Пессимизм и прогресс

I.

Шопенгауер дал такую остроумную и глубокую оценку жизни с точки зрения пессимистической, что всем следовавшим за ним оставалось в этом отношении только черпать у него пригоршнями, и разыгрывать более или менее хитрые вариации на его темы. Майнлендер в этом отношении не представляет самостоятельного интереса. Да он и не претендует на это и даже скромно сам сознается, что все лучшее по этой части сказано до него. И действительно, у Майнлендера нечего искать ни яркой картины бедствий жизни, ни тонкого анализа удовольствия и страдания, ни сколько-нибудь интересного сравнения доли того и другого в жизни. Но за то ему удалось сформировать в один общий принцип многочисленные характеристические черты того исторического процесса, который в различные времена и во всевозможных странах неизменно приводил людей к потере привязанности к жизни и ее радостям.

Основной характер этого рокового процесса Майнлендер определяет при помощи формулы древней индийской религии, в которой эта формула имеет чисто символический смысл. Сам он, в своем увлечении метафизическими приемами, тоже не удержался, чтобы не приписать ей универсальное и даже сверхъестественное значение. Но мы на ней остановимся исключительно ради ее чисто реального значения.

Согласно учению индийских религиозных книг, происхождение мира и всякой жизни объясняется распадением первоначального и вне-мирового единства на множество. Предание говорит, что вечносущий „единый“ задумал: да буду я „множеством“, — и испустил из себя огонь; огонь испустил воду, вода породила пищу, и т. д. По другому варианту, творец миров, существовавший прежде всех богов и всех существ и бывший в начале один, воззвал: „стать бы мне множеством, породить бы мне тварей“. Или, по третьему варианту — он взывал с вожделением: „стать бы мне множеством, начать распложаться!“ По четвертому варианту, первобытное существо, будучи одиноким, чувствовало себя недовольным, оно пожелало себе другого. И так как оно заключало в себе сущность мужчины и женщины, держащих друг друга в объятиях, то и разделило эту сущность на две части; из них произошли муж и жена. Затем обе половины, после человеческого образа, последовательно восприняли, как муж и жена, все образы животных и воспроизвели животный мир. Вслед за тем таким же путем произошли огонь, вода, и вообще возник весь действительный мир.

Таково древне-индийское воззрение на происхождение мира. Оно же, вместе с тем, согласно учению индийских мудрецов, служит полным объяснением происхождения зла и несчастия, которыми преисполнен мир. Именно решение „Единого всеблаженного“ проявить себя в многообразном мире, именно распадение единства на множество и сделало мир несчастным. Это и есть та первоначальная ошибка, тот первобытный грех, который всему существу приходится искупать тяжкими страданиями; именно этот-то грех, создавши все существующее, давши всему бытие, тем самым ввергнул все в пучину зла и несчастия, спастись от которой возможно только одним путем — прекративши самое бытие.

Мы не будем приводить подробностей относительно того, каким образом эти положения развиваются. Считаем только необходимым прибавить к предыдущему, что в тех же древнеиндийских сказаниях переход от „единства“ к „множеству“ обозначается еще, как переход от однообразия к многообразию.

И вот, на эту-то формулу возникновения и развития всякой жизни, Майнлендер указывает как на самую глубокую истину, предвосхищенную древними мудрецами у современной мысли и имеющую, независимо от каких бы то ни было преданий или символов, самое реальное значение.

В настоящее время вряд ли кто станет спорить, что приведенная формула, — независимо только от вопроса о происхождении зла, — действительно составляет неотъемлемое достояние науки. В конце прошлого и в начале нынешнего столетия трудами Вольфа, Гёте и фон-Бэра установлена та истина, что ряд изменений, чрез которые проходит семя, развиваясь до дерева, или яйцо — развиваясь до животного, состоит не в чем ином, как в переходе от однородного строения к разнородному. В первоначальном состоянии, каждый зародыш состоит из вещества совершенно однообразного, как по ткани, так и по химическому составу. Затем из однообразной массы начинают выделяться путем уплотнения внутреннее зерно и оболочка; начинается, как выражаются физиологи, дифференцирование. Затем, каждая из дифференцировавшихся частей немедленно сама начинает проявлять различия в своих частях, и происходит это непрерывно, совершаясь одновременно во всех частях развивающегося зародыша. В своей совокупности этот процесс дифференцирования и производит то сложное сочетание тканей и о́рганов, которое образует зрелое животное или растение. Такова история каждого из организмов и каждого о́ргана в любом организме. Вот, например, почка растения. В начале она представляет собой просто маленькое полусферическое или коническое возвышение. По мере того, как возвышение это увеличивается в размере, в основании его возникает новое возвышение—поменьше размером: это уже зачаток листа. В то время, как центральная часть поднимается выше, это новое (боковое) возвышение (т.-е. зачаток листа), также увеличиваясь, дает начало подчиненным выпуклостям, т.-е. зачаткам прилистников (если листы снабжены ими). Точно таким же образом развивается, например, рука зародыша человека. Как и в почке, на боку зародыша выступает маленькое язычковидное возвышение. Продолжая удлиняться, этот придаток на своем конце утолщается и образует сплющенный, округленный комок: это и есть представитель будущей кисти. Спустя некоторое время на краях комка появляются четыре впадины, разделяющие почки будущих пальцев. И так далее, одно за одним в однородной массе выступают новые различия, сначала едва заметные и постепенно усиливающиеся.

Нам нет нужды останавливаться дольше на приведенных примерах или приводить новые. И сказанного достаточно, чтобы можно было судить о реальном смысле „распадения первоначального единства на множество“. Однако, по сказанному невозможно составить себе даже приблизительного понятия о том необычайно широком применении, какое получила та же идея в своем приложении к самым различным областям жизни. Ученые ХІХ-го столетия, точно наперерыв друг перед другом, поспешили развить эту идею, каждый в своей сфере знаний. Она как бы висела в воздухе и, чем бы кто ни занимался, каждый вносил свою лепту в ее пользу. Так, в астрономии явилась гипотеза, по которой солнце и планеты возникли из вещества, бывшего вначале рассеянным в пространстве и почти однородным по плотности, температуре и прочим физическим свойствам. С течением времени возникло различие в плотности и температуре между внутренностью и внешностью этой массы, и мало-по-малу, шаг за шагом, первоначально почти однородная, она развилась в целый ряд чрезвычайно разнородных тел: в настоящее время образовавшиеся из нее планеты и солнце весьма различаются друг от друга и весом, и плотностью, и скоростью движения, и температурой, и составом. В геологии пришли к убеждению, что земля, будучи в начале в расплавленном состоянии, представляла собой в то время тело крайне однородное по своему составу. Впоследствии внешняя оболочка начала отвердевать и образовался ряд слоев, самого различного состава. С течением времени действие внутреннего раскаленного ядра на оболочку, извержение вулканов, разрывы, поднятие и опускание почвы, наклонение осаждавшихся слоев коры под разными углами — все это привело к тому, что теперь на поверхности земли нет двух сколько-нибудь значительных пространств, одинаковых между собой в очертании, в геологическом строении или в химическом составе.

Что касается органической жизни в ее целом, то еще Бэр обратил самое серьезное внимание на тот любопытный факт, что ступени развития, которые проходятся зародышем, отличаются заметным сходством, или вернее, аналогией с теми ступенями, по которым располагается весь животный мир. Обобщение это нельзя считать очень точным; оно не особенно полно выражает истину. Но самая идея получила в наше время чрезвычайно плодотворное развитие. С половины настоящего столетия в биологической науке выдвинулась и вскоре получила решительный перевес над остальными, теория, по которой весь органический мир потому и можно расположить в систему возрастающей сложности организации, аналогичной с ходом развития зародыша, что высшие организмы произошли из низших путем такого же усложнения организации, как зрелый индивидуум из зародыша. Только процесс развития высших форм жизни потребовал для своего осуществления не недель и не месяцев, а целых миллионов лет.

Таким образом, и органический мир в его целом оказался подчиненным закону усложнения организации, т.-е. „перехода от единства к множеству“, как основной формуле развития жизни.

Наконец, та же формула получила применение к развитию общественной жизни, общественных учреждений и отношений, к развитию языка, к развитию искусств и наук и к развитию душевной жизни человека вообще. Со второй половины столетия даже выступил мыслитель, весь отдавшийся работе сведения в одно стройное целое данных изо всех областей знания, относящихся к той же формуле т.-е. к прогрессу и совершенствованию в смысле усложнения перехода от однородного к разнородному. Мыслитель этот, известный Герберт Спенсер, не ограничился подведением итога частных исследований других, но и сам внес богатые оригинальные вклады в том же направлении в области общественной науки, и особенно ценный вклад по части психологии2.

Что касается Майнлендера, то он не менее Спенсера убежден, что процесс развития жизни неизменно и неизбежно подчиняется закону распадения единства на множество и перехода от однородного к разнородному. Но в то время, как Спенсер считает этот закон благодетельным и отрадным, Майнлендер, согласно с индийской философией, именно в нем видит вечный источник всяких страданий, так или иначе долженствующих привести человечество к безнадежному отчаянию в жизни, к стремлению избавиться от нее, а вместе с нею и от ее тягостей.

Объясняется это тем, что по его убеждению процесс развития, будучи процессом распадения единства на множество, есть вместе с тем непременно процесс разложения, т.-е. расслабление всех сил и деятельностей, составляющих основу и сущность жизни. Он утверждает, что процесс этот непременно понижает жизненную энергию, т.-е. ослабляет самую привязанность к жизни и стремление бороться за счастье.

Под влиянием такого взгляда Майнлендер даже называет известную Шопенгауеровскую „волю к жизни“ волей (т.-е. стремлением) к смерти на том основании, что смерть есть обязательный конец всякого разложения, а последнее в свою очередь представляет неизменное содержание процесса развития жизни. Парадокс этот может служить наглядным примером, как далеко заходит Майнлендер в своем увлечении идеей, что развитие есть „распадение“ и следовательно „разложение“. Мы не будем останавливаться на том, как это увлечение привело его к удивительной попытке распространить свой пессимистический закон „ослабления энергии“ даже на мир неорганический; он именно пожелал доказать, что и в астрономических явлениях, и в механических, и в химических всякое прогрессивное усложнение ведет к потере силы. Достаточно сказать, что на этом пути Майнлендер дошел до утверждения, что сила способна пропадать совершенно бесследно, т.-е. не побоялся стать в категорическое противоречие с законом сохранения силы, составляющим справедливую гордость физической науки нашего столетия. А отринуть этот закон ему пришлось ради того, чтобы доказать, что необходимый процесс развития жизни приводит и неорганический мир к потере энергии. Останавливаться на этом значило бы лишний раз иметь дело с метафизическими хитросплетениями, очень мало остроумными и ни в каком отношении не интересными3. Обратимся прямо к вопросу о потере жизненной энергии у человека, так как только этот вопрос имеет действительное значение для пессимизма.