Пирр, царь Эпира (монография)

Как в античной исторической традиции, так и в современной научной литературе Пирр по большей части представлен в образе отчаянного вояки, способного решать важные вопросы только на полях сражений. Между тем в нашем распоряжении есть факты, свидетельствующие о высоком для древней эпохи уровне организации Пирром дипломатической службы, что позволяет составить иное представление об эпирском царе. Так, у Полиэна мы находим довольно интересное указание на то, что «Пирр советовал перед войной убеждать врагов страхом, выгодой, сладкими речами, состраданием, справедливостью, законностью, соглашением, силой» (Polyaen., VI, 6, 3; пер. А. Б. Егорова). Как мы постараемся показать, этому наставлению, которое царь, по-видимому, оставил для будущих поколений в своих мемуарах, он следовал в течение всей жизни.

Переговоры Пирра с римлянами как историческая проблема

В античной традиции, посвященной царю Пирра, нет более сложной и запутанной проблемы, нежели вопрос о его переговорах с римлянами. Не случайно Р. фон Скала назвал эти переговоры «темной главой Пирровой истории»[740].

Многие годы почти все антиковеды, которые так или иначе занимались изучением деятельности Пирра, пытались реконструировать последовательность его переговоров с римлянами[741]. Вместе тем то, что они пришли в данной связи к различным, а зачастую и просто противоположным выводам, заставляет нас еще раз вернуться к этой проблеме.

Главная трудность в реконструкции данных событий заключается в противоречивости и скудости античной исторической традиции. Зачастую мы сталкиваемся с тем, что о каком-то важном событии упоминает лишь один автор, тогда как все остальные хранят о нем полное молчание. Источники, сообщающие о переговорах Пирра с римлянами, представляют собой своего рода мозаичную картину. В этих условиях многое зависит именно от выбора того источника, той версии, которой мы намерены следовать. Таким образом, все это предполагает определенный элемент субъективизма в изучении интересующего нас вопроса.

Как бы там ни было, первым шагом в данной связи должна стать классификация и систематизация имеющихся в нашем распоряжении источников. В научной литературе существуют различные виды подобной классификации и систематизации. Так, О. Гамбургер классифицировал источники, исходя из последовательности представленных в них событий[742]. Опираясь на его построения, мы получаем такую картину:

Из приведенной классификации О. Гамбургера видно, что, во-первых, некоторые важные события, упоминаемые одной группой античных авторов, иногда полностью отсутствуют у других и, во-вторых, что представленная здесь последовательность событий сильно запутана, результатом чего являются трудности с их реконструкцией.

По другой классификации, предложенной Д. Кинастом, вся историческая традиция разделяется на три четко отличающиеся друг от друга группы.

Первая представлена Титом Ливием и его эпитоматорами — Евтропием и Флором (Liv. Per., 13; Eutrop., II, 12–13; Flor., I, 13, 14–21), к которым примыкают Дион Кассий и Зонара (Dio Cass., fr. 40, 29–41, 44; Zon., VIII, 4, 4–12; 5, 8–9). Согласно их описанию событий, после битвы при Гераклее и похода Пирра на Рим римские послы во главе с Г. Фабрицием появились у царя с просьбой об освобождении пленных. Пирр освободил всех пленных без выкупа и направил Кинея в Рим для заключения мира. Вмешательство Аппия Клавдия привело к краху переговорного процесса. Далее, в 278 г. до н. э. имело место второе консульство Фабриция, с которым связана история с изменой врача Пирра.

Другая группа источников представлена Дионисием Галикарнасским, Плутархом и Аппианом (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 13–18; XX, 6; Plut. Pyrrh., 16–18; App. Samn., 10–11). По их сообщениям, Киней сразу же после битвы при Гераклее должен был отправиться в Рим для заключения мира. Так как мирные переговоры были расстроены Аппием Клавдием, Пирр предпринял поход в Лаций. К концу года к нему должен был прибыть Фабриций с просьбой об освобождении пленных. Пирр отпустил пленных на празднование Сатурналий при условии, что они вернутся обратно, если мир не будет заключен (безоговорочное их освобождение мы находим только у Дионисия). При этом сенат якобы приговорил к смерти тех из пленных, которые после назначенного срока все еще будут оставаться в Риме. Ко второму консульству Фабриция относится история с изменой врача Пирра, когда царь, тронутый благородным жестом римлян, предупредивших его об опасности, освободил пленных и повторно направил Кинея в Рим для заключения мира. Эта ветвь традиции, которая, очевидно, основывается на информации Клавдия Квадригария, по словам Д. Кинаста, содержит ряд несуразиц: во-первых, навряд ли Пирр после битвы при Гераклее первым начал переговоры о мире; а во-вторых, маловероятно то, что римляне сами после длительного периода, последовавшего за срывом мирных переговоров, внезапно вспомнили о своих пленных. Стоит отметить, что Д. Кинаст допускал возможность возврата римских пленных Пирром без выкупа[743].

Третья группа, с точки зрения Д. Кинаста, представлена Юстином и Цицероном (Cic. De sen., 16). Юстин упоминает битву при Гераклее, а вслед за ней отпадение Локр от Рима и освобождение города от римского гарнизона (Just., XVIII, 1, 4–10). Затем при помощи фразы interiectis deinde diebus («спустя несколько дней») в его сочинении происходит переход к сообщению о битве при Аускуле. Таким же невразумительным словом interea («между тем») начинается следующая глава, в которой упоминается о появлении в Остии карфагенского флота во главе с Магоном и отказе римского сената от его помощи. Далее говорится, что Магон отбыл к Пирру speculaturus consilia eius de Sicilia, quae eum arcessi fama erat («с целью выведать его планы относительно Сицилии, куда, по слухам, его призывали») (Just., XVIII, 2, 1–5). Переход к рассмотрению следующего блока событий начинается у Юстина вновь довольно странным выражением dum haec aguntur («пока это происходило»), после чего мы узнаем, что ратификация мира между Пирром и Римом была сорвана выступлением Аппия Клавдия. Потом идет рассказ о переправе Пирра на Сицилию.

Пассажи Юстина содержат массу неточностей и не могут быть привлечены для установления очередности и датировки происходивших тогда событий. К примеру, весьма сомнительно то, что Магон отправился к Пирру, когда Киней еще вел переговоры в Риме[744].

Определенное соответствие между информацией, имеющейся в источниках, пытался установить П. Виллемье. В общем виде результаты подобной работы последнего выглядят так.

Согласно Юстину, Пирр в 280–279 гг. до н. э. освободил римских пленных без выкупа. Фабриций, направленный к Пирру, заключил с ним перемирие, которое, однако, не было ратифицировано сенатом Рима.

Тит Ливий, Флор и Евтропий сообщают, что в 280–279 гг. до н. э. римляне направили к царю Фабриция, дабы договориться о выкупе римских пленных; Пирр же освободил их без выкупа и послал Кинея в Рим для заключения мира. Римляне отказались от предложенного царем мира.

Плутарх, Аппиан, Дион Кассий и Зонара совмещают в своих рассказах две традиции. Они отмечают, что целью миссии Фабриция были только пленные, а Кинея — мирные переговоры. Между тем свидетельства названных авторов расходятся: а) в последовательности этих событий — Плутарх, Дион Кассий и Зонара относят их к концу кампании; Аппиан ставит миссию Кинея до похода на Рим; б) Дион Кассий и Зонара упоминают о миссии Фабриция до миссии Кинея; Плутарх и Аппиан придерживаются обратной очередности; в) римляне, согласно Зонаре, отклонили условия Пирра, но пленных оставили у себя, в дальнейшем не используя их в боевых действиях против царя; по Плутарху и Аппиану, их освободили после Сатурналий.

Вместе с тем о переговорах Пирра с римлянами также есть свидетельства в следующих источниках: у Дионисия Галикарнасского сообщается о посольстве Фабриция, причем одновременно с рассказом о походе Пирра на Рим; в коротком фрагменте из труда Диодора упоминается миссия Кинея; в Ineditum Vaticanum говорится об условиях мира, предложенных римлянам Пирром; Цицерон рассказывает о речи Аппия Клавдия против мира с Пирром; и, наконец, у Валерия Максима присутствует пассаж о наказании пленных, отпущенных Пирром[745].

Таким образом, в источниках мы находим несколько разнообразных версий переговоров Пирра с римлянами. По мнению некоторых ученых, из-за того, что имеющаяся в нашем распоряжении античная традиция сильно отягощена различными выдумками и анекдотами, целью которых было показать терпящий поражение Рим в наилучшем свете[746], точная реконструкция подобных событий не представляется возможной[747]. Несмотря на это, мы все же попытаемся представить свою версию переговоров Пирра с римлянами.

Как кажется, прежде всего необходимо рассмотреть проблемы, связанные с очевидными противоречиями в источниках. Начнем с так называемой проблемы «дублирования» переговоров.

Одним из первых в вопросе о переговорах Пирра с римлянами попытался разобраться Р. Шуберт. По его мнению, воюющие стороны вначале провели переговоры вскоре после битвы при Гераклее. Примечательно, что инициатором мирных переговоров Р. Шуберт считал не Пирра, а римлян. Эти переговоры, согласно исследователю, были сорваны по вине эпирского царя, выдвинувшего здесь, как и позднее на Сицилии, слишком неразумные требования. При этом немецкий ученый предлагал критически относиться к информации источников: «Наша традиция, правда, находится в прямом противоречии с моей точкой зрения, но в данном случае это не имеет большого значения, так как римляне, когда они имеют дело с постыдными для себя фактами, всегда последовательны в отступлении от истины»[748]. Руководствуясь именно этим, римские историки скрывали тот факт, что Фабриций прибыл не столько с целью освобождения пленных, сколько для обсуждения условий мира. Маскируя подобное намерение Фабриция, источники старательно изображают Пирра стремящимся всеми силами к заключению мира, в котором римляне ему постоянно отказывали.

Вместе с тем Р. Шуберт признавал тот факт (тем самым признавая и «двойные переговоры»), что Киней дважды побывал в Риме: сначала после первого года войны, а затем тогда, когда пробовал поднести подарки в Риме, благодарил римлян за спасение Пирра, привел с собой их пленных и в очередной раз пытался заключить мир с римским государством[749]. Как представляется, единственный серьезный недостаток построений Р. Шуберта заключается в том, что в его схеме почему-то не нашлось места такому важному событию, как миссия карфагенянина Магона, которая тогда во многом повлияла на позицию Рима.

Взгляды Р. фон Скалы по этому вопросу не слишком сильно отличаются от тех, которых в данной связи придерживался Р. Шуберт. По мнению Р. фон Скалы, после битвы при Гераклее к Пирру прибыла миссия Фабриция с целью разведать условия возможного мира. И в этом, полагает Р. фон Скала, нет ничего удивительного: на севере продолжалась война с этрусками, на юге подняли голову враждебные римлянам народы, а возле Рима находился сам Пирр[750]. После обсуждения условий мира с Фабрицием Киней направился в Рим для ратификации договора. Однако к тому времени ситуация несколько изменилась: с этрусками был заключен мир, а пламенная речь Аппия Клавдия окончательно убедила сенаторов в том, чтобы отвергнуть условия Пирра.

В отличие от Р. Шуберта Р. фон Скала ничего не говорит о переговорах после сражения при Аускуле. Но из общего хода его рассуждений следует, что такого рода попытки были окончательно разрушены заключением союза между Римом и Карфагеном. Интересно, что Р. фон Скала не рассматривал всерьез историю о попытке отравления Пирра его врачом, относя ее к серии мифов о благородстве Фабриция[751].

Вопросом о переговорах Пирра с римлянами занимался и Б. Низе. Его концепция нашла как горячих сторонников, так и ярых противников. В чем же ее суть? Б. Низе считал, что в основу рассуждений по данной проблеме необходимо положить «надежную древнюю традицию», к которой он относил рассказ Юстина (Помпея Трога), фрагменты Диодора и речь Аппия Клавдия, приводимую Цицероном. Согласно этой традиции, утверждал исследователь, переговоры происходили только один раз и имели место не после битвы при Гераклее, а после поражения римлян при Аускуле[752]. К Пирру было направлено посольство Фабриция, затем для ратификации договора в Рим отправилась миссия Кинея. Однако мир был расстроен, причем не столько пламенной речью Аппия Клавдия, сколько прибытием карфагенского флотоводца Магона, пообещавшего римлянам помощь[753]. «Удвоение» в античной исторической традиции переговоров Б. Низе объяснял желанием римлян, несмотря на серьезные поражения, показать себя в лучшем свете. Таким образом, простым росчерком пера этого ученого из истории вычеркивался один из важных раундов переговоров между римлянами и Пирром.

Если позиция Б. Низе была поддержана К. Ю. Белохом и Г. Де Санктисом[754], то В. Юдейх и О. Гамбургер, наоборот, подвергли ее критике.

В. Юдейх признавал сведения Юстина не имеющими ценности (из-за возможных ошибок при составлении им эпитомы труда Помпея Трога) и пытался восстановить традицию о двух посольствах Кинея. Построения В. Юдейха, как кажется, небезупречны в одном важном пункте: первое посольство Кинея немецкий историк ставил раньше миссии Фабриция. Основание для этого он находил в следующем соображении: будучи уже знакомым с Фабрицием и зная о неподкупности римлян, Киней не должен был пытаться сделать подношения влиятельным римлянам и их семьям[755].

О. Гамбургер, соглашаясь с Б. Низе в том, что только у Юстина (Помпея Трога) можно было найти точное сообщение о переговорах, отверг все попытки опереться в этой связи на свидетельства Диодора и Цицерона: по его словам, сохранившиеся фрагменты сочинения первого имеют весьма сомнительную ценность, а Цицерон — «вообще не историк, и его исторические данные нельзя, как это делает Б. Низе, положить на золотую чашу весов истории»[756]. Согласно О. Гамбургеру, за битвой при Гераклее последовала первая миссия Кинея, одновременно с которой имел место поход Пирра на Рим. После битвы при Аускуле весной 278 г. до н. э. Фабриций отправился к Пирру и заключил предварительный мир, ратификация которого Кинеем в Риме во время его второй миссии не состоялась из-за вмешательства Магона, прибывшего тогда в Италию[757]. Таким образом, О. Гамбургер настаивал на версии о двух миссиях Кинея и двух этапах переговоров Пирра с римлянами.

Вместе с тем взгляды Б. Низе активно поддержали в своих работах М. Жакмо и А. Пассерини.

М. Жакмо отмечала: «Вывод Б. Низе о том, что обмен посольствами между Римом и Пирром был осуществлен один раз и имел место после битвы при Аускуле, на наш взгляд, вполне приемлем; кроме того, он ясно объясняет очередность событий, чего не делает ни одна другая интерпретация»[758]. Труд Юстина в исторической традиции выделяется М. Жакмо как самый правдивый, и далее ученый, вслед за Б. Низе, приводит те же, что и у последнего, аргументы: «удвоение» переговоров является результатом попыток римской историографии подчеркнуть гордость и величие римлян, после тяжелого поражения отвергнувших выгодные условия мира[759].

Примерно сходные мысли в своей статье высказал и А. Пассерини, который критиковал В. Юдейха за излишнее, по его словам, доверие к римской анналистике, которая «увеличила, не колеблясь, количество переговоров и датировала их ранее возможного срока, передавая инициативу Пирру, а не римлянам»[760].

Во второй половине ХХ в. доминирующим среди историков, однако, стало мнение о том, что переговоры между римлянами и Пирром имели место как после Гераклеи, так и после Аускула. Например, с точки зрения Д. Ненчи, Пирр вел переговоры с римлянами дважды, за это время Фабриций побывал в лагере царя, Киней — в Риме. Пленные римляне были возвращены, а период переговоров продолжался с весны 280 по 278 г. до н. э.[761]

По нашему глубокому убеждению, чтобы разобраться в рассматриваемой проблеме, необходимо выделить основные события, связанные с переговорным процессом между Пирром и Римом. Таковыми являются:

— миссия Фабриция к Пирру;

— посольство Кинея в Рим;

— речь Аппия Клавдия;

— поход Пирра на Рим;

— миссия карфагенянина Магона.

Только попытавшись расставить все эти события в строгой исторической последовательности, поняв их внутреннюю логику и взаимосвязь, можно в общих чертах воссоздать самую сложную главу истории взаимоотношений Пирра и римлян. При этом нужно учитывать одно важное и не совсем обычное обстоятельство: имеющиеся в нашем распоряжении источники способны помочь только в незначительной мере. Итак, попробуем — в меру имеющихся возможностей — рассмотреть в отдельности каждое событие и определить его место в процессе переговоров Пирра с римлянами.

Миссия Фабриция

Прежде чем рассматривать сам ход переговоров, хотелось бы сказать несколько слов о Гае Фабриции Лусцине. Фабриций — яркий образец постепенного превращения простого человека в человека-легенду — явления, которое было свойственно римской анналистике.

Известно, что римские источники с их тенденцией к приукрашиванию событий с позиций риторики и моралистики часто уделяют большее внимание легендарным сюжетам, нежели фактам. В результате через плотную пелену преданий и откровенных вымыслов становится практически невозможным увидеть реального Фабриция. Уже Цицерон находил, что он слишком часто обращается к личности этого римлянина (Cic. Parad., 50). Дошедшая до нас греческая традиция слишком зависима от римских преданий; Плутарх также не смог пройти мимо ставших каноническими анекдотов о жизни Фабриция. Таким образом, из массива в основном недостоверных сообщений попробуем вычленить наиболее достоверные свидетельства[762].

Будучи плебеем по происхождению, Фабриций проделал путь до занятия важных государственных постов и тем самым снискал себе симпатии народа. Перед получением поручения о ведении переговоров с Пирром Фабриций участвовал в посольстве в Тарент (Dio Cass., IX, fr. 30, 1). Значительных успехов он добился в качестве консула в 282 г. до н. э., когда освободил Фурии от самнитов и луканов. После этого Фабриций появляется в составе римской делегации в Таренте для ведения переговоров с Пирром. Именно с того момента за ним начинает тянуться целый шлейф легенд. У многих древних авторов мы находим рассказ о том, что Пирр, узнав о бедности Фабриция, попытался вручить ему подарки и пригласить к себе на службу; при этом они единодушно сообщают об отказе Фабриция от предложений царя (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 14, 1; Plut. Pyrrh., 20; App. Samn., 10, 12; Dio Cass., IX, fr. 40, 33; Eutrop., II, 12; Sen., Dial., I, 3, 6). Подобный сюжет постепенно оброс новыми анекдотами, еще более вызывающими недоверие: Пирр якобы даже предлагал Фабрицию часть своего царства (Flor., I, 13, 21; Eutrop., II, 12; De vir. Ill., 35, 12; August. De civ. Dei, 5, 18). Столь же мало доверия вызывает и рассказ Плутарха о попытке Пирра смутить римлянина видом внезапно появившегося слона и о гордом и невозмутимом ответе Фабриция (Plut. Pyrrh., 20). В 278 г. до н. э. Фабриций был избран консулом во второй раз, вновь, как и в 282 г. до н. э., вместе с Квинтом Эмилием Папом. Уже после отбытия Пирра на Балканы Фабриций смог достигнуть успехов в усмирении ряда италийских племен (Inscr. Ital., XIII, 1, S. 73; Liv. Per., 13; Eutrop., II, 14). В 275 г. до н. э. он был избран на должность цензора, исполняя которую добился исключения из сената Публия Корнелия Руфина за то, что тот будто бы владел большим количеством серебряной посуды. Дальнейшее искажение образа Фабриция римской историографией можно наблюдать на примере изобретения все новых легенд и анекдотов. Так, у Орозия мы находим информацию о том, что Фабриций в качестве легата сражался в битве при Аускуле, где получил ранение (Oros., IV, 1, 20). Еще более удивительно сообщение некоторых римских авторов о том, что Фабриций был победителем в битве при Беневенте (Sen. Controv., VII, 2, 7; Colum. Rei rust., I, Praef. 14; Ampel., 28, 3). Таким образом, перед нами пример того, как конкретный персонаж римской истории в течение определенного времени был наделен литературной традицией лучшими чертами и качествами, которые должны были быть присущи римскому гражданину, и превращен в своего рода идеал, к которому должны были стремиться все остальные граждане Рима. Впрочем, это обстоятельство не может заслонять перед нами конкретные исторические события, связанные с переговорным процессом между римлянами и Пирром.

К сожалению, приходится констатировать, что имеющиеся в нашем распоряжении источники лишь в очень слабой мере способны помочь в определении места миссии Фабриция в ходе переговоров между римлянами и эпирским царем. Если Плутарх и Аппиан ставят миссию Фабриция после миссии Кинея (Plut. Pyrrh., 20; App. Samn., 10, 4), то Тит Ливий, Евтропий, Дион Кассий и Зонара, наоборот, помещают миссию Фабриция до миссии Кинея (Liv. Per., 13; Eutrop., II, 12; Dio Cass., IX, fr. 40–43; Zon., VIII, 8).

Подобное разночтение относительно этих двух взаимосвязанных событий нашло отражение и в научной литературе. Одни ученые следуют версии Аппиана — Плутарха, другие — Ливия и его эпитоматоров. Такие историки, как В. Юдейх, Д. Эббот и А. Б. Недерлоф, принимая версию Аппиана — Плутарха, помещали миссию Фабриция к Пирру после первой поездки Кинея в Рим[763]. Близка к этому и точка зрения О. Гамбургера, который ставил миссию Фабриция после первой миссии Кинея, но перед его второй поездкой в Рим[764].

В противоположность этим исследователям И. Г. Дройзен, Р. фон Скала, П. Виллемье, М. Жакмо и Ж. Каркопино относили миссию Фабриция ко времени до посольства Кинея в Рим, что, думается, более соответствует истине[765]. Особую позицию в данном отношении занимал У. фон Хассель. По его мнению, миссия Фабриция предшествовала посольству Кинея, но произошло это перед битвой при Аускуле[766]. Весьма убедительно, на наш взгляд, высказалась, полемизируя с В. Юдейхом, М. Жакмо: «Но еще раз допустим, что посольство Кинея было раньше. Тогда что может означать миссия Фабриция к Пирру? Абсурдно полагать, что он прибыл только затем, чтобы поговорить о выкупе, ибо сами римляне отвергли последний категорически, заявив, что ни за что не пойдут на соглашение с Пирром, пока он остается на территории Италии. Не исключено, что В. Юдейх не осознал того, что миссия Фабриция в его реконструкции занимает положение, мягко говоря, неестественное и с большим трудом может быть согласована с действительностью»[767].

Практически вся античная традиция единственной целью миссии Фабриция называет освобождение римских пленников (за выкуп или в обмен на плененных союзников Пирра) (Liv. Per., 13; Plut. Pyrrh., 20; App. Samn., 10, 4; Eutrop., II, 12, 1–3). Некоторые римские авторы, а вслед за ними и ряд современных исследователей вычеркивают (вопреки всем очевидным фактам) посольство Фабриция из истории[768]. Например, Флор в качестве примера римской доблести упоминает только об отказе Фабриция от части царства, якобы предложенной ему Пирром, но ни единым словом не говорит о самой миссии Фабриция и ее целях (Flor., I, 13, 21). Однако если мотивы римской историографии лежат в данном случае на поверхности, то совсем непонятно, чем руководствуются те современные ученые, которые отрицают факт посольства Фабриция.

Большинство исследователей принимает античные свидетельства о причинах посольства Фабриция[769]. Действительно, с военной точки зрения кажется вполне логичным, что возвращение взятых в плен должно было произойти вскоре после битвы при Гераклее, поскольку освобождение пленных в войнах древней эпохи обычно имело место вскоре после сражений, и Пирр, который находился на чужой территории, неминуемо должен был столкнуться с определенными трудностями при их содержании[770].

Интересное предположение на этот счет сделал Р. Шуберт. По его мнению, неоднократное повторение античными авторами сообщений о том, что Фабриций прибыл, чтобы вести переговоры только об обмене пленных, должно было скрыть весьма неприглядный для римлян факт: на самом деле он прибыл к Пирру для ведения переговоров о мире[771]. Идею Р. Шуберта разделил Р. фон Скала: с его точки зрения, посольство Фабриция имело целью разведать возможные условия мира. Для поддержки своей идеи Р. фон Скала прибег к описанию общего военно-политического положения Рима на данный момент: на севере продолжалась война с этрусками, на юге Венузия оставалась их единственным опорным пунктом, вокруг поднимали голову враждебно настроенные народы, а возле самого Рима находился Пирр. «Поэтому нет ничего непонятного в том, что они (римляне. — С. К.) хотели разведать возможные условия мира», — заключал немецкий историк[772]. Согласно Б. Низе, целью миссии Фабриция было ведение переговоров о мире; однако Б. Низе относил ее к периоду после битвы при Аускуле[773]. Такой же точки зрения придерживался и О. Гамбургер, который писал, что миссия Фабриция, имевшая целью ведение переговоров о мире, состоялась примерно в марте 278 г. до н. э., уже после битвы при Аускуле, когда римляне, разбитые во второй раз, были окончательно сломлены[774]. При этом стоит отметить, что те исследователи, которые считали данные Юстина наиболее правдивыми и объективными, почему-то упустили его прямое указание на то, что Фабриций был послан сенатом именно для ведения переговоров о мире (Just., XVIII, 2, 6).

На наш взгляд, версия, впервые высказанная Р. Шубертом, не только имеет полное право на существование, но и кажется вполне вероятной. То, что римские историки могли скрыть истинные причины миссии Фабриция, не вызывает сомнений, а перспективы борьбы на два фронта (и с этрусками, и с грозным transmarino hoste) должны были вызывать в Риме обоснованную тревогу. Кроме того, не может не натолкнуть на подобную мысль и последовавшая вскоре за этим миссия Кинея в Рим. Судя по всему, во время миссии Фабриция были обсуждены предварительные условия мира, а Киней должен был их окончательно ратифицировать в Риме.

Впрочем, вышесказанное не исключает и того, что параллельно на переговорах решались вопросы об обмене или выкупе пленных. Относительно достоверности информации Плутарха и Аппиана о том, что Пирр отпустил римских пленных на праздник Сатурналий (Plut. Pyrrh., 20; App. Samn., 10, 5), свои сомнения высказали О. Гамбургер и П. Левек[775]. Однако Х. Корнхардт убедительно доказала, что в период Республики имели место многочисленные случаи освобождения пленных на какое-то время или на определенных условиях[776].

Трудно установить достоверность той информации, которая относится к рассказам о доблести Фабриция. Он отказывается от службы у Пирра, от обещанной ему части царства, отвергает золото, во всем проявляя умеренность. Его поведение настолько восхищает Пирра, что тот сразу же решается на переговоры с римлянами о мире.

Как бы там ни было, очевидно, что начало переговоров с Римом давало Пирру надежду решить конфликт мирным путем, совершенно не затрачивая на это свои и без того ограниченные ресурсы.

Первое посольство Кинея

Посольство Фабриция, таким образом, дало толчок к началу мирных переговоров. В первый раз Киней отправился в Рим после битвы при Гераклее и миссии Фабриция.

Появившись в Риме, Киней развернул здесь бурную деятельность. Многочисленные визиты Кинея к влиятельным политическим деятелям привели к тому, что его имя на долгое время осталось в памяти римлян (Cic. Tusc., I, 59; Plin. N. H., VII, 24, 85; Sen. Controv., I, 19; Solin. Collect. rerum memorab., I, 109). Уже в первые дни своего пребывания в Риме Киней должен был запомнить имена всех видных сенаторов и всадников, так что при встречах с ними он мог персонально приветствовать каждого и вести с ними беседы. Без сомнения, высшие круги римского общества были польщены тем, что чужеземный посол беседовал с ними лично[777]. Все эти дипломатические изыски не могли не создать того благоприятного фона, на котором развивался переговорный процесс. Киней привез в Рим многочисленные подарки, которые он пытался дарить не только влиятельным политикам, но и их женам и детям. Однако то, что было принято в эллинистической практике, в Риме тогда еще не было нормой, и подарки были возвращены обратно. Впоследствии рассказы об этом стали излюбленным сюжетом римской историографии (Diod., XXI, 6, 3; Liv., XXXIV, 4, 6; Val. Max., IV, 3, 14; Just., XVIII, 3, 7; Plut. Pyrrh., 18; App. Samn., 11, 1; Dio Cass., IX, fr. 40; Zon., VIII, 4, 9).

Пирр хотел мира, но не хотел заключать его любой ценой. Условия мирного договора, предложенные царем, представляют большой интерес. Плутарх сообщает, что Пирр потребовал от римлян гарантий независимости и безопасности для Тарента, взамен соглашаясь заключить с Римом союз, выдать пленных без выкупа и оказать помощь в завоевании Италии (Plut. Pyrrh., 18).

В устах Аппиана условия Пирра звучат гораздо жестче. Он предложил заключить некий тройственный союз между ним, римлянами и Тарентом, потребовал от Рима гарантировать независимость и автономию италийских греков, вернуть самнитам, бруттиям и луканам захваченные у них территории и утраченное имущество (App. Samn., 10, 1). Сходные условия мы находим и в Ineditum Vaticanum[778].

Таким образом, Пирр выступает уже как гарант не только независимости греков Италии, но и самих италийских племен. Подобные условия Пирра можно объяснить его положением победителя Рима[779].

Но насколько эти предложения эпирского царя были приемлемы для римлян? Б. Г. Нибур в своей «реконструкции» речи Аппия Клавдия показал, что означало бы для римлян принятие условий Пирра: отказ от завоеваний, сделанных в течение десятилетий, отказ от господства над Италией[780]. Р. Шуберт, поддерживая Б. Г. Нибура, добавлял, что условия, предложенные Пирром, были «чрезвычайно жестки». Именно его «неразумные требования» привели к срыву мирного соглашения[781].

Между тем Б. Низе и К. Ю. Белох, наоборот, рассматривали выдвигаемые Пирром условия как легкие и незначительные[782]. Им в достаточно эмоциональной манере возразил О. Гамбургер: «Рим, который еще незадолго до этого был уважаемой силой в Италии, этими предложениями был бы низведен до уровня незначительного города с относительно слабыми латинами в роли союзников. Это выше моего понимания, когда Низе и вслед за ним Белох считают предлагаемые римлянам условия легкими и незначительными. Нет, условия были тяжелыми и почти уничтожающими Рим»[783].

Думается, однако, что условия Пирра отнюдь не «уничтожали» Рим. В то время Вечному городу ничто не угрожало. Более того, римлянам предлагался союз с одним из авторитетнейших в то время полководцев. Просто четко очерчивалась сфера влияния Рима и ставился надежный заслон его экспансии на юг, а с этим уже вкусивший радость побед над соседними племенами сенат (или, по крайней мере, его воинственно настроенная часть) никак не мог согласиться.

Тем не менее условия Пирра едва не были приняты. Большинство в сенате было уже готово к заключению мира. И это указывает не столько на то, как удручающе подействовало на римлян поражение Левина[784], сколько на то, что внешняя политика Рима еще не обрела свойственные ей в последующем «империалистические» черты. Однако планам Пирра на заключение соглашения с Римским государством не суждено было сбыться. В решающий момент они рухнули как карточный домик.

Что послужило этому причиной? Здесь мы должны обратиться к речи Аппия Клавдия Цека в сенате.

Речь Аппия Клавдия

Несмотря на то что некоторые нюансы, связанные с речью Аппия Клавдия, уже были рассмотрены нами в главе, посвященной источникам, возникает необходимость вернуться к ней еще раз, однако на этот раз взглянуть на нее уже под другим углом зрения.

Удивительно, но римская традиция оставляет двойственное впечатление относительно деятельности Аппия Клавдия до времени войны с Пирром. С одной стороны, Аппий Клавдий был инициатором создания известной дороги (Appia via) и проведения в Рим воды (Appia aqua), с другой — составленные при его активном участии цензорские списки были сделаны столь небрежно, что его коллега Гай Плавтий, устыдясь этой недобросовестности, досрочно сложил с себя цензорские полномочия (Liv., IX, 29, 6–7). По настоянию того же Аппия Клавдия род Потициев, в котором сан жреца, отвечающего за жертвоприношения Геркулесу, передавался по наследству, передал проведение данного обряда общественным рабам. За это святотатство, как сообщает Тит Ливий, род Потициев полностью вымер, а самого «инициатора реформ» — Аппия Клавдия — разгневанные боги лишили зрения (Liv., IX, 29, 9–11). Поневоле усомнишься: настолько ли был велик авторитет Аппия Клавдия среди его сограждан?

Что же касается самой речи, то о ней сохранились многочисленные упоминания в античной традиции (Enn., fr. 202, 3 Vahlen; Plut. Pyrrh., 19; App. Samn., 10. 2; Ined. Vat.; Cic. Brut., 61; De senect., 16; Seneca Ep. mor., 114. 13; Tac. Dialog., 18). В нашу задачу не входит установление аутентичности речи Аппия Клавдия в изложении Цицерона и других древних авторов[785]. То, что в их сообщениях имеется рациональное зерно, не подлежит сомнению. Но сыграла ли данная речь решающую роль в отказе римлян от мирных предложений Пирра, как это пытаются представить античные писатели?

Тот пафос, с которым древние непременно излагали речь Аппия Клавдия, передался и многим поколениям современных исследователей. Ярким примером тому может служить речь М. Бюдингера, произнесенная на праздновании юбилея Высшей школы в Цюрихе: «Предостережением и одновременно выразительным символом является почтенная фигура старца (Аппия Клавдия. — С. К.)… когда они (граждане. — С. К.) посла Пирра, лицемерного представителя эллинистического царя, если и не приказали бросить в колодец, как это сделали свободные греки по отношению к персидским послам, то все-таки продемонстрировали истинно римскую доблесть, прогнав с глаз уже колебавшегося сената…»[786].

Не менее живописен и рассказ И. Г. Дройзена: «… теперь он (Аппий Клавдий. — С. К.) одряхлел, ослеп, изнемог и давно уже удалился от общественных дел; но весть о предложении Кинея, о шаткости сенаторов побудила его еще раз поднять свой могучий голос… он словно римский Чатем вошел в благоговейно молчавшее собрание. Мощными карательными словами увлек он колебавшихся, напомнил им о величии их задачи, о гордом сознании долга»[787].

По словам В. Ине, «речь Аппия Клавдия была памятником славному времени, которое вызывало у последующих поколений чувство возвышенности»[788]. При этом В. Ине не ограничился общей морализаторской оценкой речи, но дал и оценку ее исторической достоверности. «Это была первая речь, содержание которой имело неоспоримую ценность. Вероятно, более поздние поколения римлян имели дословный текст речи, и Цицерон говорит о ней как о литературном произведении признанной подлинности. Если в действительности это не так, то все-таки можно поверить, что, по крайней мере, содержание речи и в целом ход мысли оратора были сохранены в семейном архиве Клавдиев точно»[789]. Таким образом, В. Ине хотя и ставил под сомнение полную аутентичность речи, донесенной до нас через «вторые руки», тем не менее не сомневался в общей ее направленности.

И даже Т. Моммзен, которого отличал весьма трезвый и критический взгляд на римскую историографию, занимал в данной связи аналогичную позицию и писал о том, что Аппий Клавдий своей «пламенной речью вдохнул в сердца более юного поколения непоколебимую энергию своей мощной натуры»[790].

В подобном же ключе высказывались и высказываются многие другие исследователи. При этом некоторые из них не только относятся к истории с речью Аппия Клавдия с доверием[791], но и отводят последней решающую роль в срыве переговоров между Пирром и римлянами[792].

Что же побудило Аппия Клавдия, старого и слепого человека, прийти в сенат и произнести речь против предлагаемых эпиротом условий мира, тем самым фактически выступив за продолжение войны?

Т. Франк считал, что Аппий Кладвий «был лидером популяров, империалистической парии в сенате»[793]. Впрочем, указаний на это в источниках нет.

Более подробно подобную точку зрения обосновал А. Пассерини. По его мнению, старая римская аристократия была сторонницей проведения экспансии в южном направлении. Конкретным выражением этого стало строительство знаменитой Аппиевой дороги[794]. Кроме того, А. Пассерини высказал еще одно интересное предположение: Аппий Клавдий должен был более других указывать на выгоды союза с Карфагеном, ибо политику дружбы с финикийцами Рим проводил с древнейших времен, унаследовав ее от этрусков[795].

Сходную мысль высказал и венгерский ученый Е. Ференци: наряду с пафосом, патриотизмом и морализаторством в речи Аппия Клавдия постулируется конкретный политический совет, а именно возобновление существовавшего с давних пор союза с Карфагеном[796].

К. Ломас также полагала, что Аппий Клавдий был «одним из немногих политиков, который отстаивал южное направление внешней политики Рима»[797].

Между тем ряд ученых, отрицая решающую роль выступления Аппия Клавдия в отказе от мирных предложений Пирра, указывал в качестве альтернативы ей на миссию карфагенского флотоводца Магона, приведшую к заключению римско-карфагенского договора[798]. Однако, поскольку миссия Магона состоялась после битвы при Аускуле, во время второго раунда переговоров Пирра с римлянами, от этой версии, на наш взгляд, все же следует отказаться. Думается, ближе всех к разрешению данной проблемы подошел Р. Шуберт. По его словам, «когда сенаторы в конце концов склонились к тому, чтобы дать Кинею отрицательный ответ, они уже твердо решили заключить мир с этрусками»[799]. С суждением Р. Шуберта согласился О. Гамбургер, который, в свою очередь, заметил, что заключение мира с этрусками позволяло римлянам использовать действовавшие против них войска в другом месте, а успехи Т. Корункания в Этрурии облегчили заключение этого мира[800]. Мы полностью разделяем такое мнение: речь Аппия Клавдия могла быть лишь внешним выражением причин отказа римлян от мирных условий Пирра, главная же причина крылась в заключении мира с этрусками и дополнительном наборе в римскую армию, что должно было значительно пополнить военный потенциал Рима. Кроме того, нельзя не учитывать и моральный фактор, на который указал Р. фон Скала: национальная гордость римлян могла также сильно противиться тому, чтобы позволить врагу-победителю диктовать условия мира в то время, когда Рим еще далеко не исчерпал свои ресурсы[801].

В итоге Пирру был дан следующий ответ: союз и дружба с ним будут заключены только тогда, когда он покинет территорию Италии. Пока же царь будет находиться здесь, он будет считаться врагом римского народа и война с ним будет продолжена (Plut. Pyrrh., 19; App. Samn., 10, 2; Eutrop., II, 14; Zon., VIII, 2). Как точно отметил Ж. Каркопино, римляне начали тогда исповедовать нечто подобное «доктрине Монро»[802].

Итак, этот ответ означал срыв переговоров, вину за что можно полностью возложить на римскую сторону. В результате Кинею не оставалось ничего другого, как вернуться в Тарент для обсуждения с Пирром условий римлян.

Место похода Пирра на Рим в переговорном процессе

Что касается этого важного события и определения его места в переговорном процессе, то, как мы уже доказывали в главе, посвященной западной кампании Пирра, поход на Рим состоялся после посольства Фабриция и, соответственно, после первой неудачной миссии Кинея. Именно срыв мирных переговоров, в том числе по вине Аппия Клавдия, привел к эскалации военных действий со стороны эпирского царя и его походу на Рим.

Второе посольство Кинея

Источники сообщают, что вторая миссия Кинея в Рим должна была состояться накануне или скорее всего после битвы при Аускуле. На этот раз инициатива исходила от Пирра. Что же заставило эпирского царя, испытавшего неудачу во время первого раунда переговоров с римлянами, решиться на второй?

В качестве побудительного мотива историческая традиция называет попытку отравления Пирра его собственным врачом и раскрытие этого замысла римскими консулами, одним из которых был Фабриций (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 9–10; Plut. Pyrrh., 21; Gell. N. A., III, 8, 1–8; Zon., VIII, 6), причем Дионисий, Плутарх и Авл Геллий приводят тексты письма консулов Пирру. Он, якобы восхищенный этим благородным поступком римлян, и направил Кинея в Рим для возобновления переговоров.

Но так ли дело обстояло в действительности? Даже если подобный эпизод и имел место, то вряд ли он стал главным мотивом мирных инициатив эпирского царя. Думается, Пирр не мог отправиться на Сицилию, не урегулировав отношения с римлянами. Поэтому Киней и был во второй раз послан в Рим. Направляя туда Кинея, Пирр уже решил принять приглашение сицилийцев и переправиться на остров.

Однако существует еще одна версия, согласно которой второй поездке Кинея в Рим вновь предшествовала миссия Фабриция. Римляне, разбитые при Аускуле, были сломлены. В свою очередь Пирр, с одной стороны обеспокоенный ходом событий в Македонии, с другой — соблазненный открывающимися перспективами на Сицилии, также проявлял склонность к миру. О. Гамбургер считает, что приблизительно в марте 278 г. до н. э. Фабриций направился к Пирру и заключил с ним предварительный мир[803]. Здесь, как мы видим, немецкий историк попытался извлечь рациональное зерно из сомнительного (вследствие путаницы в хронологии) сообщения Юстина о том, что переговоры Фабриция происходили почти одновременно с миссией Магона (Just., XVIII, 2, 1). Вместе с тем оснований для подобного предположения слишком мало. Кроме того, едва ли римляне, которые год назад уже отказались от предложенного Пирром мира, вновь бы отважились на переговоры, даже несмотря на высокий авторитет Фабриция в глазах Пирра. По нашему убеждению, миссия Фабриция к Пирру состоялась один раз и имела место после битвы при Гераклее, хотя, конечно, это отнюдь не исключает того, что какие-то контакты (например, обмен письмами) между Пирром и Фабрицием могли иметь место и позже.

Подробности второй миссии Кинея для нас полностью неизвестны. Вполне вероятно, что как детали, так и сам факт проведения повторных переговоров скрывались римской историографией, стремившейся укрыть истинные причины срыва переговоров, которыми были миссия Магона и заключение римско-карфагенского союза. Все это и предопределило неудачу второго посольства Кинея. Существует мнение, что Пирр тогда повторил предложения, которые были сделаны им во время первой миссии Кинея: дружба с Римом и независимость Тарента[804].

Теперь для полного восстановления цепи рассматриваемых событий остается коснуться последнего из них — миссии Магона в Рим.

Миссия Магона в Рим и заключение римско-карфагенского договора

Сообщение о миссии Магона в Рим присутствует только у Юстина и Валерия Максима (Just., XVIII, 2, 1; Val. Max., III, 7, 10), у других римских историков информации об этом нет. И это вполне понятно: упоминания о всяком союзе или даже о переговорах с карфагенянами, ставшими впоследствии злейшими врагами Рима, должны были быть вычеркнуты из истории. С другой стороны, сведения Юстина вызвали большие сомнения у ряда антиковедов. В результате последние не придавали миссии Магона особого значения, а такие ученые, как Р. Шуберт, Р. фон Скала, Д. Эббот и П. Р. Франке, вообще отказали ей в историчности.

Конец первой главы XVIII книги Юстина завершается битвой при Аускуле. Во второй главе переход к рассказу о миссии Магона осуществляется с помощью наречия «между тем» (interea). Суть рассказа Юстина состоит в том, что карфагенский полководец прибыл к римлянам со 120 кораблями и предложением о союзе. Сенат выразил карфагенянам благодарность, однако от помощи отказался. После этого Магон якобы отправился к Пирру, чтобы разведать его намерения относительно Сицилии. Юстин при этом указывает, что главной целью Карфагена было как можно дольше задержать Пирра в Италии и тем самым отвлечь его от Сицилии, что с точки зрения военно-политической ситуации того времени вполне соответствует действительности (Just., XVIII, 2, 5). По словам М. Жакмо, «Карфаген вышел из своего молчаливого состояния и предстал посредником между враждующими сторонами, но, естественно, подобное посредничество сразу же выдавало его интересы»[805]. Именно в 278 г. до н. э. карфагеняне, блокировавшие Сиракузы, были близки к овладению этим городом, и если бы Пирр пришел на помощь сицилийцам, то положение осаждавших Сиракузы пунийцев резко бы осложнилось.

Между тем далее посредством фразы «пока это происходило» (dum haec aguntur) Юстин переходит к рассказу о миссии Фабриция, последовавшем за ней посольстве Кинея и речи Аппия Клавдия. Не менее удивительной в данной связи является фраза Юстина «почти в то же время» (isdem ferme temporibus), которой он начинает свое сообщение о посольстве римлян в Египет (Just., XVIII, 2, 9), датируемом 274 г. до н. э. Именно поэтому точка зрения Б. Низе, относившего миссию Фабриция и посольство Кинея ко времени битвы при Аускуле и опиравшегося при этом исключительно на данные Юстина, не должна приниматься всерьез[806]. Кроме того, свидетельство Юстина о том, что сенат ответил на предложения Магона презрительным отказом, после чего карфагенянин отправился к Пирру, чтобы узнать о его намерениях, кажется ряду исследователей сомнительным[807]. И еще на одно обстоятельство, кажущееся нам достаточно важным, хотелось бы указать: повествуя о миссии Магона, Юстин должен был по логике вещей завершить пассаж указанием на заключение римско-карфагенского договора. Но вместо этого у него присутствует сообщение о миссии Кинея в Рим с богатыми дарами, которые были римлянами отвергнуты, после чего Юстин повествует о римской доблести и бескорыстии (Just., XVIII, 2, 7–10), а сам пассаж завершается переправой Пирра на Сицилию (Just., XVIII, 2, 11–12). Итак, очевидно, что либо Помпей Трог решил не компрометировать римлян упоминанием о договоре с карфагенянами, либо Юстин умышленно вычеркнул информацию об этом при составлении своей эпитомы.

Все это приводит нас к выводу о том, что из-за путаницы, которую явно допускает Юстин, миссия Магона оказывается неопределенной в пространстве и во времени. Таким образом, сведения Юстина не могут представить нам точных ориентиров для ее датировки[808].

По мнению, утвердившемуся в зарубежной историографии, миссия Магона должна относиться к весне 278 г. до н. э.[809] Пунийскому эмиссару, дипломатические качества которого очень высоко оценивала М. Жакмо[810], удалось заключить в Риме столь нужный Карфагену договор. Его условия были следующими:

1) обе стороны обязывались не заключать мир с Пирром сепаратно, а делать это только вместе;

2) карфагеняне брались обеспечивать своих союзников транспортными кораблями и продовольствием;

3) экипажи карфагенских кораблей не должны были высаживаться на берег против воли римлян[811].

Упоминания об этом договоре мы находим у Тита Ливия (Liv. Per., 13), а полный его текст приводит Полибий (Polyb., III, 25, 3–4).

Почему карфагеняне стремились заключить договор с Римом, вполне понятно: им стали известны планы Пирра относительно Сицилии, и теперь их целью было как можно дольше задержать эпирского царя в Италии, причем они, несомненно, надеялись на его разгром здесь.

Что же стало причиной того, что римляне все-таки решились на заключение этого договора? С точки зрения В. Юдейха, карфагеняне обещали римлянам помощь в завоевании всей Италии[812]. Однако едва ли римская дипломатия рассматривала подобное карфагенское предложение всерьез. На наш взгляд, нужно принять в расчет два фактора. Во-первых, на данный момент угроза, исходящая от Пирра, казалась римлянам гораздо серьезнее той, которая исходила от карфагенян. Во-вторых, этот договор не накладывал на римлян, в отличие от карфагенян, никаких обязательств и носил фактически односторонний характер. Диодор приводит пример практического осуществления условий этого союза: на своих судах карфагеняне переправили в Регий небольшой римский десант из 500 воинов, которые захватили город и сожгли заготовленные Пирром материалы для строительства флота (Diod., XXII, 7, 5).

Находясь в плену информации Юстина, А. Пассерини считал, что было две миссии Магона. Первую он относил к 279 г. до н. э., вторую датировал весной 278 г. до н. э. «Если карфагенские предложения были в первый раз отвергнуты римлянами, то карфагеняне, вернувшись в начале следующего года, наконец увезли с собой столь желанный союзный договор», — отмечал итальянский ученый[813]. Тем самым он, однако, опровергал свое же утверждение о том, «что привязанность к Юстину и пренебрежение другими источниками делает невозможной верную интерпретацию связки этих фактов»[814]. Цель римской историографии в данном случае очевидна: поскольку факт заключения римско-карфагенского договора полностью вычеркнуть из истории представлялось задачей трудноразрешимой, то для этого было выдумано еще одно посольство Магона. Оно должно было представить карфагенян в роли униженных просителей, а римлян — милостиво принявшими в конце концов карфагенские условия. Еще одним доказательством данного тезиса могут служить те различия, которые мы находим в упомянутых пассажах Юстина и Валерия Максима. Если у Юстина Магон прибывает в Рим и ведет переговоры с римлянами, то у Валерия Максима после прибытия Магона в Остию сенат, не вступая с ним в переговоры, предписывает ему немедленно покинуть римскую территорию. Таким образом, эволюция взглядов римской историографии налицо, и цель ее очевидна: показать попавший в тяжелое положение Рим в наилучшем свете.

Думается, что миссия Магона была одна и имела место, видимо, весной 278 г. до н. э., когда карфагенянам уже стали понятны намерения Пирра переправиться на Сицилию. Да и сам факт отправки 120 судов (130, по Валерию Максиму) только для демонстрации своей мощи кажется весьма сомнительным. В этой связи корректным представляется вопрос, который поставил Г. Де Санктис: почему же эти 120 кораблей ничего не сделали для того, чтобы не допустить переправу Пирра на остров и не разбить его на море[815]? Более того, при переправе Пирра на Сицилию этот флот вообще не появился.

Итак, концепции большинства современных исследователей хотя и содержат в себе рациональные зерна, однако не дают полной, точной и логически обоснованной картины дипломатических отношений между Пирром, римлянами и включившимися на последнем этапе в этот процесс карфагенянами.

Вместе тем, по нашему мнению, основными целями миссии Магона было, во-первых, сорвать мирные переговоры Пирра с римлянами и, во-вторых, в свою очередь заключить союз с последними, тем самым задержав царя в Италии. Когда карфагеняне направляли Магона в Рим, они наверняка уже имели надежную информацию о планах Пирра относительно Сицилии. Если Магон даже и посетил Пирра, он должен был еще раз убедиться в реальности замыслов эпирского царя. При этом такие планы могли возникнуть у Пирра только через некоторое время после битвы при Аускуле.

Все вышесказанное позволяет нам с большой долей вероятности утверждать, что миссия Магона достигла лишь одного: сорвала заключение мира между римлянами и Пирром. Задержать же Пирра в Италии и предотвратить его переправу на Сицилию эта миссия оказалась не в состоянии.

Попытаемся теперь представить собственную версию событий, связанных с переговорами между Пирром и римлянами.

После поражения при Гераклее римляне оказались в тяжелом положении. На севере еще продолжалась война с этрусками, вновь подняли голову с трудом покоренные недавно самниты; к ним к тому же присоединились бруттии и луканы. Но более всего римлян пугали перспективы продолжения войны с Пирром — грозным и доселе неизвестным врагом. В этих условиях сенат направил к эпирскому царю миссию во главе с Фабрицием, который должен был, во-первых, разведать возможные условия мира (что было по известным причинам скрыто римскими и проримски настроенными античными историками) и, во-вторых, договориться об обмене пленными. Пирр, который не желал затягивать войну в Италии, откликнулся на призыв римлян и в первый раз направил Кинея в Рим. Однако к тому моменту ситуация для римлян существенно изменилась: этруски были разбиты и целая армия под командованием консула Т. Корункания двинулась на помощь Риму; кроме того, в римскую армию был произведен дополнительный набор, что существенно увеличило ее силы. Именно это (а затем уже речь Аппия Клавдия) убедило римлян отвергнуть условия Пирра. Срыв переговоров по вине сената и привел к походу эпирского царя на Рим.

Второй раунд переговоров начался после битвы при Аускуле, но на этот раз инициатива должна была, как это ни странно, исходить уже от победителя — Пирра. Его стремление скорее покинуть Италию привело к отправке второго посольства Кинея в Рим, так как он не мог переправиться на Сицилию, не урегулировав отношения с Римом и своими союзниками. Однако карфагеняне, зорко следившие за всеми перипетиями взаимоотношений Рима с Пирром, на этот раз опередили эпирского царя, и Магон заключил с Римом союзный договор. Было ли тогда заключено между римлянами и Пирром некое перемирие, остается неизвестным. Таким образом, в дуэли двух дипломатий — эллинистической и римской — последняя одержала победу.

Династические браки как средство дипломатии Пирра

В эпоху эллинизма, еще со времени Александра Великого, широкое распространение получили полигамные династические браки, которые Александр и диадохи начали практиковать по примеру восточных царей[816]. Наиболее ярко это явление можно проследить на примере Деметрия I Полиоркета, имевшего более пяти законных супруг. Подобные браки служили действенным средством эллинистической дипломатии.

Такое средство в своей дипломатической практике использовал и Пирр. Как известно, по соглашению, заключенному между Деметрием Полиоркетом и Птолемеем I в 299 г. до н. э., Пирр был отправлен ко двору египетского царя в качестве заложника. За короткий срок ему удалось завоевать благосклонность супруги Птолемея Береники, благодаря чему эпироту удалось добиться руки ее дочери Антигоны. Брак с Антигоной, по-видимому, был единственным для Пирра браком «по любви», тем не менее он был связан и с политикой: с помощью наемников своего тестя Птолемея Пирру удалось вернуть в Эпире отцовский престол. С другой стороны, и сам Птолемей видел выгоды от этого брака: на данном этапе Пирр мог рассматриваться им как проводник египетского влияния в Балканской Греции.

Правда, брак Пирра и Антигоны оказался недолгим: в 296 г. до н э., родив сына, Антигона умерла. В честь своей тещи и покойной супруги Пирр основал в Эпире два города, назвав их соответственно Береникида и Антигонея. Первенец Пирра получил имя в честь тестя эпирского царя Птолемей.

Что же касается последующих браков Пирра, то они носили чисто прагматический характер и служили средством решения политических вопросов.

Без сомнения, самым важным из них была женитьба Пирра на Ланассе, дочери сицилийского тирана Агафокла и его второй жены Алкии. В качестве приданого Пирр получил важнейший стратегический пункт — остров Керкиру, а также Левкаду. Владея Керкирой, эпирский царь держал в своих руках важнейший плацдарм. Кроме того, в лице Агафокла Пирр приобрел мощного союзника на Западе. Но самое главное заключалось в том, что сначала он, а затем и их с Ланассой сын Александр рассматривались в качестве наследников державы Агафокла в Сицилии.

Однако овладение Керкирой и возможные будущие перспективы относительно Сицилии уже не удовлетворяли политические амбиции Пирра. В этот период достигла апогея его борьба за власть над Македонией, а для достижения подобной цели союза с Агафоклом и ставшего уже чисто эфемерным союза с Лагидами было явно недостаточно. И тогда Пирр решился на следующий шаг: не разрывая брака с Ланассой, он поочередно, примерно с интервалом в один год, женится сначала на Биркенне, дочери иллирийского царя Бардиллия, а потом и на дочери царя пеонов Автолеонта, имя которой неизвестно[817]. После этого случилось то, чего совершенно не ожидал Пирр: не желая делить супружеское ложе с двумя другими женами-варварками, Ланасса покинула Пирра и вернулась на Керкиру. Затем она лично — уникальный случай в политической истории эллинизма — предложила свою руку главному на тот момент противнику своего бывшего мужа — Деметрию Полиоркету, который тотчас принял подобное предложение. Женившись на Ланассе, он, как и ранее Пирр, овладел Керкирой. Можно подозревать, что этот брак был инициирован самим Агафоклом, который отправил к Деметрию своего сына с дипломатической миссией.

Между тем двумя новыми браками Пирр, казалось, открыл для себя хорошие военно-политические перспективы. Во-первых, посредством одного из брачных союзов он добился мира с иллирийцами, непосредственными соседями Эпира, в то же время создав очаг опасности для Деметрия. Во-вторых, связав себя династическим браком с дочерью царя пеонов, Пирр также мог угрожать северным районам Македонии. Таким образом, эти браки четко обнаружили планы Пирра в его борьбе за Македонию. Посредством женитьбы Пирра на Ланассе Эпир был гарантирован от удара в тыл с Керкиры, в свою очередь, с севера Македонии угрожал тесть царя — Автолеонт, а с северо-запада другой его тесть — Бардилий. В результате Македония, где правил Деметрий Полиоркет, была «взята в клещи». Впрочем, эта диспозиция была разрушена уходом Ланассы от Пирра и передачей ею Керкиры в руки Деметрия, главного конкурента эпирота в борьбе за Македонию.

Через некоторое время, получив приглашение от тарентинцев, Пирр начал готовить экспедицию в Италию, осуществить которую без помощи союзников, однако, было невозможно. Юстин — единственный наш источник в данной связи — сообщает об очередном династическом браке Пирра, также заключенном по чисто политическим мотивам. Желая получить финансовую и военную помощь от ставшего царем Македонии Птолемея Керавна и одновременно стремясь оградить Эпир от нападений врагов, Пирр женился на дочери нового македонского правителя, имя которой, к сожалению, неизвестно. Для Птолемея Керавна брак его дочери с Пирром, в свою очередь, представлял немалый интерес: тем самым он мог нейтрализовать опасного претендента на македонский престол, к тому же теперь отправляющегося на Запад. При этом надо сказать, что подобным браком Пирр достиг своих политических целей: с помощью войск своего тестя Птолемея Керавна он смог в течение нескольких лет успешно вести войны в Италии и на Сицилии.

Итак, все пять браков, заключенных Пирром, имели четкие политические цели (хотя к браку с Антигоной это относится в гораздо меньшей степени) и служили действенным средством решения важных политических вопросов дипломатическим путем. Это было одним из средств, с помощью которого небольшое и бедное ресурсами государство на севере Греции смогло выйти из политического небытия и начать играть важную роль на международной арене.