Пессимизм и прогресс

III.

И так, отмеченные нами со слов Майнлендера особенности цивилизованной жизни, характеризующие прогресс, как видим, представляют собою — все до единой — проявления односторонности в процессе развития. А эта особенность процесса развития, как мы уже заметили, будучи источником расслабления энергии, является в свою очередь результатом разнородности общества. Таким образом, мы получаем здесь частное проявление формулы Майнлендера, по которой всякое ослабление жизненной энергии есть следствие преобразования однородного в разнородное. И в рассмотренных случаях этому преобразованию подверглось общество; оно из однородного и простого путем развития сделалось разнородным и сложным. Что же касается личности, то оказывается, что она при этом переходит от разносторонней жизни и деятельности к односторонней, т.-е. с ней происходит преобразование прямо в обратном направлении. Вот что свидетельствуют исторические данные Майнлендера.

Спрашивается теперь: как же согласовать это с его же формулой?

Прямого ответа, он на это не дает. Однако, есть полная возможность, следуя за его собственными соображениями, решить это видимое противоречие. Дело вот в чем.

Хотя жизнь личности, вследствие процесса развития, в целом и становится более односторонней, но происходит это вследствие того, что некоторые элементы ее жизни, из односторонних становясь разносторонними (значит, развиваясь вполне согласно с формулой Майнлендера), развиваются несоразмерно с общим запасом сил личности. Следствием этого и является потеря уверенности во всем строе организма, во всех его отправлениях.

На первый взгляд может показаться странным, каким образом отвлечение сил из одной сферы деятельности в другую сферу того же самого организма, т.-е. простое перемещение сил, может повести в такому ослаблению организма, в его целом. Но это можно сравнить вот с чем: если человек станет на одну ногу, то он ведь от этого нисколько не изменяется в своем весе, а только переместит центр тяжести, а между тем, его устойчивость при этом легко может уменьшиться. Аналогичное с этим происходит, когда усиленные мускульные напряжения настолько ослабляют весь организм, что не только пропадает энергия мускулов, но отказывается работать и желудок, теряет бодрость нервная система, слабеют все впечатления внешних чувств. Подобное этому происходит при чрезмерном развитии деятельности и способностей ума или каких бы то ни было душевных функций. Энергия организма в целом при этом падает, не смотря на усиление частных отправлений, или вернее, благодаря такому усилению.

Мысль свою Майнлендер объясняет следующим примером. Первобытный человек, побуждаемый грубым эгоизмом, не останавливается ни перед чем, лишь бы отстоять свое благосостояние; с чистой совестью он убивает, грабит, крадет, надувает или насилует ради своей непосредственной пользы, и ничто его не удерживает от всего этого, ничто не возбуждает в нем сомнений в том, что он поступает не так, как бы следовало. Словом, ничто не колеблет его уверенности. У человека же, поднявшегося на более высокую ступень, является, если не прямое бескорыстное отвращение от подобного образа действий, то, по крайней мере целый, ряд побуждений, отвращающих от него: боязнь закона, преклонение пред общественным мнением, тонкий расчет, и т. п.

И то же самое повторяется во всех сферах более развитой жизни. Больше же всего это вызывается усложнением душевной жизни, так как именно она всего больше и развивается: ведь без малейшего преувеличения можно сказать, что чувство и мысль цивилизованного человека настолько же сложнее и разнообразнее, чем у первобытного человека, насколько современная машина сложнее первобытного орудия. А ведь чем сложнее становится механизм душевной жизни, тем больше, по убеждению Майнлендера, отнимается сил у побуждений. Следствием этого и является расслабление энергии, потому что именно на побуждениях целиком держится жизненная энергия; в них основа и сущность всего живого и деятельного в человеке, и когда они колеблются, когда в них проникает неуверенность, тогда даже высший успех всего предпринимаемого не дает полного удовлетворения. А когда это состояние тянется, тогда постепенно подкашивается самое стремление к счастью и теряется самый вкус к жизни.

При этом в высшей степени важно обратить внимание на то, что хотя, по убеждению Майнлендера, прогрессивное усложнение жизненных процессов личности в их совокупности и должно неизбежно вести к ослаблению ее энергии, однако, он вместе с тем не мог не признать, что силы личности увеличиваются, могущество ее растет, сфера ее влияния на жизнь расширяется — когда прогрессируют отдельные элементы личности. А ведь все это, без сомнения, благоприятно для поднятия энергии. Но в том-то и состоит сущность воззрения, Майнлендера что эту уступку в пользу оптимистической оценки процесса развития личности он согласен сделать только по отношению к умственному развитию. Он допускает, что при развитии личности единственное, что́ может прогрессировать — это ум. И именно на этом-то допущении целиком держится его безусловно пессимистическая оценка прогресса.

Однако, не замечая того, сам же он приводит соображения и данные против справедливости такого ограничения. А именно, рядом с развитием ума, он указывает на то, что по мере развития личности она становится чувствительнее к страданию. Увеличивается ли при этом также и чувствительность к наслаждению, этого он не говорит, — надо полагать, потому, что в глазах пессимиста наслаждение есть нечто эфемерное и, стало быть, совершенно все равно, увеличивается ли чувствительность к нему или уменьшается.

Не лишнее заметить, что беспристрастная научная психология, с своей стороны, отмечает рост чувствительности во всех направлениях6. Но во всяком случае, даже и увеличение чувствительности к одному только страданию есть само по себе все-таки обстоятельство благоприятное усилению энергии, потому что чем чувствительнее человек к страданию, тем энергичнее он его избегает. Если в действительности мы часто видим обратное, то из этого еще ничего не следует; ведь из того, что птицы летают, не следует, что на них не действует сила тяжести. А с другой стороны невозможно подвергнуть сомнению, что если рост чувствительности к страданиям сопровождается соответственным развитием других способностей, то в результате энергия неизбежно должна усилиться.

Таким образом, следуя за Майнлендером, мы убеждаемся, что ни развитие ума, ни развитие чувства само по себе нисколько еще не расслабляет энергии. Расслабляется же она только тогда, когда отдельные способности чрезмерно развиваются, или другими словами, когда отдельные способности и отправления, вследствие усиленного развития, мешают деятельности остальных, не согласуются с ними и вообще находятся с ними в несоответствии.

Это-то и есть то, что́ Майнлендер называет недостатком целости, единства, гармонии и на что он указывает как на результат прогресса и как на источник ослабления энергии.

К этому необходимо еще прибавить, что когда Майнлендер говорит о потере цельности, то он имеет в виду не только возникновение разлада в способностях и отправлениях, но отчасти также и то, что́ можно бы назвать потерей целостности, а именно — совершенную утрату некоторых категорий способностей и отправлений, без которых жизнь теряет весьма значительную долю своей прелести. Чтобы существование человека было полным, ему нужно обладать и сильным умом, и свежим чувством, и способностью к практической деятельности. А тут исторический процесс цивилизации, развивая эти силы и усложняя каждую и в них в отдельности, в то же время распределяет их между многими личностями: одних наделяет одним умом при полной неспособности к практической деятельности, в других развивает чувство, лишая мыслительных способностей и т. д. Резкий пример явлений, совершенно аналогичных этим, представляет нам животный мир в лице паразитов. Этот-то род явлений в мире человеческом, между прочим, и имеет в виду Майнлендер, когда указывает на роковые последствия прогресса.

Таким образом, мы можем сказать, что под потерей цельности он разумеет не только разлад в среде побуждений, способностей и действий человека, но еще и недостаток в некоторых из существенно необходимых элементов человеческого существования. Одно как и другое ведет все к тому же — к душевной изломанности, к неуверенности, к потере энергии.

Спешим прибавить, что мы не хотели бы оставить в читателе предположение, будто сказанное представляет сколько-нибудь полную характеристику значения, которое имеет „потеря цельности“, поскольку она проявляется в различных сферах действительности. Ограничиться в этом отношении сказанным значило бы дать слишком мало осязательное представление о том, каким образом „потеря цельности“ действительно может получить серьезное значение в реальных явлениях жизни. Но в этом отношении даже все, что́ мы находим у Майнлендера, очень мало помогло бы делу — настолько оно слабо, даже если не сравнивать его с соответственными соображениями у Шопенгауера и Гартманна. Эта сторона учения Майнлендера, как мы надеемся показать дальше, гораздо рельефнее освещена именно у Шопенгауера и Гартманна — этих блестящих исследователей и обличителей действительной жизни. Сила же Майнлендера заключается в удачном объединении частных их указаний под одним всеобъемлющим учением.

Проследим же ход его мысли до конца.

Итак, мы видели, что не только усложнение общественного устройства, но и усложнение личности ведет за собой ослабление жизненной энергии, а именно, в той степени, в какой от того или другого нарушается ее цельность, ее единство, соответствие ее способностей и действий, и полнота ее жизненных отправлений.

Теперь является такой вопрос: неизбежно ли всякое прогрессивное усложнение жизни ведет к нарушению ее цельности, или же возможно и такое развитие, при котором цельность сохранится? Этот вопрос имеет для пессимизма' решающее значение, потому что-если бы оказалось, что возможно и развитие последнего рода, то положение человечества было бы во всяком случае не безысходным.

Но тут-то Майнлендер, вместо того, чтобы серьезно разобрать вопрос, отделывается очень поверхностной игрой слов и ею думает разрешить его. Рассуждает он так. Развитие есть переход от однородного к разнородному, от однообразия к многообразию; следовательно, развитие представляет удаление от единства. И следовательно — всякое развитие, всякое прогрессивное усложнение ведет к раскалыванию личности, к потере гармонии и цельности ее отправлений.

Это все равно, что сказать так: у человека две ноги, а у кошки четыре, — следовательно, в движениях кошки меньше единства и цельности, чем у человека. Спора нет, гармоничность отправлений должна находиться в некоторой зависимости от их количества; но неужели же отношение между количеством их и цельностью можно разрешить так просто — чем больше число частей, тем будто бы меньше единства между ними?

Неужели же, в самом деле, в сложной паровой мельнице, состоящей из нескольких сотен частей, меньше единства, меньше цельности, чем в грубой и несложной ветряной мельнице?

Не подлежит никакому сомнению, что в этом вопросе Майнлендер впал в грубый произвол. Это может показаться тем более удивительным, что он сам с нескрываемым восхищением остановился пред личностью древнего грека и решительно утверждает, что она отличалась замечательной гармоничностью и цельностью. С этим, к тому же, согласуется взгляд всех историков, когда-либо говоривших о греках, — все они указывают на чрезвычайно гармоническое развитие их способностей. И в то же время не подлежит никакому сомнению, что и в личной, и в общественной жизни они стояли на весьма высокой ступени развития. Выходит, что высокое развитие и сложность их жизни не мешали им быть очень цельными.

С своей стороны, Майнлендер даже очень определенно высказался относительно тех обстоятельств, благодаря которым древний грек отличался такой цельностью. Личность грека, — говорит он, — не была подавлена ни божеством, ни природой, ни судьбой; она не дрожала в страхе ни перед какими грозными и темными силами. Поэтому в ней возникло сознание собственной силы и родился ясный взгляд на окружающее, вместе со светлой верой, как в природу, так и в свои собственные силы. Вот почему личность грека развивалась гармонично, и вот при каких условиях в ней выработалось в высокой: степени достойное отношение к жизни. И как на полную противоположность этому Майнлендер указывает на восточные народы. Тут уже человеческого достоинства и в помине нет: у них, — по выражению Майнлендера, — личность не могла „сказать своего слова“, потому что не познала еще своей силы: судьба не давала ей возможности проявить и упражнять свои силы, и таким образом лишала случая познать их и уверовать в них. Как результат этого, мы видим у них рабски покорное отношение ко всему — и к божеству, и к природе, и к обществу. Личность отказывалась от предъявления своего слова, т.-е. от своих человеческих требований; она отказывается от деятельного отстаивания своего благосостояния, — и идеалом ее становится рабский идеал всех тех, кто работает из-под неволи — бездеятельность и счастье бездействия. А раз человек дошел до такой обессиленности, тогда ему уж только и остается, что с каждым шагом жаться, сокращаться во всех направлениях, отказываться от всего, давить в себе все живые проявления. На этот-то путь вышли буддийские аскеты, на него вышел Шопенгауер со всеми своими последователями, и на него же вышел и Майнлендер, не смотря на то, что сам же сделал приведенное сейчас выразительное сопоставление между рабским, восточным отношением к жизни и человечным греческим. Это яркое сопоставление не вызвало в нем того, что оно невольно возбуждает в каждом, в ком еще не иссякла свежая струя жизни, и не помешала ему стать решительно на точку зрения „восточную“.

Этим и объясняется его безнадежный взгляд на развитие жизни: так должны смотреть и так смотрят все, кого обстоятельства жизни придавили и обессилили. С своей стороны Майнлендер своей формулой развития дал самую общую и полную формулировку этой точки зрения на жизнь, и вместе с тем ею же выяснил, какие обстоятельства неизбежно порождают ее.

Постановка пессимистического вопроса на эту почву в высокой степени замечательна; она представляет весьма значительный шаг к его разрешению, так как из области капризных частных соображений, шатко связанных между собой и поддерживаемых метафизическими основаниями, вопрос переносится на реальную и твердую почву жизненных процессов, освещенных одним неизменным руководящим принципом.

Но для того, чтобы признать за основным принципом учения Майнлендера это капитальное значение, необходимо доказать его право на это: необходимо для этого убедиться в том, что под него можно подвести, по крайней мере главнейшие положения других пессимистов.

Это мы и надеемся показать в следующей статье — в применении к наиболее замечательным пессимистическим учениям. Мы надеемся показать, что все самые веские их обвинительные пункты против жизни целиком опираются на положение, которое выставлено Майнлендером, с тою только разницей, что у них оно не высказано так прямо.

Прежде, однако, чем перейти к этому, мы должны сделать отступление. Мы именно хотели бы обратить внимание читателя на то, что понятие „цельности“, на которое опирается основное положение учения Майнлендера и к которому' мы считаем возможным свести все остальные пессимистические учения, что это понятие в настоящее время уже не представляет собой туманного, полу-аллегорического выражения, настолько растяжимого и неточного, что под него с удобством можно подвести что угодно. Напротив того, оно теперь становится достоянием науки, и притом самых точных отраслей ее, биологии и психо-физиологии.