Пирр, царь Эпира (монография)

Легитимация и сакрализация власти Пирра. Создание героической генеалогии

Будучи не только прекрасным полководцем и смелым воином, но и мудрым государственным деятелем, Пирр хорошо понимал значение идеологии. Во-первых, четкая государственная идеология была необходима царю для решения внутриполитических задач. Переход от так называемой «героической басилейи» к монархии эллинистического типа нуждался во внятном обосновании этой трансформации в глазах эпиротов. Во-вторых, осуществление грандиозного похода на Запад требовало как серьезных военных ресурсов, так и панэллинской идеи, которая была бы объединяющим началом для всего греческого мира в его борьбе с западными варварами.

Эллинистические монархии, возникшие на руинах державы Александра Великого, и их цари остро нуждались в соответствующей легитимации и сакрализации. Все это было актуально и для Пирра, который ставил перед собой грандиозные политические задачи. Считая себя вторым Александром, Пирр мечтал о создании великой империи, аналогичной, а возможно, и даже более обширной, чем та, которая была создана его знаменитым предшественником. Такой программе было необходимо соответствующее идеологическое обоснование.

В биографии Пирра Плутарх, рассмотрев царскую генеалогию и указав на знаки расположения судьбы, вознесшей его не без помощи богов на престол, едва он вышел из отроческого возраста, отметил те сверхъестественные и неординарные способности, которыми Пирр был наделен от природы. Это, во-первых, челюсть царя, состоявшая из единой кости с зубами, которые у него якобы не отделялись один от другого; во-вторых, филантропическая деятельность Пирра, проявлявшаяся в способности излечивать больных; в-третьих, чудодейственные качества большого пальца одной из ног, с помощью которого он лечил болезни селезенки и который, как оказалось впоследствии, остался целым после кремации тела Пирра (Plut. Pyrrh., 3). Подавляющее большинство исследователей, так или иначе занимавшихся историей Пирра, относят эту информацию Плутарха к сочинению Проксена, придворного историка эпирота, ответственного за создание героической генеалогии царей Эпира[694].

Истории о тавматургических (чудотворных) способностях Пирра, по всей вероятности, были инспирированы самим царем с единственной целью — подтвердить божественное происхождение и придать святость своей власти, в чем нуждался каждый правитель[695].

Устройство верхней челюсти Пирра интересно не только в плане анатомии, но и как признак священной царственности. Речь идет об идее, которую М. Блок и Д. Ненчи представляли как одно из суеверий, получивших наибольшее распространение в Средние века[696]: правители рассматривались как сверхъестественные существа, непременно несущие на своем теле особые магические знаки (так называемые signum regalitatis). И в случае с Пирром мы находим те же магические знаки, которые служили как для Проксена, так и для Плутарха свидетельством царского величия эпирота.

Таким образом, мы стоим у истоков традиции, основы которой заложил сам Пирр, желая утвердить святость своей особы. Впоследствии по примеру Пирра поступил и царь Вифинии Прусий II, о чем пишет Валерий Максим (Val. Max., I, 8, 12). Нечто сходное можно найти в XVII в. в легенде об иберийском царе Александре, который, подобно Пирру, имел царственные знаки — сросшиеся ребра.

Причина, побудившая Пирра обожествить себя и свою династию, вполне понятна. В этом случае он следовал примеру преемников Александра Великого. Например, основатель дома Селевкидов Селевк I, который вел свой род якобы от Аполлона, имел на бедре изображение якоря, являвшееся своеобразным божественным символом.

Все это, по мнению Пирра, позволяло ему сравнивать себя с выдающимися царями своей эпохи и таким образом поднять на должный уровень собственную династию, поставив ее вровень с другими эллинистическими домами.

Важное значение Проксен отводил тавматургическим способностям Пирра. По его представлению, они были получены от богов и служили обоснованием божественного происхождения царя.

Для установления идентичности божества и царя последний наделялся двумя сверхъестественными прерогативами: способностью прорицать и творить чудеса. Тавматургический выбор Пирра между способностью прорицания (мантикой) и искусством врачевания (ятрикой) объясняется прогрессивным распространением культа Асклепия[697]. Именно ятрика гораздо больше, чем мантика, отвечала в эпоху эллинизма фигуре царя-филантропа. Идея филантропии, носившая в философских школах и учениях скорее умозрительный характер, приобрела важное значение в разрешении человеческих проблем, особенно в лечении болезней. Так, для Пиндара первым филантропом был Хирон, а первым медиком — Асклепий, которого он именует (Pind. Pyth., III, 5). Связь Пирра с Асклепием, врачевателем и филантропом, должна была стать явной и очевидной для всех эпиротов и современников царя. Сообщение о белом петухе, которого Пирр во время лечения больных приносил в жертву Асклепию, говорит о связи ятрических способностей царя с ятрикой других Асклепиадов. В упомянутом пассаже Плутарха мы находим аккуратное описание техники лечения, подобное тому, которое можно найти в текстах из Эпидавра. К тому же указание на чудодейственные свойства правого пальца царя не кажутся случайными, ибо по традиции чудодейственные и целительные свойства ятрики приписывались именно правой стороне тела. Способность излечивать больных разными чудодейственными средствами в то время могла рассматриваться исключительно как божественная прерогатива.

Таким образом, перед нами один из первых случаев (если не первый) легитимации и сакрализации царской власти в Греции не только путем обращения к традициям предков, восходящих к богам, но и путем конкретной демонстрации тавматургических свойств царя, полученных от богов и указывающих на прямую связь с ними.

Сказанное дает нам право утверждать, что пассаж Плутарха о тавматургических способностях Пирра — не простая череда анекдотов, как это пытаются представить некоторые ученые[698]. Здесь присутствует синтез фактов, демонстрирующих то, что Пирр пытался обосновать божественное происхождение своей власти. Несомненно, на это же была направлена и деятельность его историографов, всячески подчеркивавших тавматургические способности Пирра.

Сакрализация власти была непосредственно связана с теми грандиозными политическими задачами, которые ставил перед собой эпирский царь. Выступая в качестве лидера всего эллинистического мира, отстаивая интересы греков на Западе и одновременно пытаясь создать там свою империю, он нуждался в соответствующей идеологии.

Эпир и населяющие его племена появляются в греческой эпической традиции задолго до Пирра и предшествовавших ему царей. Уже в «Илиаде» упоминается — лежащая напротив Итаки территория Акарнании (Hom. Il., II, 635)[699], хотя для Гомера — имя нарицательное, а не собственное и, следовательно, не имевшее политического содержания[700]. В «Одиссее» мы находим рассказ о посещении царем Итаки эпирского племени феспротов и их царя Федона; тут же Одиссей посещает святилище в Додоне, где вопрошает оракул о том, тайно или открыто ему нужно вернуться на родину (Hom. Od., XIV, 313–330).

Вне всякой зависимости с данными территориями говорится о сыне Ахилла и Дейдамии, дочери Ликомеда, царя Скироса, Неоптолеме, который появился под Троей после гибели своего отца и мстил троянцам за его смерть. Это позволяет нам сделать вывод о том, что во времена создания гомеровского эпоса Неоптолем еще не стал рассматриваться прародителем молосского царского рода.

Еще до Пирра молосские цари хорошо осознавали необходимость создания героической генеалогии. В период пребывания в Афинах наследника престола — будущего царя Тарипа знаменитый Эврипид поставил «Андромаху» — пьесу, которая должна была подтвердить героическую родословную молосских царей, источник их гордости[701]. Исходным моментом этой пьесы является прибытие Андромахи, супруги Гелена, со своим сыном Неоптолемом в Эпир. У Эврипида нет речи о мифической Ланассе — только Андромаха является супругой Неоптолема и прародительницей молосских царей (Eurip. Andromach., 1246–1249).

Как же выглядит легендарная генеалогия молосских царей в античной исторической традиции? Для эпирской правящей династии исходным моментом является появление Неoптолема в стране молоссов[702]. Согласно Пиндару, сын Ахилла Неоптолем прибыл в Эпир из Фессалии по морю и в скором времени стал царем у молоссов (Pind. Nem., VII, 37). Пиндару известно только то, что в Эпире жили молоссы. Кроме того, он путает местонахождение различных областей, а в Эпир ему известен только один путь — по морю[703].

По версии Павсания, Пирр, сын Ахилла, родом фессалиец и участник осады и взятия Трои, первым браком был женат на Гермионе, от которой у него не было детей. От второго брака — с Андромахой — у него было три сына: Молосс, Пиел и Пергам. После смерти Пирра на Андромахе женился троянский прорицатель Гелен, от которого у Андромахи родился еще один сын — Кестрин. Средний сын Пирра Пиел и стал родоначальником молосского правящего рода (Paus., I, 11, 1–2).

Плутарх приводит две версии происхождения молосской династии (Plut. Pyrrh., 1). Согласно первой, короткой и, по всей вероятности, им же самим мало принимаемой в расчет, первым царем молоссов был Фаэтонт, который прибыл в Эпир вместе с Пеласгом. Согласно второй, основателем династии Пирридов был сын Ахилла Неоптолем (он же Пирр), который был женат на Ланассе, дочери Клеодема и внучке легендарного героя Гилла.

По версии Юстина, Пирр, сын Ахилла, поселившись в Эпире, похитил в Додоне внучку Геракла Ланассу и женился на ней. От брака с Ланассой у Пирра было восемь детей, один из которых, Пиал, стал родоначальником молосской династии. Сам же Пирр был коварно убит Орестом, сыном Агамемнона, в Дельфах (Just., XVII, 3, 3–8).

Близкую версию, но в значительно сокращенном варианте мы находим у Страбона, который сообщает, что молоссами правил Пирр, сын Неоптолема и внук Ахилла (Strab., VII, 7, 8).

Любопытно, что практически все члены молосской царской династии позднее получили имена, заимствованные из троянского эпоса[704]. Так, сына царя Алкеты звали Неоптолемом, отец Пирра был назван Эакидом, а сестры Пирра получили имена Троя и Деидамия. Это должно было подтвердить притязания молосской династии на героическое прошлое, на ближайшее родство с самыми знаменитыми греческими родами.

Все поздние версии героической генеалогии производят молосский царский род от Ахилла. Как мы увидим в дальнейшем, образ Ахилла играл важнейшую роль в пропагандистской деятельности Пирра. Сын Ахилла Неоптолем постепенно идентифицируется, а затем и заменяется Пирром (Старшим), от которого ведут свой род все молосские цари, в том числе и наш Пирр. В генеалогическом древе молосских царей впервые в качестве жены Пирра-Неоптолема появляется Ланасса (а не Андромаха), от брака с которой якобы и пошел весь царский род вплоть до Пирра.

С чем было связано такое изменение генеалогического древа? Этот процесс исследователи связывают с деятельностью придворного историка Пирра Проксена, который был ответственен не столько за создание, сколько за внесение дополнений в генеалогию молосских царей[705].

Из девяти дошедших до нас фрагментов сочинений Проксена шесть посвящены легендарной истории Эпира (FHG, II, P. 461–463). Последний и самый важный из них приведен в схолиях к «Андромахе» Эврипида (Schol. Andromach., 24 = FHG, III, P. 338). В нем речь идет о том, что легендарный царь Неоптолем, отождествляемый с легендарным Пирром, женился на Ланассе и от их брака родились девять детей.

Однако относительно времени введения Ланассы в генеалогическое древо Пирридов существуют определенные сложности. Интересное наблюдение на этот счет сделал Р. Шуберт: нельзя оставлять без внимания тот факт, что, когда Проксен должен был создавать новую генеалогию молосских царей, реальная Ланасса (дочь Агафокла) уже покинула Пирра и даже успела выйти замуж за Деметрия Полиоркета. Следовательно, по мнению Р. Шуберта, литературное творчество Проксена относилось к периоду после смерти Пирра и было направлено на прославление его сына и наследника Александра II, рожденного Ланассой[706]. Принимая в расчет данную идею Р. Шуберта, Ф. Сандбергер, писавший свою работу без малого через столетие после своего предшественника, указывал, что введение Проксеном Ланассы в генеалогическое древо Пирридов было данью не только Пирру, но и его сыну Александру[707].

Это наблюдение — очень важное и логически достаточно обоснованное. Действительно, какой смысл был вносить решительные изменения в генеалогию Пирридов, если та женщина (т. е. дочь Агафокла Ланасса), из-за которой это делалось, уже не имела к царской семье никакого отношения? Впрочем, это не исключает того, что новая генеалогия могла быть составлена Проксеном еще до ухода Ланассы от Пирра, после чего ее повторное изменение едва ли имело какой-либо смысл.

Источники, упоминающие прародительницу молосского царского дома, можно разделить на две группы: согласно первой (Эврипид и Павсаний), ею была Андромаха; согласно второй (схолии к «Андромахе» Эврипида, Плутарх и Юстин) — Ланасса. Первая версия, должно быть, более древняя, поскольку уже в «Илиаде» Андромаха появляется рядом с Неоптолемом; при этом ту же самую картину мы видим позднее и у Эврипида.

Что касается второй версии, то схолии к «Андромахе» Эврипида — источник неполный и испорченный, а сообщения Плутарха и Юстина — сильно сокращены. Павсаний дает те имена детей, которые имели широкую известность; у Проксена их гораздо больше: в числе детей Андромахи, кроме Пирра и Молосса, упомянуты Эакид и Троя. Эакидом, как известно, звали отца Пирра; имя Троя также связано с реальными представителями молосской династии. Не так ясно звучат имена детей Ланассы: один из сыновей назван Аргос, второй — Дорей, имена других — Эврилох и Пандар.

Таким образом, решительное изменение генеалогии молосского царского дома, которое заключалось во введении в него внучки Геракла Ланассы и ее детей, было связано с творчеством Проксена и имело своей целью прославление второй супруги Пирра — дочери сицилийского тирана Агафокла Ланассы[708]. Предположение У. Хюттнера о том, что Ланасса стала мифической прародительницей молосского царского рода не при Пирре, а гораздо раньше, не имеет никаких оснований[709]. Как точно отметил М. Нильссон, впервые в генеалогию было внесено имя, которое ранее не существовало в мифологии[710]. И это сразу же обнаруживает цели автора подобного изменения: прославить новую царицу, одновременно связав Пирридов с Гераклидами. Поэтому Ланасса и ее потомство были поставлены впереди легендарной Андромахи.

Итак, очевидно, что переработка легендарной истории Эпира и молосской царской династии была непосредственно связана с деятельностью Пирра, который стремился вывести от знаменитых героев не только собственное происхождение, но и происхождение своей супруги.

Внесение Ланассы в генеалогическое древо молосской династии преследовало еще одну цель: установить по этой линии родство с Гераклом. Автор труда «О замечательных мужах», сжато формулируя двойное героическое происхождение молосских царей, указывал: «Пирр, царь эпиротов, по материнской линии происходил от Ахилла, по отцовской — от Геракла» (De vir. illustr., 35, 1). Здесь, как нам представляется, налицо явная ошибка — материнская и отцовская линия перепутаны, что видно из представленной ранее генеалогии молосских царей, где Ланасса является дочерью Гилла и внучкой Геракла.

Вместе с тем образ Геракла играл для Пирра значительную роль. Особенно ярко это проявилось во время похода эпирота на Запад. Наиболее характерным эпизодом в данной связи является история штурма Пирром карфагенской крепости Эрикс в 277 г. до н. э. Старинная легенда гласила, что в древние времена в этой местности Геракл в поединке одолел Эрикса, сына Посейдона, эпонима этой области (Diod., IV, 23, 1–3). Перед штурмом крепости Пирр устроил торжественное угощение и, выставляя себя потомком Геракла, обратил к нему свои мольбы, прося поддержки.

Вдохновленный таким родством и желая не посрамить своего имени перед знаменитым предком, Пирр, героически сражаясь, первым взобрался на городскую стену, лично перебив множество карфагенян (Diod., XXII, 10, 3; Plut. Pyrrh., 22).

Значимость образа Геракла в идеологической пропаганде Пирра подтверждается еще несколькими свидетельствами античной традиции. Пирр, воевавший с римлянами, которые после ряда тяжелых поражений смогли восстановить свои силы, сравнивается в ряде источников с Гераклом, который сражается с Лернейской гидрой (под ней, естественно, подразумевается Рим), у которой снова вырастают отрубленные героем головы. Подобное сравнение древние авторы приписывают либо Кинею (App. Samn., 10, 3; Plut. Pyrrh., 19), либо самому Пирру (Flor., I, 13, 19; Dio Cass., fr. 4, 28; De vir. illust., 35, 7).

На наш взгляд, это высказывание историческое и должно принадлежать Кинею. Возможно, что высокообразованный Киней, принадлежавший к узкому кругу советников царя, решил польстить своему господину: Пирр был подобен Гераклу, борьба которого с гидрой хотя и была продолжительной, но в конечном итоге окончилась его победой[711].

В некоторой связи с этим может находиться и находка в храме в Додоне. Выше мы пытались показать, что в период правления Пирра во всем Эпире развернулось широкое строительство, и это дает основание для предположения, что храм в Додоне мог быть сооружен именно тогда. При раскопках храма был обнаружен остаток метопа, на котором четко видна сцена сражения Геракла с Лернейской гидрой[712]. Мы не имеем свидетельств того, что данный храм был посвящен Гераклу. Более того, из единственной дошедшей до нас сцены, конечно, нельзя сделать вывод о распространенности этого культа в Эпире. К тому же изображения на метопах греческих храмов не всегда имеют отношение к почитаемому божеству. И все же, учитывая вышесказанное, полностью исключить подобную связь мы не можем. Так или иначе, родство с Гераклом, несомненно, должно было быть предметом гордости молосских царей.

Впрочем, ведущую роль как в героической генеалогии молосских царей, так и в идеологической пропаганде Пирра играл образ Ахилла. Согласно Р. Шуберту, молосская правящая династия приняла происхождение от Ахилла после 400 г. до н. э., когда сын царя Алкеты получил имя Неоптолем[713]. На протяжении всего рассказа Плутарха о жизни Пирра Ахилл покровительствует и оберегает его. Так, люди, увозившие маленького Пирра в Иллирию после мятежа эпиротов, оказались на берегу бурной реки, потеряв надежду на спасение, но в этот момент на другом берегу появился человек по имени Ахилл, который чудесным образом спас Пирра (Plut. Pyrrh., 2). Думается, что перед нами очередное измышление Проксена, стремившегося передать связь своего господина с мифическим героем.

Прекрасную возможность извлечь пользу из своего «родства» с Ахиллом Пирр получил тогда, когда был приглашен греками Италии. По этому поводу мы располагаем очень ценным указанием Павсания: «… при этих словах (речь идет о приглашении эпирота тарентинцами. — С. К.) Пирру пришло на ум взять Илион, и он надеялся на подобный благоприятный исход, если он пойдет туда воевать: ведь он, будучи потомком Ахилла, идет походом против выходцев из Трои» (Paus., I, 12, 1–2). По мнению А. Альфельди, здесь источником Павсания служил труд Гиеронима из Кардии, который представил Пирра потомком Ахилла, борющимся против троянской колонии — Рима[714].

Одним из первых отечественных исследователей, кто обратил внимание на важность этого указания Павсания, был Ф. Ф. Соколов[715]. Впоследствии, правда, появились ученые, которые пытались объяснить западную кампанию Пирра исключительно его желанием продолжить войну с потомками троянцев в новых исторических условиях[716].

Таким образом, Пирр нашел ту формулу, которая поставила его поход в масштабную историко-мифологическую взаимосвязь и, без сомнения, оказала стимулирующее влияние на его греческих союзников в Южной Италии[717].

В свое время Ж. Перрэ выдвинул тезис о том, что легенда о троянском происхождении римлян была им в эпоху Пирра якобы незнакома[718]. Однако большинство историков второй половины ХХ в., основываясь на археологических материалах, приходят к выводу, что данные о Трое и Энее имелись уже у этрусков, а затем достигли Рима благодаря Пирру[719]. Эпирский царь должен был быть первым, кто применил троянскую легенду как политический аргумент в борьбе против римлян[720], хотя при этом весьма спорным остается вопрос, воздействовал ли он этой пропагандой на своих римских противников.

Еще на один идеологический аспект западной кампании Пирра указал Ж. Гаже. По мнению ученого, экспедиция Пирра на Запад была инспирирована Додонским оракулом с целью распространения влияния последнего не только на италийских греков, но и на местные народы. Крупные греческие города Италии (например, Тарент) в свое время испытывали влияние Додоны, однако в начале III в. до н. э. это влияние значительно ослабло, а затем эстафету Додоны здесь перехватили Дельфы[721]. Додона руками Пирра предприняла второе проникновение в Италию. Она «возлагала теперь свои надежды на молоссов и акарнанов, учитывая их приверженность греческой цивилизации»[722].

Неудача экспедиции Пирра привела к окончательной утрате влияния Додоны на народы Италии. По мнению Ж. Гаже, несмотря, однако, на провал политики Додонского оракула, Рим в конечном итоге позаимствовал некоторые ритуалы и религиозные обычаи от греков, прежде всего от тарентинцев. «Неоспоримо то, что влияние ритуалов Тарента должно было сказаться и на жителях Мессапии», — делает вывод Ж. Гаже[723].

Но в чем конкретно сказалось это влияние, исследователь умалчивает, и умалчивает потому, что в его распоряжении не имеется ни единого факта. В связи с этим хотелось бы задать вопрос: а испытывал ли сам Пирр какое-то влияние со стороны Додоны, если, как гласит поздняя традиция, накануне своей западной кампании он советовался не с Додонским, а с Дельфийским оракулом? Как бы там ни было, к концепции Ж. Гаже едва ли стоит относиться всерьез: она целиком построена на умозрительных рассуждениях.

Говоря о деятельности Пирра в идеологической сфере, стоит также обратить внимание на тот факт, что не только перед каждым сражением, но и перед принятием какого-либо ответственного решения Пирр устраивал богатые жертвоприношения. Мы солидарны с мнением Г. Бенгтсона, что сам Пирр вряд ли верил в результаты жертв[724], однако на окружающих они должны былы производить надлежащее впечатление.

Немаловажное место в идеологической пропаганде Пирра занимал и образ Александра Великого. Как античные писатели (Plut. Pyrrh., 8; Just., XVIII, 1, 2), так и современные исследователи подметили очевидную схожесть этих двух поистине выдающихся персонажей древней истории. Можно с уверенностью предположить, что если бы один из них по своему происхождению был римлянином, то Плутарх наверняка бы расположил их биографии рядом друг с другом.

Александр служил вдохновляющим примером для диадохов и эпигонов. Ему старались подражать буквально во всем, но лишь немногим грезились походы в неведомые страны и грандиозные сражения. В числе этих подражателей мы находим и Пирра, состоявшего к тому же в родстве со своим знаменитым предшественником: мать Александра Олимпиада, происходившая из молосского царского рода, была двоюродной теткой Пирра, следовательно, Александру Пирр приходился троюродным братом. Ко времени юности Пирра его прославленного родственника уже не было в живых, однако еще были живы те, кто окружал Александра и делил с ним радость побед и все тяготы походной жизни. Среди них особенно выделялся Птолемей Лаг, чьими рассказами мог заслушиваться молодой эпирот, находясь при его дворе в качестве почетного заложника.

Пирр не пытался скрывать своего подражания Александру: это ясно демонстрируют как литературные, так и нумизматические источники. Плутарх, описывая поединок Пирра со стратегом Деметрия Полиоркета Пантавхом, пишет: «О нем (Пирре. — С. К.) говорили и считали, что и внешностью своей, и быстротой движений он напоминает Александра, а видя его силу и натиск в бою, все думали, что перед ними тень Александра или его подобие, и если все остальные цари доказывали свое сходство с Александром лишь пурпурными облачениями, свитой, наклоном головы да высокомерным тоном, то Пирр доказывал это с оружием в руках» (Plut. Pyrrh., 8; пер. С. А. Ошерова).

Плутарх также сообщает о том, что Александр являлся Пирру во снах. Так, в одну из ночей Пирру приснился Александр, обратившийся к нему с ласковой и дружелюбной речью, в которой обещал эпироту немедленную помощь. Приблизившись, Пирр увидел, что тот лежит и не имеет сил, чтобы подняться. Когда Пирр осмелился у него спросить: «Как ты, царь, сможешь мне помочь? Ведь ты болен!» — Александр ему ответил: «Одним своим именем» — и, сев на коня, поехал впереди Пирра. Пирр, ободренный этим сновидением, не теряя времени, двинулся на македонский город Берою и занял его, а вскоре его стратегами были взяты и другие города Македонии (Plut. Pyrrh., 11).

Было ли это на самом деле или данные рассказы являются очередной выдумкой Проксена, как представляется, не столь важно. Главное, что Александр здесь выступает не только своего рода символом, призывая Пирра к активным действиям, но и примером, идеалом, к которому необходимо стремиться. О подражании Пирра Александру свидетельствуют и некоторые нумизматические материалы, которое будут рассмотрены ниже. Связь Пирра с Александром была обозначена также посредством их общего «родства» с Гераклом[725].

Панэллинская идея в политике Пирра

С созданием героической родословной, выводившей род Пирридов от легендарных Ахилла и Геракла, были неразрывно связаны разработка и осуществление Пирром так называемой панэллинской идеи, которая, как оказалось, еще продолжала жить и после смерти своих первых творцов. Тема, связанная с панэллинской идеей в политике Пирра в достаточно обширной литературе, посвященной эпирскому царю, не получила практически никакого освещения. В лучшем случае некоторые историки ограничиваются лишь констатацией факта, что, получив поддержку от эллинистических монархов накануне западной кампании, Пирр «придал ей вид панэллинской направленности»[726]. Причина игнорирования данной проблемы вполне очевидна: на первый взгляд практически полное отсутствие убедительных фактов. Оговоримся сразу: мы далеки от того, чтобы представлять Пирра идеалистом, бескорыстно стремившимся защитить западных греков от натиска «варваров». Панэллинская идея, без сомнения, успешно использовалась им для прикрытия захватнических планов.

В каком виде панэллинская идея представляется нам в общем и целом? По определению Э. Д. Фролова, доктрина панэллинизма представляла собой «убеждение и необходимость покончить с межполисными раздорами, добиться общего мира, объединить Элладу в политическое целое и общими силами эллинов осуществить завоевательный поход против варваров»[727]. Доктрина панэллинизма, оформившаяся в период кризиса полисной системы (IV в. до н. э.), в несколько измененном виде, как мы постараемся показать, продолжала жить и в период раннего эллинизма. Отмеченный Э. Д. Фроловым «внешний фактор» — вмешательство в греческие дела соседних государств — имел место и в начале III в. до н. э., с той лишь существенной разницей, что место некогда могущественной Персидской державы начал занимать набирающий силу Рим. В то же время экспансия Карфагена на Сицилии, которая в свое время была остановлена Дионисием Старшим, после его смерти и начавшихся усобиц возобновилась, оказывая существенное давление на западных греков[728]. Не случайно, что важный импульс к развитию панэллинской идеи был дан именно сицилийцами. Оратор Горгий, уроженец Леонтин, в 392 г. до н. э. призвал греков объединиться в борьбе против варваров.

Таким образом, характерной чертой панэллинской доктрины в начале III в. до н. э. было то, что она изменила свою направленность — теперь угроза эллинизму исходила исключительно с Запада, поэтому в новых условиях она была направлена именно против «западных варваров» — италиков и карфагенян.

Нельзя не указать также и на то обстоятельство, что после смерти Александра Великого геополитическая ситуация претерпела существенные изменения. Распад его державы и начавшаяся борьба между диадохами не могли не привести к заметному ослаблению позиций эллинизма, что не могло не встревожить тех, кого волновали судьбы эллинистического мира.

Естественно, что в новых исторических условиях взять на себя роль защитника греков на западе в силу имеющихся возможностей — сил, средств, в конце концов, авторитета, — мог только один из последователей Александра Македонского. Если ранее миссию защиты греков от варваров взяли на себя македонские цари, то теперь, опять же в силу исторических, а возможно, и географических условий, за ее осуществление взялись правители Эпира.

По всей вероятности, панэллинской идеей молосские цари впервые прониклись благодаря влиянию Филиппа ΙΙ. Брат его жены Олимпиады царь Александр I Молосский, воспитывавшийся при македонском дворе, предпринял первую попытку защиты западных греков от варваров-италиков в 334–331 гг. до н. э.

То, что поход Александра Молосского был предпринят практически одновременно с походом его родственника и тезки Александра Македонского на Восток, навело некоторых исследователей на мысль о том, что оба эти предприятия были спланированы заранее[729]. Интересно, что первым мысль о некой взаимосвязи этих двух предприятий высказал Тит Ливий (Liv., VIII, 3, 7). Необходимо при этом заметить, что экспедиция Александра Молосского была предпринята исключительно силами одного племени молоссов, хотя, по мнению Д. Кросса, в ней приняли участие силы всей симмахии эпиротов[730]. Со стороны Песта Александр вторгся в Луканию и в решающем сражении разбил самнитов (Liv., VIII, 17, 9). Он одержал также ряд значительных побед над бруттиями и луканами, отбил тарентинский город Гераклею и еще ряд других поселений и занял возвышенности около Пандосии, намереваясь совершать оттуда набеги на вражеские земли. Однако беспрестанные дожди разделили его войско на три отряда, два из которых были разбиты внезапным нападением врага. При переходе через реку Ахеронт Александр был убит луканским перебежчиком. В связи с этим античные авторы рассказывают легенду о том, что якобы царю Додонским оракулом было дано предсказание опасаться и держаться подальше от города Пандосии и реки Ахеронта. Город и река с подобными названиями находилась не только в Эпире, но и в Италии, чего, конечно, Александр не знал (Liv., VIII, 24, 1–4; Strab., VI, 5). Данное предание, по-видимому являясь изобретением поздних авторов, не имеет никакой исторической ценности. Останки Александра были кремированы, а прах отправлен его вдове Клеопатре в Эпир (Liv., XVIII, 24, 16–17). Малочисленность отряда Александра свидетельствует прежде всего о том, что его экспедиция была предпринята исключительно силами молоссов при слабой поддержке италийских греков. Однако, как бы то ни было, но угроза городам Великой Греции со стороны италиков на время была устранена.

Центральным моментом, который позволяет всерьез рассуждать о поставленной проблеме — панэллинской политике Пирра, является уже ранее цитированное указание Юстина об обращении Пирра к эллинистическим монархам и оказании ему помощи со стороны Антигона Гоната, Антиоха I и Птолемея Керавна: соответственно флотом, деньгами и войсками (Just., XVII, 2, 13).

В связи с этим возникает один очень важный вопрос: какие аргументы мог использовать Пирр, дабы убедить своих потенциальных — в зависимости от ситуации — противников или союзников в оказании ему столь необходимой помощи.

Сразу же отбросим вариант некоего «силового давления»: заставить оказать помощь всех сразу Пирр не имел ни сил, ни средств. Остается один вариант: Пирр сумел воздействовать на «патриотические чувства» царей, напомнив им о той исторической миссии, которую ранее успешно выполнил Александр Македонский, — защите греков от варваров по всему миру. При этом мы допускаем возможность, на которую указали ранее некоторые исследователи, что, отправляя Пирра на Запад, Антигон Гонат и Птолемей Керавн в ближайшей перспективе избавлялись от серьезного конкурента в борьбе за македонский трон, а в отдаленной перспективе — рассчитывали, что он уже никогда обратно не вернется[731]. Тем не менее они не посмели отказать Пирру, что явно свидетельствует об одном: панэллинская идея продолжала жить, и ее осуществление отныне было связано с деятельностью родственника Александра Великого — эпирского царя Пирра.

Не менее показателен эпизод с повторным обращением Пирра к «царям Азии» после поражения при Беневенте, о котором сообщает только Павсаний (Paus., I, 13, 1). П. Левек в недоумении спрашивал: кто же эти цари[732]? Действительно, к кому был обращен повторный призыв эпирского правителя? Тестя Пирра, Птолемея Керавна, к тому времени уже не было в живых, он пал в борьбе с кельтами. Достоверно можно указать только на Антигона Гоната, которого дальше упоминает и сам Павсаний (Paus., I, 13, 2).

Довольно спорную версию на этот счет выдвинул Н. Хэммонд. По его мнению, обращение Пирра было направлено не только к Птолемею Филадельфу в Египет, но также и к Филетеру в Пергам и Никомеду I в Вифинию[733]. О. Ю. Климов, исследовавший внешнюю политику Филетера, справедливо отмечал, что последний уже в первые годы своего правления был «фактически суверенным правителем, самостоятельно заключал договоры, оказывал военную помощь, выделял деньги, освобождал от налогов»[734], но, как следует из представленного в его монографии материала, вся внешнеполитическая деятельность первого правителя Пергама была ограничена исключительно соседними с ним регионами. Версия Хэммонда сомнительна и не подтверждается никакими аргументами.

Однако на этот раз Пирра ждал отказ и последовавшее за ним горькое разочарование. Что же произошло, что изменилось за то время, когда Пирр находился на Западе? Наш главный вывод на сей счет таков: когда Пирр только отправлялся вести войну на Запад, эллинистические монархии еще только находились на стадии становления, самоутверждения и легитимации, поэтому их помощь Пирру зависела от стабильности их взаимоотношений между собой. Когда же власть в них окончательно стабилизировалась, как и стабилизировались межгосударственные отношения между ними, ни Пирр, ни панэллинская идея уже более никого не интересовали. С уходом Пирра и сицилийские, и италийские греки были предоставлены сами себе, то есть фактически отданы на заклание римлян и карфагенян.

Говоря о панэллинской идее в политике Пирра, хотелось бы указать еще на одно интересное обстоятельство; речь идет о посещении Пирром Афин, рассказ о котором сохранился только у Плутарха (Plut. Pyrrh. 12)[735]. Пирр прибыл в Аттику для того, чтобы помочь афинянам в борьбе против Деметрия Полиоркета. Плутарх указывает, что Пирр явился в Афины, «чтобы оказать помощь грекам» (… — Plut. Pyrrh. 12). Пирр осмотрел акрополь, принес жертву богине Афине — тоже достаточно символичный жест, после чего, сойдя вниз, объявил народу, что доволен его расположением и верностью. Выражение «объявил народу» ( — Plut. Pyrrh. 12), скорее всего, указывает на то, что Пирр был удостоен чести выступить перед народным собранием афинян, а это должно свидетельствовать о том, что между Пирром и афинянами были установлены дружественные отношения. К сожалению, проверить их на практике не довелось, ибо в дальнейшем пути Пирра и афинян практически никогда не пересекались.

Таким образом, посещение Пирром Афин имело символическое значение. Царь должен был завоевать авторитет, заручиться своего рода моральной поддержкой великого культурного центра Эллады. Это должно было придать панэллинской политике Пирра особый характер. В глазах всех греков он должен был являть собой не царька захудалого и малоизвестного Эпира, а продолжателя великого дела Александра Македонского, поддержанного всем цивилизованным миром эллинов.

Монеты как средство идеологической пропаганды Пирра

В связи с изучением истории Пирра мы встречаемся с таким средством идеологической пропаганды, как монеты. Монеты, использованные нами в качестве объекта исследования, были отчеканены Пирром во время его пребывания в Южной Италии и Сицилии в 70-е гг. III в. до н. э.

Так, на аверсе одного из типов дидрахм, согласно широко распространенному мнению, изображена голова Ахилла, на реверсе же показана его мать Фетида[736]. Как представляется, это подтверждает данные Проксена, Плутарха и Павсания: при помощи монетной чеканки Пирр пропагандировал в Италии идею продолжения войны ахейцев против троянцев. Однако данное предположение, хотя и очень заманчиво, но не столь незыблемо, чтобы принять его безоговорочно.

Действительно ли на представленной монете изображен Ахилл? На одной стороне рассматриваемой нами дидрахмы показана повернутая влево голова молодого человека в шлеме. На шлеме изображена птица, предположительно гриф, на краю монеты имеется буква A. Обратная сторона монеты несет изображение женщины в длинной одежде с покрывалом, которая сидит на гиппокампе — морское чудовище с телом коня и рыбьим хвостом). В правой руке женщина держит щит, на котором можно различить изображение лица. Сверху и снизу — над и под изображением — имеется легенда — , что не оставляет никаких сомнений относительно принадлежности монеты к эмиссиям Пирра.

Предположение, что на аверсе монеты изображен Ахилл, основано на интерпретации сюжета реверса. Сидящая на гиппокампе женщина — Фетида, мать Ахилла, а щит, который она держит, согласно мифологии, был изготовлен Гефестом для Ахилла. Таким образом, если на реверсе изображена Фетида, то логично предположить, что на аверсе показан ее сын Ахилл.

Однако представленная концепция имеет два уязвимых места. Во-первых, утверждение, что на реверсе изображена Фетида, всего лишь предположение (хотя, на наш взгляд, достаточно убедительное). Во-вторых, идентификация молодого человека на аверсе с Ахиллом базируется на столь же недоказуемом предположении о том, что аверс и реверс монеты должны иметь взаимосвязь.

Довольно остроумную интерпретацию изображения головы молодого человека на монете предложил немецкий ученый С. Люке[737]. По его мнению, лицо этого человека имеет сходство с изображением Геракла-Ахилла на монетах Александра Македонского[738]. Действительно, при внимательном рассмотрении оба изображения поражают удивительным сходством.

Кроме того, необходимо привести еще один аргумент: попытка сравнения «Ахилла» на монете Пирра с иными изображениями героя на других монетах ничего не дает. И даже две монеты, относящиеся ко времени императора Адриана и точно идентифицируемые с помощью легенды, обнаруживают, что изображенный на них Ахилл хотя и всегда имеет шлем, но никоим образом не походит на «Ахилла» с монет Пирра.

Представленная Люке тетрадрахма, относящаяся ко времени Александра Македонского и отчеканенная, по-видимому, в Александрии, прямо указывает на соответствие с «Ахиллом» на монетах Пирра (формой носа, рта и глаз изображенного молодого человека)[739].

Можно ли на основании этого полагать, что на монетах Пирра присутствовал портрет Александра Великого? Опять же, утверждать это с полным правом мы не можем, хотя для подобного предположения имеются все основания.

Как уже утверждалось выше, для Пирра Александр Македонский — это своего рода идеал полководца и государственного деятеля, к которому надо стремиться и во всем ему подражать. Для Пирра Александр — образ великого предшественника, зовущего вперед, подающего пример и служащего своего рода знаменем в борьбе за свободу греков. Эти доводы, конечно, не могут служить стопроцентным доказательством того, что на монетах Пирра находилось изображение Александра. Однако приведенные аргументы позволяют предположить, что изображение Александра точно так же, как и изображение Ахилла на монетах, вполне могло соответствовать тем пропагандистским идеям, которые ставил перед собой Пирр, отправляясь в неизвестную страну сражаться с опять же неизвестным ему доселе варварским народом.

Но если на монетах Пирра изображен не Ахилл, а Александр, то можно ли в качестве изображенной на другой стороне монеты Нереиды считать именно Фетиду, мать Ахилла? Ответ, как нам кажется, может быть утвердительным. Ахилл, изображенный с лицом Александра Македонского (получающим щит Гефеста от своей матери — Фетиды), или сам Пирр в образе Александра, связанный с морским божеством, — все это могут быть две стороны одной медали. Возможно, что монеты Пирра отражают два аспекта царской пропаганды: первый — привязка к Александру как к борцу с враждебным варварским миром под знаменем панэллинизма и создателю великой греческой империи; второй — привязка к Ахиллу, продолжателем дела которого — борьбе с троянцами уже на италийской земле — являлся эпирский царь.

***

Подводя некоторые итоги рассмотрению идеологической политики Пирра, необходимо указать на ту продуманность и четкую направленность, которая была ей свойственна. Царь доселе мало кому известного за пределами Греции Эпира стал и новым Ахиллом, продолжившим в новых условиях борьбу с потомками троянцев, и носителем, опять же, в новых условиях, панэллинской идеи, которую до него успешно осуществлял Александр Великий. При этом Пирр, если так можно выразиться, успешно применял идеологическую пропаганду и для «внутреннего пользования» — он наделил себя божественными символами и сверхъестественными способностями, что поставило его в один ряд с легендарными героями мифов. Даже прозвище Орел, которое получил Пирр от своих соотечественников, весьма символично: орел — это птица, которая была связана с верховным богом эллинов Зевсом. Все это, в конечном итоге, создавало Пирру достойный имидж как внутри Эпира, так и за его пределами.