Пессимизм и прогресс

IV.

Мы не беремся в настоящем месте, мимоходом, представить сколько-нибудь полную картину того, в каком состоянии находятся научные исследование об этом вопросе. Но для нашей цели совершенно достаточно взять какое-нибудь частное исследование этого рода. И мы для этого остановимся на последнем произведении французского ученого Рибо, посвященном болезням воли7.

Почти излишне говорить, что это не метафизический трактат, а исследование, строго придерживающееся фактов. В нем Рибо обращается к процессу, обратному процессу развития, а именно — к разложению (в противоположность „эволюции“, т.-е. развитию, он называет его диссолюцией). И в своей книге он изучает его на фактах болезненного извращения воли.

Имевшиеся в распоряжении Рибо данные располагаются им в две ясно отличимые группы.

К первой группе относятся те случаи, когда человек, не потерявши ни одной из своих умственных способностей и и вполне сохранивши физическую возможность действовать, тем не менее теряет способность действовать согласно своим побуждениям, т.-е. так, как он хочет.

У больных этого рода замечается либо полная апатия побуждений, либо некоторая неуверенность в них. Один исследователь говорит о них: „они могут испытывать желание делать что-нибудь, но не могут взяться за дело с надлежащей энергией. В основе их стремлений лежит какое-то бессилие; они желали бы работать, но не могут. Их воля не может переступить за некоторый предел: „я хочу“ не превращается в действие, в активное решение. Сами больные удивляются бессилию своей воли“. Один из них, очень образованный, красноречивый и остроумный человек, заболевший этой болезнью, говорит о себе: „рассудок мой сохранен, я знаю, что́ я должен делать, но меня покидает сила, когда приходится действовать“. Один врач рассказывает о больном этого рода, что тот, нередко намереваясь раздеться, часа по два не решался снять с себя платье. При этом все его умственные способности, как и у предыдущих, были нормальны. Однажды он спросил стакан воды, а когда ее подали, он не мог решиться взять стакан с подноса и заставил слугу — простоять перед собою целых полчаса. Ему казалось, — говорил он, — что кто-то посторонний завладел его волей. Известный английский писатель де-Квинси, вследствие злоупотребления опиумом впавший в подобное же душевное состояние, говорил о нем следующее: „потребитель опиума желает и внутренно стремится, как никогда прежде, исполнить то, что́ считает возможным и нужным; но его умственная сила неизмеримо превосходит не только способность действовать, но даже способность пытаться действовать“.

Сущность того, что́ происходит при этом типе душевного расстройства, очень характерно отражается в самочувствии больного. Один из них пишет: „существование мое не полно; отправления обыденной жизни сохранились и совершаются своим чередом, но каждому из них чего-то недостает: они не сопровождаются свойственными им ощущениями и не оставляют за собой того удовольствия, которое при нормальных условиях за ними следует. Каждое из моих чувств, каждая часть меня самого как будто отделена от меня и больше не может доставлять мне никакого ощущения“.

Рибо говорит, что болезнь тут проделывает для нас любопытный опыт: она, так сказать, раскалывает человека на двое. Она оставляет нетронутой деятельность ума (по крайней мере, ничто не указывает на ослабление в этой области), деятельность мышечной системы и о́рганов движения (так, автоматическая деятельность, входящая, в повседневную рутину жизни, вполне сохраняется); поврежденными же оказываются чувства, их сила и влияние на действие. И замечательно, что в исключительных случаях, когда у таких больных чувство чем-нибудь сильно возбуждено, — воля возвращается. Так, например, известен случай, что больному возвратилась вся его энергия, когда нужно было подать помощь раздавленной женщине.

Но потеря воли замечается не только при таком, способе раскалывания личности, т.-е. не только при ослаблении чувств. И об этом свидетельствует вторая группа болезненных случаев, собранных Рибо. Здесь чувство, страсть имеются в избытке, и в такой степени, что мешают нормальным отправлениям ума. Больные этого типа действуют под сильнейшим напором чувства, но ум у них отказывается контролировать действия и руководить ими, вследствие чего вся энергия расходуется целиком в совершенно автоматическую, не непроизвольную деятельность.

У некоторых из них сознание совсем пропадает в моменты напора чувства. Льюис, например, рассказывает о больных, которые совершали покушение на самоубийство и совершенно не помнили потом об этом в минуты ясного сознания. Еще лучшим доказательством бессознательности этих поступков служит то, — говорит Льюис, — что больные не сознают недостаточности употребляемых ими средств. Одна дама, пытавшаяся зарезаться всякий раз, когда ей попадался на глаза столовый нож, не заметила, как однажды Льюис, присутствуя при ней, подменил нож другим, нережущим орудием. Другой больной пытался повеситься на гнилой веревке, не выдерживавшей самого слабого напряжения. У эпилептиков, — прибавляет Рибо, — подобные побуждения так часты, что ими можно было бы наполнить целые страницы. Истеричные больные также представляют множество подобных примеров: они обнаруживают неистовое стремление к немедленному удовлетворению своих потребностей и прихотей.

С точки зрения физиологии и психологии, — говорит Рибо, — человек в этих случаях похож на обезглавленное животное или, по крайней мере, лишенное мозговых полушарий: деятельность мозга сведена тут к своему минимуму.

У некоторых же из больных этого рода (т.-е. с избытком страстного чувства), ум, хотя и работает, но совершенно не в силах руководствовать действиями. В этих случаях больной вполне сознает свое положение; он чувствует, что больше не в силах управлять собою, что им завладела какая-то сила, неотразимо влекущая его в совершению таких действий, которые им же осуждаются. Так, например, одна дама, испытывавшая по временам влечение к убийству, требовала в подобные минуты, чтобы на нее надевали горячечную рубашку, и затем сама определяла время, когда опасность миновала и когда она опять могла пользоваться свободой своих действий. Другая женщина, отличавшаяся умственным развитием и страстно любившая своих детей, по временам начинала бить их помимо своей воли и звала на помощь, умоляя привязать ее. Между обитателями домов для помешанных встречается вообще не мало лиц, которые, мучимые влечением убить кого-нибудь из дорогих себе людей, скрывались в заведении для того только, чтобы лишить себя свободы. Непреодолимые и все-таки сознательные влечения к краже, к поджогу, к злоупотреблению алкоголем принадлежат к этой категории фактов и богатое собрание их приводится в любом курсе психиатрии.

Как видим, во всех приведенных болезненных случаях личность более или менее резко расколота, сознание ее отделено от ее действий и она либо совсем не сознает их, либо видит в них нечто постороннее своим собственным видам и намерениям.

Отсюда естественно заключить, что нормальная жизнь личности обусловливается тем, что элементы личности действуют во всей своей совокупности или в преобладающем большинстве согласно. Ненормальное же преобладание некоторых элементов, привлекающих к себе слишком большую долю деятельности, нарушает это согласие и разрушает единство личности.

Обращаясь затем в разбору обстоятельств, способствующих нарушению этого единства, Рибо приходит к замечательному и чрезвычайно интересному для нас обобщению, а именно, он отмечает тесную зависимость между прогрессом личности и разрушением ее единства.

Как раньше на болезнях памяти8, так и теперь на болезнях воли Рибо пришел к убеждению, что разложение душевного строя идет путем, обратным процессу развития — от более сложного к менее сложному. То-есть, легче и скорее всего разрушаются те отправления, которые сложнее других; они, значит, наименее устойчивы. Так, например, при параличе в его прогрессивной форме (она встречается часто у помешанных), первые неточности в движениях прежде всего замечаются в области самых тонких движений, которые требуют для своего выполнения наибольшей точности и совершенства, т.-е. наиболее сложных. Больной может ходить и пользоваться своими руками для работ, требующих грубых движений; но он не может выполнить тонких работ пальцами без некоторого дрожания в них и сразу без повторных попыток произвести одно и то же движение. Это легко заметить, если предложить больному поднять булавку с земли или завести часы и т. п. Ремесленники, ремесло которых требует отчетливой работы, делаются неспособными заниматься гораздо раньше тех, которые выполняют какую-нибудь грубую работу. То же самое замечается и в нижних конечностях. В начале паралитические помешанные ходят твердо по прямому направлению, нарушается только способность поворачивать направо и налево, и особенно способность поворачиваться вокруг своей оси. Позднее же, даже и по прямому направлению походка их делается тяжелой и обнаруживает расстройство координации движений.

Ряд фактов этого рода привел Рибо к заключению, что чем сложнее процесс, тем он менее устойчив, т.-е. тем легче он разрушается. Наиболее простые действия, — говорит он, — суть и наиболее постоянные, — с анатомической точки зрения потому, что они врождены, так-сказать, начерчены на скрижалях организации, с физиологической — потому, что они постоянно повторяются в пределах личного опыта и в пределах опытов предков. А по мере возрастания сложности строения и отправлений устойчивость уменьшается.

Закон этот относится не к одним душевным процессам. Рибо видит в нем вместе с тем „великий биологический закон“. И он покоится не на гадательных предположениях, не на произвольных метафизических хитросплетениях, а на фактах, и не трудно заметить, что этот закон представляет как бы полное подтверждение основного положения Майнлендера, а именно, что личность тем сильнее подлежит раскалыванию, чем она развитее, чем сложнее ее силы, способности и отправления.

Однако, полного согласия тут нет и быть не может. Рибо пришел только к тому заключению, что когда одностороннее, т.-е. болезненное развитие нарушает цельность личности, то наименее устойчивыми оказываются те отправления, которые сложнее и развитее остальных, — и они, стало быть, при этих условиях, всего больше вносят раскола в жизнь личности. Но из этого еще вовсе не следует, что в здоровом состоянии личность должна отличаться тем меньшею цельностью, чем она развитее и что, след., всякое прогрессивное усложнение ведет к некоторой потере в цельности. Этого Рибо не утверждал и не мог утверждать, потому что и психология, и биология решительна опровергают это.

Надо, именно, заметить, что в приведенных нами из Рибо резких примерах потери цельности, эта потеря состоит в совершенном разрушении связи между отправлениями, в менее же резких случаях дело ограничивается расшатанностью этой связи — ослабляется точность и аккуратность ее. А между тем, и биология, и психология несомненно свидетельствуют, что при нормальном развитии, рядом с увеличением числа частей и усложнением отправлений, возникает целый ряд приспособлений, устанавливающих поразительно точную и тесную связь между этими частями и отправлениями.

Еще Гёте успел отметить это. „Чем совершеннее существо, — пишет он, — тем больше его части отличаются друг от друга. А чем больше части организма похожи друг на друга, тем меньше они подчинены друг другу. Подчинение же частей указывает на совершенство организма“9.

В нынешнее время Спенсер, сравнивая организмы более развитые с менее развитыми, приводит целую массу данных в пользу той же самой истины, т.-е. в пользу того, что в более развитом организме все части и отправления гораздо зависимее друг от друга, чем у менее развитых10.

Просто трудно поверить, до какой степени у несложных животных отдельные органы независимы в своей деятельности от остальных. Так, например, если вскрыть тело плосковика (очень низкого по организации) и вынуть из него горло, то последнее еще несколько времени будет выполнять свойственное ему отправление совершенно так же, как еслибы оно оставалось на своем месте: даже если положить в это горло кусочек собственного тела животного, то он будет продвинут сквозь горло или проглочен им. Точно также кусочек, отрезанный от диска медузы, с большим постоянством продолжает повторять ритмические сокращения, которые мы замечаем в целом диске. В несложной по строению губке взаимная зависимость частей так слаба, что если отрезать от нее кусок, то этим не оказывается даже сколько-нибудь заметного влияния на деятельность и рост остального организма. И совсем другое мы видим у высших животных. Какой-нибудь о́рган, будучи отделен от тела, совершенно утрачивает свою способность к движению. У человека самое слабое изменение в одной части мгновенно и сильно действует на все остальные — вызывает сокращение в громадном количестве мышц, посылает волну сокращения по всем кровеносным сосудам, возбуждает бездну мыслей с сопровождающим их потоком волнений, влияет на отправление легких, желудка и о́рганов выделения. Особенно наглядно эта разница видна, если, например, сравнить кровеносную систему у низших и у высших животных. У низшего слизняка кровь гонится взад и вперед по короткой сократительной трубке, которая ни по строению, ни по отправлениям особенно не сплетается с другими органами животного. По мере же того как мы поднимаемся к животным с более сложным кровеносным аппаратом, мы замечаем, что этот аппарат сплетается с остальными частями тела и делается неспособным выполнять свою работу без помощи других частей. Например, у человека сердце не только зависит от двигающих его мышц и не только от тех специальных нервов, которые приводят мышцы в движение, но и от состояния общей нервной системы, — от того, как она регулирует сокращение сердца и всех артерий. В свою очередь последнее зависит от дыхательного аппарата. И так далее.

Исходя из фактов этого рода, Спенсер и мог поэтому сказать, что „у высоко развитых животных различие отправлений резко, но вместе с тем и сочетание отправлений очень тесно“11, т.-е. то же самое, что высказал и Гёте.

Пожалуй, нам скажут, что это свойство высших организмов не всегда и не во всех отношениях служит к их выгоде? Но если уж говорить об этом, то крайне произвольно было бы утверждать, будто дождевому червяку выгодно, что когда его перерезать пополам, то обе половинки его продолжают еще жить. И крайне проблематичны невыгоды, проистекающие для человека из того, что у него этой способности нет. Впрочем, вопрос этот играет слишком важную роль в пессимистическом учении, чтобы разрешить его мимоходом. Здесь же он для нас не имеет никакого значения, потому что предыдущим мы вовсе не хотели доказать выгоду, представляемую бо́льшим единством отправлений у высших организмов: мы только имели в виду показать, что нормальное развитие само по себе нисколько не влечет за собой уменьшения единства в организации и отправлениях. Самое сильное, что́ против этого можно возразить, заключается разве в том, что для единства более развитого организма, как и вообще для его благосостояния, нужны более богатые средства; а отсюда как бы напрашивается тот вывод, что менее развитым организмам и вообще существовать легче, да еще в частности легче сохранить цельность. Но на самом деле подобное рассуждение не выдерживает критики. Это все равно, что сказать так: взрослому мужчине труднее поддерживать в себе способность поднимать 3 пуда, чем маленькому ребенку — 10 фунтов. И это на том основании, что взрослому для этого необходимо больше есть, иметь более крупные мускулы, прочнее держаться на ногах, и т. д. С таким же правом можно бы сказать, что взрослому человеку труднее передвигаться, чем малому ребенку, — на том основании, что тело его тяжелее. Но дело в том, что если развитие идет здоровым путем, то рядом с увеличением веса идет и увеличение средств к передвижению. Если же вес тела увеличился, а силы нет, то неужели можно утверждал, что способность к передвижению уменьшилась потому, что таково неизбежное следствие увеличения веса тела? На самом деле она уменьшилась только вследствие болезненного характера развития в данном случае. А то же самое вполне применимо и к связи между отправлениями у высших организмов. Если развитие идет правильным путем, то чем развитее и сложнее организм, тем больше в нем сил и приспособлении, поддерживающих единство его отправлений.

Но в том-то и заключается сущность учения Майнлендера, что согласно с ним всякое развитие и всякое усложнение первобытной жизни обязательно должно быть болезненным. Как мы видели, это положение он поддерживает теоретическими доводами, построенными на буддистском представлении развития в виде „раскалывания* первобытного единства на множество. Гораздо серьезнее его ссылка на факты, а именно на фактический ход исторической жизни. Те явления или, вернее, те процессы, которыми сопровождается течение истории и на которые указывает Майнлендер, представляют настолько крупное и важное значение, что нельзя не обратить на них самого серьезного внимания, нисколько не смущаясь тем, что они предлагаются нам метафизиком. Поэтому весьма стоит того, чтобы приложить к основному положению Майнлендера научную мерку, не с предвзятым намерением бороться с этим положением, а с тем, чтобы выяснить реальное, оправдываемое наукой значение его.

С своей стороны, не берясь за этот вопрос, отметим только тот общий и крайне важный вывод, который можно получить уже из приведенных нами данных науки об этом предмете.

Из них именно мы убеждаемся, что болезненное развитие не только возможно, но может сделаться совершенно неизбежным, и это во всех тех случаях, когда развитие и усиление отдельных отправлений не сопровождается соответственным увеличением общей суммы сил организма. Другими словами, болезненное развитие непременно должно явиться во всех тех случаях, когда при развитии отдельных отправлений общий запас сил либо совсем не увеличивается, либо увеличивается не настолько, чтобы хватало его на соответственное развитие других нужных для организма отправлений. Отсюда открывается возможность разрешить такой первостепенный вопрос жизни: если развитие почему-нибудь приняло болезненный характер, то какой выход из этого, т.-е. как восстановить потерянную цельность?

Из предыдущего ясно, что есть возможность восстановить эту цельность, т.-е. устранить невыгоды болезненного развития, сохранивши при этом все выгоды самого развития. Для этого необходимо только увеличить общий запас сил организма, — разумеется, давши новым силам нужное для нормального состояния организма применение.

Но вот этого-то выхода никогда не изберет ни один пессимист. Такое разрешение вопроса органически непонятно пессимисту, все равно как трусливому органически непонятна храбрость. Осуществление его в жизни требует деятельного подъема сил, упорной борьбы и вообще большого запаса жизненной энергии. А именно недостатком всего этого и характеризуются пессимисты. Поэтому они и стоят всегда против всякого расширения жизненного бюджета, против увеличения круга жизненных радостей, против поднятия требований личности от жизни. Чувствуя в себе слишком мало сил, чтобы деятельно отстаивать свое благо, они решаются стоять за него пассивно — ценой всевозможного самоотречения, ценой покорного принижения и умаления своей личности. На этом пути человек не стремится изменить внешние обстоятельства и повернуть их согласно своим требованиям, а гнет и сокращает самого себя и свои потребности. Его конечный идеал — урезать и принизить свою личность до полного равнодушия ко всему, что бы ни случилось. При таком-то идеале, спасение от невзгод одностороннего развития они могут видеть никак не во всестороннем развитии, а напротив — во всестороннем сокращении всех элементов жизни человека.

Контраст между этими двумя идеалами12 наглядно проявился на известном историческом анекдоте о встрече Александра Македонского с философом Диогеном. Царь спросил философа, не может ли он оказать ему какую-нибудь услугу. Философ отвечал могущественному царю: „будь так добр, отойди немного от солнца! “ Тогда Александр воскликнул: „он прав, — еслиб я не был Александром, то хотел бы быть Диогеном!“ Шлоссер по этому поводу замечает: „Александр понял все величие человека, который так же легко мог обходиться без мира, как он с своей стороны чувствовал достаточно сил, чтобы покорить мир и управлять им. Этим он выразил ту мысль, что есть два рода величия — овладеть миром или быть способным обойтись без него“.

Так как пессимизм систематически проводит именно последнего рода отношение к жизни, то он, конечно, принципиально враждебен прогрессу. Но пессимистическое движение может сослужить прогрессу великую службу, — если оно откроет обществу глаза на то, что́ мешает прогрессивному течению жизни дать людям полное счастье. Отстаивая с своей точки зрения, что вся беда в излишней сложности развивающейся жизни, пессимизм с каждым своим шагом дает новое оружие в пользу прямо противоположного воззрения, — что зло заключается в недостаточном единстве среди сложности.