденции, то же отношение к жизни, те же воззрения на нее. Что касается Майнлендера, то его учение тем дорого, что в нем ему удалось подвести замечательно полный итог всему пессимистическому движению, всему его реальному (а не метафизическому) содержанию.

Для разрешения пессимистического вопроса это весьма крупный шаг, потому что до сих пор самым слабым пунктом пессимистических учений было именно отсутствие живой руководящей мысли, которая дала бы возможность ориентироваться среди многочисленных и до крайности разнообразных обвинений, выдвигаемых пессимистами против жизни. До сих пор представители пессимизма с большим искусством и остроумием нанизывали самые серьезные из этих обвинений на совершенно метафизические положения: по Шопенгауеру, виной всех бедствий мира служит „мировая воля“, по Гартману — „бессознательное“. И эти основные положения их философских учений, вместо того, чтобы служить разъяснением и освещением остальному, то-и-дело попадают у них в роль Прокустова ложа, уродующего серьезный реальный смысл их пессимизма. Чтобы основательно усвоить себе их воззрения, читателю мало уразуметь их взгляды на жизнь, их оценку счастья и жизненные их идеалы, а приходится еще изучать целые метафизические системы, произвольные, как все системы этого рода. А без метафизики от их учений остается только ряд пессимистических характеристик жизни, лирических выражений негодования и недовольства — словом, сырой материал, правда, блестящий и ценный, но по которому нельзя еще сделать никакого заключения о реальном происхождении, характере, вообще о реальном значении зла в жизни: по нему еще нельзя судить, действительно ли неизбежны те мрачные стороны жизни, которые так поражают пессимистов, или же есть возможность бороться с ними. Другими словами, если оставить в стороне „волю“ Шопенгауера и „бессознательное“ Гартмана, то остается совершенно открытым вопрос о „неизменной причине зла в мире“.

А отказаться от этих метафизических подпорок должен каждый, кому дорого реальное объяснение источников пессимизма.

Что касается Майнлендера, то ему, как мы надеемся показать, удалось найти это реальное объяснение, не смотря на его метафизические увлечения. И он достиг этого не ценою разрушения всего созданного его предшественниками, а напротив — открывши возможность вполне по достоинству оценить серьезный реальный смысл их учений.

Для нас, русских, воззрения Майнлендера представляют еще особенный интерес потому, что они имеют очень серьезные точки соприкосновения с оригинальными взглядами графа Льва Толстого на тот же вопрос.