Пирр, царь Эпира (монография)

Первая кампания в Италии

В жизни и деятельности Пирра его западная кампания занимает поистине выдающееся место. По словам Д. Эббота, автора одной из биографий Пирра, именно экспедиция на Запад «принесла ему великую славу»[276]. Еще более четко на этот счет высказался нидерландский историк А. Б. Недерлоф: едва ли бы стоило трудов заниматься жизнью Пирра, если бы в ней отсутствовал его западный поход[277]. Не случайно такие серьезные и авторитетные исследователи истории Пирра, как Г. Герцберг, Р. фон Скала, О. Гамбургер и др., ограничили свои монографии исключительно западной кампанией эпирского царя.

Вместе с тем, как справедливо заметил Д. Ненчи, образ Пирра долгое время рассматривался без какой-либо попытки пролить свет на его проекты, из которых можно было бы определить цели и задачи политики эпирского царя[278]. И действительно, вопрос о планах Пирра накануне его западной кампании имеет принципиальное значение, поскольку позволяет понять и объяснить всю логику последующих действий царя.

Античная историческая традиция (за небольшим исключением) изображает Пирра в качестве ненасытного кровавого завоевателя, одержимого исключительно идеей войн и сражений. Такой стереотип не мог не отразиться на современной историографии. Многие ученые приписывают Пирру стремление захватить Италию и Сицилию и основать «западно-греческую империю», основу которой составили бы Греция, Македония и Эпир. Особенно широкое распространение подобный взгляд получил в работах итальянских историков Г. Де Санктиса и М. Жакмо[279].

На чем же основаны подобные утверждения? Для доказательства этого исследователи обычно ссылаются на приведенную у Плутарха беседу Пирра с Кинеем, в которой царь описал свои поистине грандиозные планы относительно завоевания Италии, Сицилии, Северной Африки и Греции (Plut. Pyrrh., 14).

Каково же происхождение и историчность данного пассажа Плутарха? В его основе, как представляется, лежит труд Дионисия Галикарнасского, который был весьма склонен к изобретению подобных риторических построений (которых, кстати, мы встречаем у него множество). Плутарх активно использовал «Римские древности» Дионисия в качестве одного из источников при написании биографии Пирра[280].

Некоторые ученые пытались найти в сообщении о беседе Пирра и Кинея рациональное зерно, относя его происхождение к авторитетному Проксену, придворному историку Пирра[281]. Другие исследователи полностью отрицают достоверность этого сообщения, но и те, и другие сходятся в одном: в таком виде, в каком беседа царя и Кинея изображена у Плутарха, она ни в коей мере не может служить источником для определения планов Пирра. Нарисованный Плутархом план Пирра — завоевать Италию, затем Сицилию, после переправиться в Северную Африку и захватить Карфаген, затем уже вернуться на Балканы и покорить Грецию и Македонию, — как верно отметил А. Б. Недерлоф, больше похож на воздушный замок, который такой достаточно реалистичный полководец и политик, как Пирр, строить никак не мог[282].

Как же обстояло (или могло обстоять) дело в реальности? Несмотря на то что до своей экспедиции в Италию Пирр уже имел некоторые контакты с тарентинцами, их приглашение застало царя врасплох. Источники сообщают, что Пирр не сразу принял приглашение жителей Тарента, которые, однако, проявили исключительную настойчивость, направив к нему второе посольство, о чем недвусмысленно свидетельствует фраза Юстина: cum iterata Tarentinorum legatione… (Just., XVIII, 1, 1).

Что побудило эпирского царя сделать подобную паузу? Во-первых, к тому времени еще не завершилась борьба за македонский престол, и Пирр не мог отправляться в далекое и опасное мероприятие, не решив всех региональных проблем и не будучи уверенным в безопасности своего царства. Во-вторых, зная о печальной судьбе своего родственника Александра Молосского, он взвешивал все «за» и «против», не бросаясь очертя голову в столь опасное мероприятие. То, что Пирр понимал всю рискованность данного предприятия, видно из того, что его экспедиции на Запад предшествовала длительная и тщательная подготовка. К тому же Пирру было ясно, что своих сил и средств для этого у него явно недостаточно.

Каковы же были планы Пирра относительно Италии? Согласно Д. Ненчи, наши источники умышленно обходят стороной подобный вопрос, приписывая Пирру фантастические планы и проекты[283].

Как представляется, разгадка может скрываться в одной, кажущейся на первый взгляд непонятной, фразе Зонары: … (Zon., VII, 2). Речь, на наш взгляд, здесь идет о том, что Пирр и тарентинцы договорились, что царь не останется в Италии дольше, чем это будет необходимо, причем это условие было вставлено в договор по настоянию самого Пирра.

Подобная трактовка, естественно, не вписывалась в те построения, которые создали некоторые историки относительно планов Пирра, поэтому предпринимались попытки, подчас достаточно неуклюжие, по-иному объяснить данный пассаж Зонары. И. Г. Дройзен, а вслед за ним и О. Гамбургер полагали, что оговорка была включена в договор с Пирром для успокоения тарентинцев, которые могли опасаться за свою независимость[284]. Б. Г. Низе включил данное сообщение Зонары в свой рассказ, но при этом оговорился, что оно малодостоверно[285]. Р. фон Скала также считал, что инициатором появления данного условия в договоре с тарентинцами был Пирр, однако сделано это было якобы для успокоения эпиротов на случай долгого отсутствия царя[286].

Ближе всех, по нашему мнению, к решению данного вопроса подошел Р. Шуберт, который отметил, что это условие было вставлено в договор по настоянию Пирра и исходил он при этом только из своих собственных планов[287].

По нашему убеждению, захват Италии, а уж тем более полный разгром Рима не входили в планы Пирра. Поэтому он ни в коей мере не хотел связывать себя обязательствами перед тарентинцами, что лишний раз свидетельствует о политической мудрости и дальновидности эпирского царя. Его планы на начальном этапе были достаточно ограничены: помочь италийским грекам, и прежде всего тарентинцам, остановить экспансию Рима на юг и четко очертить сферу его влияния. Это и объясняет весь ход военных и дипломатических действий царя в Италии.

При близком знакомстве с источниками не оставляет мысль, что на поступках Пирра лежит отпечаток какой-то неуверенности. Античная историческая традиция объясняет это страхом, который Пирр якобы испытывал перед римлянами. Думается, что дело было совершенно в ином. Долгая задержка в Италии не входила в планы Пирра. Как покажут дальнейшие события, он все глубже увязал в италийских делах. Разбив врага в двух сражениях, он так и не добился своей первоначальной цели — гарантировать безопасность и автономию греков Южной Италии. Все действия Пирра были направлены на то, чтобы принудить римлян заключить выгодный для греков мир. Едва ли в этом случае можно согласиться с мнением итальянской исследовательницы М. Жакмо о том, что мир не отвечал интересам Пирра, а только состояние войны давало ему право верховного командования на территории Италии[288]. Как будет видно в дальнейшем, Пирр предпринимал не только военные, но и дипломатические усилия для завершения кампании в Италии и реализации своих дальнейших планов.

Первым наиболее очевидным свидетельством этого была попытка арбитража, которую предложил царь в споре между Римом и Тарентом. Идея арбитража, достаточно распространенная в эллинистическом мире, почти не была известна в Риме[289]. До этого лишь один раз римлянам довелось столкнуться с ней, когда в 320 г. до н. э. Тарент предложил себя в качестве арбитра в споре между Римом и самнитами (Liv., IX, 14, 1–16)[290]. Но и в первом, и во втором случае Рим безапелляционно отверг эти предложения.

После Гераклеи и после Аускула между Пирром и римлянами проходили переговоры (причем их инициатива попеременно исходила то от одной, то от другой стороны), которые, правда, не привели к заключению мира и устойчивому политическому равновесию сил в Италии. При более внимательном взгляде на отношения Пирра с римлянами создается впечатление, что Италия рассматривалась царем в качестве некой временной остановки, которую он и в первый, и во второй раз спешил покинуть для более важных дел.

Совершенно иначе обстояло дело с Сицилией. В соответствии с эллинистической практикой Пирр имел все законные основания на обладание островом. Во-первых, Пирр являлся хотя и бывшим, но все-таки зятем покойного к тому времени сиракузского тирана Агафокла. Во-вторых (что более важно), его сын от дочери Агафокла Ланассы Александр мог рассматриваться как законный наследник своего деда. Здесь Пирр был очень близок к своей цели, и лишь некоторые ошибки, на которых мы остановимся далее подробно, привели к крушению его планов относительно Сицилии.

В ряде зарубежных и отечественных исследований Пирр изображается человеком, подверженным сиюминутным импульсам и настроениям, от перемены которых резко менялись его планы. Так, по словам Ф. Уолбанка, «широкие планы Пирра могут быть разгаданы, только принимая в расчет его непостоянный и переменчивый характер, не поддающийся разумному анализу ни частично, ни полностью»[291]. В свою очередь Г. Скаллард отмечал, что «его (Пирра. — С. К.) точные цели не поддаются анализу»[292].

В литературе, посвященной жизни и деятельности царя Пирра, можно встретить и другие мотивы, которые ученые называют, чтобы объяснить причины похода эпирского царя на Запад. Например, как пишет Д. Эббот, «Эпир было дискредитирован поражением его дяди Александра, и Пирр якобы загорелся честолюбивым желанием показать, что добьется побед и триумфа там, где другие потерпели неудачу»[293]. Но все эти называемые учеными мотивы не выдерживают серьезной критики, что мы и попытаемся доказать в ходе нашего исследования. Более обстоятельный анализ действий Пирра позволяет заключить, что он достаточно хорошо представлял ситуацию в эллинистическом мире и кажущаяся «бесплановость» его действий зависела от двух факторов: 1) наличия на данный момент необходимых сил и средств; 2) то и дело изменяющейся обстановки. Отправляясь на Запад под лозунгом панэллинизма (который до того использовал и Александр Великий), Пирр пытался отстоять дело независимости западных греков в борьбе против римлян и карфагенян.

Битва при Гераклее и поход Пирра на Рим

Битва при Гераклее 280 г. до н. э. была не только первым «знакомством» греков и римлян на поле боя: в широком смысле это было столкновение двух военных организаций — эллинистической, где активно использовались наемники, и римской, находившейся еще на стадии становления, в основе которой лежало гражданское ополчение.

Имеющаяся в нашем распоряжении античная традиция позволяет в общем виде представить ход самого сражения (Plut. Pyrrh., 16–17; Zon., VIII, 3, 6–12; Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 12; Liv. Per., 13; Eutrop., II, 11; Just., XVIII, 1, 4; Flor., I, 13, 7–8; Oros., IV, 1, 8).

Известие о прибытии Пирра в Италию на помощь тарентинцам вызвало немалую тревогу в Риме. Консул Публий Валерий Левин со своими легионами форсированным маршем двинулся на юг. Другой консул, Т. Корунканий, находился в это время со своей армией в Этрурии, а в Самнии с частью войск располагался консул прошлого года Эмилий Барбула. В Риме также оставался необходимый резерв (Zon., VIII, 3, 3). Левин, опустошив земли луканов, занял там все опорные пункты (Ibid.: … ) и тем самым воспрепятствовал их переходу на сторону врага. Пирр, получив известия о выдвижении противника и не дожидаясь подхода союзников, двинулся навстречу римлянам.

Весьма запутанным является вопрос о соотношении сил в битве при Гераклее. Источники в данном случае не дают четкого и ясного ответа, но путем некоторых логических рассуждений можно приблизиться к решению этого вопроса.

Армия пирра

Исходным пунктом для наших предположений может служить информация Плутарха о том, что Пирр прибыл в Тарент, имея 20 тыс. пехотинцев, 3 тыс. всадников, 2 тыс. лучников, 500 пращников и 20 слонов (Plut. Pyrrh., 15). Кроме того, как известно, ранее в Тарент были направлены 3 тыс. воинов во главе с Милоном. Узнав о продвижении Левина по направлению к Таренту, Пирр, не дожидаясь подхода союзников и имея, кроме своих солдат, лишь отряды тарентинцев, выступил навстречу врагу. При этом он должен был оставить в Таренте сильный гарнизон, приблизительно равный тому, который там находился прежде, — ок. 3 тыс. воинов. Ополчение тарентинцев едва ли могло составлять более 5 тыс. чел. Отсюда мы и можем получить приблизительную численность армии Пирра при Гераклее. Р. фон Скала полагал, что она насчитывала 35 тыс. чел[294]., А. Санти — 30–32 тыс.[295], а О. Гамбургер — 30 тыс.[296]

Армия Левина

Относительно численности римской армии мы располагаем только косвенными данными. Ключевым в нашем рассуждении будет указание Юстина на то, что армия Пирра по численности уступала римской (Just., XVΙΙΙ, 1, 5).

По мнению Т. Моммзена, римская армия, состоявшая из четырех легионов, вместе с контингентами союзников должна была насчитывать не менее 50 тыс. чел[297]. У Орозия имеется информация о том, что к этому моменту римляне располагали восемью легионами (Oros., IV, 3, 4). Это указание за основу в своих рассуждениях приняли Б. Г. Нибур и Р. Шуберт[298]. Что касается одного легиона, то он, как свидетельствует Тит Ливий, находился в Регии (Liv. Epit., 15). Если все остальное войско было разделено на равные части, то, по логике, Левин должен был располагать двумя легионами с контингентами союзников.

Но если принять во внимание упомянутое указание Юстина о том, что силы римлян превосходили численно войско Пирра, то двух легионов будет явно недостаточно. И. Г. Дройзен, пытаясь найти выход из подобного несоответствия, предполагал, что на помощь Левину подошел легион из Регия[299]. Подобное предположение разделял и О. Гамбургер, который, однако, отвергал пассаж Орозия о восьми легионах римлян. По его мнению, в целом римское войско должно было быть гораздо сильнее[300].

На наш взгляд, если римляне и превосходили численно войско Пирра, то это превосходство, конечно же, было не двукратным. Соотношение сил могло быть таковым: 20–25 тыс. эпиротов с тарентинцами против 30–35 тыс. римлян с союзниками. Потери с обеих сторон, о которых речь пойдет ниже, как нельзя лучше согласуются с указанными цифрами.

Каковы же были стратегические планы противников? На основании сведений античной исторической традиции ряд историков сделал вывод о том, что Пирр, укрепившись у Гераклеи, не спешил вступать в бой, ожидая подхода союзников[301]. Он расположился на противоположном от римлян берегу речушки Сирис, пытаясь воспрепятствовать переправе через нее врагов.

Однако с подобной точкой зрения категорически не был согласен Г. Дельбрюк: во-первых, Пирр, как хороший полководец, знал, что маленькая речушка Сирис не способна быть серьезной преградой для противника; во-вторых, если эпирот ожидал союзников, то в равной мере на это должны были рассчитывать и римляне, которые смогли собрать далеко не все свои силы[302].

Стратегический план Пирра нельзя не признать удачным: преградив римлянам путь на Тарент, он занял удобную равнину, подходившую для эллинистической тактики сражения — использования фаланги и, возможно, слонов[303].

Стратегический план Левина, согласно К. Кинкэйду, также стоит назвать здравым: удерживая луканов от восстания против Рима, он, стремительно двигаясь вперед, расположился лагерем на противоположном Пирру берегу Сириса[304].

Не вдаваясь в детали, сообщаемые античной традицией о битве при Гераклее, попытаемся в общих чертах воспроизвести ход самого сражения. Несвойственные Пирру медлительность и осторожность, проявившиеся в его нежелании первым переходить реку, на наш взгляд, объясняются двумя причинами. Во-первых, встретившись впервые с римлянами на поле боя, опытный полководец, которым являлся Пирр, не мог перед вступлением в сражение хотя бы чисто визуально не изучить своего противника. Известная беседа Пирра с его соратником Мегаклом, которую приводит Плутарх, без всякого сомнения, содержит историческое ядро. Сам Пирр верхом отправился к реке на разведку, чтобы осмотреть охрану, расположение и устройство римского лагеря. Осмотр вызвал удивление царя: для него, как для опытного полководца, стало ясно, что перед ним отнюдь не неорганизованная орда варваров, коими для него являлись, например, иллирийцы. «Порядок в войсках у этих варваров совсем не варварский, а каковы они в деле — посмотрим», — заявил Пирр Мегаклу (Plut. Pyrrh., 16). Во-вторых, в схватке с неведомым и хорошо организованным противником, к тому же имевшим численный перевес, гораздо целесообразнее для эпирота было удерживать позицию на своем берегу, имея возможность нанести существенный урон врагу в случае попытки лобового форсирования реки.

Общий ход сражения при Гераклее представляется нам следующим. Стремясь не допустить беспрепятственной переправы римлян через Сирис, Пирр выставил на берегах реки стражу. Левин, который стремился скорее вступить в бой, приказал пехоте начать переход через известные им броды, тогда как конница начала переправляться сразу в нескольких местах. Сторожевые отряды Пирра по причине своей малочисленности оказались не в состоянии помешать плану римлян и, опасаясь окружения, были вынуждены отступить. Получив об этом известие, эпирский царь предпринял попытку с помощью конной атаки сбросить римлян в реку. С отрядом в 3 тыс. всадников он лично устремился к реке, одновременно приказав пехоте встать в боевой порядок, из чего можно заключить, что он не очень-то верил в успех конной атаки. И хотя застать врасплох римлян не удалось — они уже успели переправиться и построиться, — царь, однако, с ходу атаковал двигавшуюся вперед римскую конницу. Сам Пирр в этом сражении проявлял чудеса личной храбрости, едва не лишившись жизни, когда он был атакован италийцем-френтаном по имени Оплак, и не подоспей вовремя македонянин Леоннат, поразивший врага копьем, не известно, удалось бы царю сохранить свою жизнь.

Не выдержав римского натиска, конница Пирра начала отступать. Комбинируя по ходу боя действия различных родов войск, Пирр на втором этапе ввел в сражение пехоту. По плану Пирра, именно удар гоплитов, которых повел в бой сам царь, должен был решить исход битвы.

Здесь хотелось бы обратить внимание на один вопрос. Исходя из указания Плутарха о том, что Пирр выстроил свои войска в фалангу (Plut. Pyrrh., 17: … ), некоторые историки (например, Г. Герцберг) сделали вывод о том, что битва при Гераклее была сражением между греческой фалангой и римскими манипулами, а в широком смысле — столкновением двух различных военных систем[305]. Так ли это? Как кажется, за основу рассуждений по данному вопросу можно положить то классическое описание тактики македонской фаланги, которое оставил Полибий в связи с рассказом о поражении македонян в битве при Киноскефалах (Polyb., XVIII, 24–26). Тут перед нами возникает образ тяжелой, громоздкой, двигающейся только вперед и только по ровной местности фаланги.

Наблюдаем ли мы подобное в битве при Гераклее? В данной связи приведем мнение, которое в свое время высказал Г. Мэлден. Отталкиваясь от указания Плутарха о том, что две армии отбрасывали друг друга поочередно семь раз, он сделал вполне обоснованный вывод: «То, что легионы могли отбросить целую фалангу, невероятно, то, что разбитая фаланга могла возвратиться, невозможно»[306]. Вполне приемлемым для нас является и дальнейший ход рассуждений Г. Мэлдена. Он считает, что причина военного превосходства армий Филиппа II и Александра Великого заключалась в комбинировании действий разных родов войск, особенно пельтастов, хорошо вооруженных и обученных сражаться вместе с фалангой. Армии диадохов и эпигонов сочетали все известные в то время рода войск — пехоту, кавалерию, метательные орудия, слонов и т. д.

Что же касается римского войска, то часть легионеров в нем была вооружена тяжелыми копьями по образцу греческих, хотя и не такими длинными, как сариссы македонян (Polyb., VI, 23). Боевые традиции римлян и их союзников-италийцев, основанные на сражении мечами, были хорошо известны грекам[307].

Кроме того, выскажем предположение, которое нам представляется очень важным. Плутарх, повествуя в упомянутом пассаже о построении греков в фалангу, скорее всего имел в виду боевой порядок пехоты, но никак не фалангу македонского типа. По мнению же ряда ученых, римская и греческая военные организации к рассматриваемому периоду вообще имели много общего: основу составляла тяжеловооруженная пехота, усиленная контингентами союзников[308]. Следовательно, представленные аргументы ни в коей мере не подтверждают соображений Г. Герцберга и следующих за ним авторов.

Теперь хотелось бы остановиться на одном событии, имевшем место на поле боя и вызвавшем неоднозначные суждения среди историков. Речь идет об известном эпизоде, когда Пирр, не желая привлекать к себе излишнего внимания врагов, поменялся одеждой и доспехами со своим другом и соратником Мегаклом, что в конечном итоге привело к тому, что на мнимого Пирра была устроена целая охота, завершившаяся гибелью Мегакла от руки некоего римлянина по имени Дексий (Plut. Pyrrh., 17).

Уже в ХVΙ в. французский философ М. Монтень порицал Пирра за этот поступок, во-первых, потому, что он, спасая свою жизнь, обрек на гибель своего друга, а во-вторых, потому, что известие о мнимой гибели Пирра привело его войско к упадку боевого духа, тогда как солдаты в бою должны обязательно видеть своего полководца[309].

По мнению Р. Шуберта, в основе эпизода с переодеванием лежит рассказ историка Дурида[310]. Главным аргументом в пользу этого суждения является то, что из 83 сохранившихся фрагментов сочинения Дурида 10 посвящены переодеванию какой-то личности. Следует, впрочем, отметить, что это не более чем предположение. Следов труда Дурида в сохранившихся сочинениях по истории Пирра мы не находим. Согласно О. Гамбургеру, в основе истории с Мегаклом лежит римский источник, подтверждением чему служит сохранившееся имя его убийцы — некий Дексий[311].

Как кажется, Пирр, обмениваясь одеждой и доспехами с Мегаклом (если этот эпизод вообще не выдумка анналистов), не думал о спасении своей жизни. Его личная храбрость в бою не подлежит никакому сомнению. Просто гораздо легче было руководить ходом боя, не привлекая к себе излишнего внимания со стороны противника.

Сражение пехоты так и не смогло решить исход битвы при Гераклее, и Пирр принял решение ввести в дело свое «секретное оружие» — невиданных доселе на италийской земле слонов.

Г. Дельбрюк подверг критике описанную в источниках тактику Пирра в битве при Гераклее, указав в данном случае на два момента: во-первых, никаких причин для того, чтобы Пирр стал обрекать свою пехоту на тяжелые потери, введя в бой слонов только на последней фазе боя, не видится; во-вторых, «совершенно невозможно, чтобы слоны были двинуты лишь после пехоты, развертывание которой в боевой порядок всегда требует гораздо больше времени»[312]. Так что, полагает Г. Дельбрюк, битва должна была проходить в традиционном стиле, с кавалерией и слонами на флангах.

Впрочем, сомнения, которые высказал Г. Дельбрюк, не кажутся нам убедительными. Во-первых, у Пирра в наличии было не 450, как однажды у Селевка, не 100 и даже не 50, а всего 20 слонов, а потому понятно его стремление использовать их как можно эффективнее[313]. Во-вторых, каким бы опытным и талантливым полководцем ни был Пирр, нужно обязательно учитывать, что слонов он использовал в битве в первый раз. Одно дело наблюдать за их использованием, как это было в битве при Ипсе, когда эпирот был еще юношей, и другое дело самому использовать их в качестве полководца. И, наконец, на наш взгляд, самое важное: Зонара сообщает о том, что слоны были брошены Пирром против конницы, которую Левин спрятал в засаде, а затем ввел в бой (Ζon., VIII, 3). Таким образом, первоначально слоны были использованы против вражеской конницы, которая была обращена в бегство. Вводить же слонов в бой против пехоты было сложно и опасно. И причина этого не в том, что, по словам О. Гамбургера, «их использование против хорошо организованных боевых порядков было делом сомнительным»[314], а в том, что они могли случайно в смешавшихся рядах противников нанести урон и воинам Пирра.

Что же было потом? По нашему убеждению, исход сражения при Гераклее решился именно в пешем сражении греческих гоплитов с римскими легионерами. Пехотинцы Пирра, неся огромные потери, все-таки заставили римлян дрогнуть и обратиться в бегство. А уж после этого разгром бегущих и еще сопротивляющихся римлян довершили слоны и фессалийская конница. Следовательно, вклад слонов в разгром противника был очень важным, но не решающим. И в этом смысле вполне понятным становится стремление римской анналистики объяснить поражение римлян при Гераклее как раз использованием Пирром доселе неведомых доблестным римлянам страшных «луканских быков».

Победа Пирра при Гераклее была полной. В панике римляне бросили свой лагерь. Дальнейшее преследование бегущего противника стало невозможным по причине наступившей ночи.

Информация источников о потерях Пирра и римлян значительно разнится. По данным Гиеронима, в основе которых лежат так называемые «царские списки», римляне потеряли 7 тыс. чел., а Пирр — ок. 4 тыс. Дионисий же сообщает о 15 тыс. павших римлян и 13 тыс. эпиротов. При всей осторожности подхода к этим цифрам, с нашей точки зрения, более достоверным все-таки должно считаться свидетельство Гиеронима, которого некоторые современные авторы называют также ответственным за все имеющееся у Плутарха описание битвы при Гераклее[315].

После поражения Левин был вынужден отступить в Апулию, где, видимо, лишь у Венузии ему удалось собрать остатки своих войск[316].

Историческое значение победы Пирра при Гераклее было велико. Вся Южная Италия была теперь потеряна для римлян (Plut. Pyrrh., 17; Just., XVIII, 1, 9; Zon., VIII, 3; Dio Cass., fr. 40, 21). Выжидавшие исхода битвы италики открыто присоединились к Пирру. В честь своей победы он посвятил часть захваченной добычи в храм Зевса Додонского со следующей надписью: «Царь Пирр, эпироты и тарентинцы от римлян и (их) союзников Зевсу Корабельному[317]» (Ditt. Syll³.,№ 392: ). Но самое важное, думается, заключалось в том, что победа Пирра над римлянами еще раз продемонстрировала высокий уровень греческого военного искусства и доказала, что эпирский царь является выдающимся полководцем.

Потерпев поражение на поле боя, римляне попытались позднее с помощью различных выдумок и анекдотов скрасить горечь поражения. Так, например, родилась легенда, согласно которой убитые римляне были поражены исключительно в грудь и никто из них не имел ран на спинах. Все это, впрочем, ни в коей мере не может умалить значение той великой победы, которую одержали греки, первый раз встретившись на поле боя с грозным и доселе неведомым противником.

В истории республиканского Рима трудно припомнить достаточное количество эпизодов, когда враг оказывался в непосредственной близости от Города. Доподлинно известно о двух из них: походе Пирра в 280 г. до н. э. и походе Ганнибала во время II Пунической войны. Лишь дважды в эпоху Республики судьба Вечного города оказывалась буквально висящей на волоске. Вместе с тем приходится констатировать, что обстоятельства и причины похода на Рим Пирра практически не нашли своего научного освещения в трудах историков.

Античная литературная традиция, повествующая об этих событиях, с одной стороны, достаточно обширна (Plut. Pyrrh., 17; App. Samn., 10, 3; Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 13; Liv. Epit., 13; Flor., I, 13, 24; Eutrop., II, 12; Ampel., 28, 3; Zon., VII, 4, 1–3; Dio Cass., fr. 40, 27–28), с другой — весьма запутанна и тенденциозна. Даже беглый взгляд на сохранившиеся источники позволяет различить здесь две четкие линии: одну, идущую от Аппиана, которая относит поход Пирра на Рим к периоду, наступившему сразу после миссии Кинея и срыва мирных переговоров; и вторую, ведущую свое начало от римских анналистов и представленную Титом Ливием и эпитоматорами его труда (Флором, Евтропием, Дионом Кассием и Зонарой)[318]. Незначительно расходясь только в определении конечного пункта похода Пирра, Ливий и его последователи единодушны в том, что поход был предпринят эпирским царем тотчас после битвы при Гераклее, еще до начала переговоров с римлянами.

Большинство современных ученых рассматривает два события, т. е. поход Пирра на Рим и мирные переговоры с римлянами, в непосредственной связи[319]. Б. Г. Нибур, одним из первых исследовавший эти события, отдал в данном случае предпочтение версии Аппиана. По его мнению, Пирр, вступив в Кампанию, выдвинул определенные политические требования, отказ от которых и стал причиной его похода на Рим. Но после заключения мира между римлянами и этрусками царь Эпира отвел свои войска на зимние квартиры[320]. И. Г. Дройзен, напротив, принимал версию римской анналистики, считая, что Пирр предпринял свой поход сразу же после Гераклеи, подойдя к стенам Рима, однако затем, получив известие о том, что консул Корунканий успешно завершил войну в Этрурии, начал мирные переговоры из опасения потерпеть поражение в битве[321]. Согласно Т. Моммзену, мирные переговоры предшествовали походу эпирота на Рим, причем инициатором их был сам Пирр. «Во время переговоров Пирр вступил в Кампанию, но лишь узнал, что они прерваны, двинулся на Рим с целью протянуть руку этрускам, поколебать преданность римских союзников и угрожать самому городу»[322]. В. Ине же полагал, что Пирр начал свое наступление одновременно с миссией Кинея в Риме[323].

Р. фон Скала также связал поход эпирского царя на Рим с началом мирных переговоров, инициатором которых, как он думал, выступили римляне. За миссией Фабриция к Пирру последовало посольство Кинея в Рим, что свидетельствовало о том, что Пирр не без колебаний принял политику мира. Но, с одной стороны, выступление слепого Аппия Клавдия, а с другой — известия об успешном окончании войны с этрусками побудили сенат отвергнуть требования Пирра. Изменившаяся во время переговоров военно-политическая ситуация (форсированный марш Корункания на помощь Риму и угроза Пирру от Левина с тыла) сделала продолжение кампании для эпирского царя невозможным[324].

Вместе с тем более правдоподобным может считаться мнение Р. Шуберта, который, приняв за основу сведения Аппиана, утверждал, что Пирр вторгся в Кампанию только после того, как переговоры по вине римлян завершились безрезультатно[325]. Некоторые исследователи существенно дополнили подобную версию. Так, Г. Герцберг, а затем О. Гамбургер высказали вполне обоснованную мысль о том, что те достаточно жесткие условия, которые ставил Пирр на переговорах с римлянами, едва ли были бы уместны в случае его неудачного похода на Рим[326].

Но и по сей день в научной литературе можно встретить обе точки зрения. У. фон Хассель, вообще отрицая факт каких-либо переговоров после битвы при Гераклее, помещал поход Пирра против Рима непосредственно вслед за этим сражением[327]. К. Кинкэйд поход Пирра против Рима связывал с неудачным завершением переговоров, а Г. Бенгтсон, наоборот, считал их начало итогом неудачного похода эпирота на Рим, полагая, что инициатором в данном случае являлся Пирр[328].

Итак, как видно, имеющаяся в нашем распоряжении источниковая база не позволяет однозначно решить рассматриваемый вопрос. Последовательность упомянутых событий, однако, представляется нам в следующем виде.

После поражения при Гераклее и вторжения Пирра в Кампанию римляне оказались в тяжелейшей ситуации. Еще не был до конца решен исход войны с этрусками, где боевые действия вела армия во главе с консулом Т. Корунканием. При этом войско эпирского царя угрожало Риму. В таких условиях римляне были вынуждены начать первые контакты с Пирром, следствием чего стала миссия Фабриция, формальной целью которой являлся возврат пленных. В действительности же, как показали дальнейшие события, это был просто тонкий дипломатический ход с целью выигрыша времени и успешного завершения войны в Этрурии.

Что же касается Пирра, то он со всей серьезностью отнесся к предложениям римлян и отправил Кинея в Рим для заключения мирного договора. Но последнего в Риме ждало горькое разочарование: теперь уже римляне, успешно завершившие войну в Этрурии и высвободившие оттуда свои войска, ставили жесткие условия. Именно успешное окончание войны с этрусками, а не речь Аппия Клавдия[329], по нашему убеждению, побудили римлян изменить свою позицию. Таким образом, на данном этапе, выражаясь современным языком, римляне дипломатически переиграли эпирского царя.

Между тем то, что сегодня признается большой дипломатией, в древности вполне могло считаться признаком вероломства и обмана. Поэтому вполне объяснимо, что римская анналистика, которая на первое место всегда неизменно выставляла доблесть и честь римлян, неизменно апеллируя к традициям предков, тщательно затушевывала этот неприглядный для Рима эпизод. В силу этого не только умалчивалась римская инициатива в проведении переговоров (в лучшем случае ее отдавали Пирру), но порой тщательно скрывался и сам факт их проведения.

Менее спорным является вопрос о мотивах похода Пирра на Рим. Свидетельство Зонары о том, что Пирр хотел захватить Рим (Zon., VIII, 4, 1), отвергается подавляющим большинством исследователей. Наиболее категоричны в этом вопросе Д. Эббот, О. Гамбургер и М. Жакмо[330]. Сомнения в возможностях Пирра взять Рим ввиду малочисленности его армии и неплохой защищенности города высказывал П. Р. Франке[331].

Все исследователи, ведущие речь о мотивах похода Пирра на Рим, имеют в своих рассуждениях один существенный недостаток: они всегда стремятся в данной связи выдвинуть в качестве основного какой-то один-единственный мотив. Так, Т. Моммзен отмечал, что главной целью Пирра было «протянуть руку этрускам, поколебать преданность римских союзников и угрожать самому городу»[332]. По словам М. Жакмо, таким мотивом было стремление Пирра соединиться с этрусками, что в конечном счете помогло бы ему окружить и блокировать Рим[333]. О. Гамбургер, в отличие от М. Жакмо, выдвигал на первое место совершенно иные мотивы. Поход Пирра на Рим, полагал он, был «… военной демонстрацией, чтобы показать римлянам, что будет с ними в случае отклонения мирных предложений. Может быть, но во вторую очередь, ему пришла и мысль соединиться с силами этрусков»[334]. О. Гамбургеру вторил Г. Бенгтсон, для которого поход Пирра был также всего лишь демонстрацией силы[335]. Г. Скаллард в качестве основного мотива похода Пирра на Рим называл намерение его тем самым привлечь на свою сторону римских союзников, а уже затем — желание оказать помощь этрускам[336]. И. Г. Дройзен в качестве основных причин похода на Рим называл стремление Пирра «своим появлением побудить отпасть… союзников и подданных Рима, вместе с тем сократить его боевые средства и в той же мере увеличить свои; частью с тем, чтобы вступить в непосредственную связь с Этрурией»[337].

Принимая во внимание все вышеназванные мотивы, которыми мог руководствоваться Пирр, направляясь в поход на Рим, не станем игнорировать ни один из них: вполне вероятно, что он хотел присоединить к себе еще колеблющихся римских союзников и таким образом ограничить сферу господства римлян; желал соединиться с еще сражающимися против Рима этрусками; в некоторой степени его поход был и демонстрацией военной мощи, своего рода средством давления на римлян с целью побудить их принять его условия мира; кроме того, это было разведывательное предприятие с целью выявления истинной мощи Рима и ознакомления на месте с реальным положением дел — данный поход должен был показать Пирру перспективы ведения войны с Римом и скоординировать его дальнейшие планы.

Противоречивость свидетельств, содержащихся в исторической традиции, вызывает сложности с реконструкцией маршрута похода Пирра на Рим.

Потерпев неудачу на переговорах, Пирр вторгся в Кампанию и принялся опустошать все на своем пути. Поход сразу же начал развиваться по неудачному для царя сценарию. Подойдя к Капуе, важному в стратегическом отношении пункту в Центральной Италии, он обнаружил, что город занят остатками войск разбитого ранее Левина. Не вступая в сражение, Пирр двинулся на Неаполь, но и здесь его ждало разочарование: жители города заперли ворота и не впустили его в город. После этих неудач эпирский царь, однако, не прекратил своего движения вперед.

В Рим вели две удобные дороги: via Appia и via Latina. Пирр выбрал последнюю[338]. Затем, правда, попытки установить дальнейший его маршрут наталкиваются на определенные сложности.

В «Периохах» труда Тита Ливия содержится краткая информация о том, что Пирр просто не дошел до Рима (Liv. Per., 13). Более подробны эпитоматоры труда Ливия — Флор и Евтропий. Флор сообщает о том, что Пирр опустошил берега Лириса и Фрегеллы и занял Пренесте, оказавшись на расстоянии 20 миль от Рима (Flor., I, 13, 24). Флору вторит Евтропий, сообщающий, что Пирр занял Пренесте, находившийся в 18 милях от Рима (Eutrop., II, 12, 1). С данными Флора и Евтропия созвучны сведения автора III в. н. э. Ампелия, который тоже пишет о том, что Пирр достиг двадцатого милевого столба (Ampel., 28, 3). Плутарх, упоминая о походе Пирра на Рим, непонятным образом краток в описании этого события. Его указание на то, что Пирр продвинулся вперед настолько, что его отделяло от Рима лишь 300 стадиев (Plut. Pyrrh., 17), мало что прибавляет к нашим сведениям о маршруте эпирота[339].

Несколько по-иному о маршруте Пирра говорит Аппиан. Суть его соответствующего рассказа сводится к тому, что после миссии Кинея в Рим и срыва переговоров Пирр двинулся на Рим, но успел дойти только до Анагнии, после чего вследствие отягощенности добычей и большим числом пленников царь должен был повернуть назад (App. Samn., 9, 3).

Так где же находится истина? В этом случае мы должны обратиться к исследованию В. Ине, на авторитет которого ссылаются все те ученые, которые пытались разобраться в данном вопросе.

Продвигаясь по Латинской дороге, Пирр вступил в область герников и занял город Анагнию. То, что жители Анагнии добровольно впустили его в город, является невероятным, ибо Анагния была жестоко наказана римлянами за измену в III Самнитской войне и, по предположению В. Ине, лишилась своих стен, как и некогда соседний городок Велитры (Liv., VIII, 14). Кроме того, после ухода отсюда Пирра ни о повторном завоевании города, ни о наказании его мы не находим никаких упоминаний[340]. Следовательно, если Анагния и была какое-то время во власти Пирра, то захват ее был осуществлен исключительно силой оружия.

Эпитоматоры труда Ливия Флор и Евтропий, как уже было сказано, упоминают о дальнейшем продвижении Пирра и занятии им города Пренесте. В. Ине, а вслед за ним и подавляющее число других историков отвергают это сообщение как в высшей степени недостоверное[341].

Какие же аргументы в этом случае принимаются в расчет? Во-первых, Пренесте из-за своего удобного местоположения считался неприступной крепостью (Zon., VIII, 3) и из-за своего особого положения — город запирал путь на Рим по Латинской дороге — непременно должен был быть занят римским гарнизоном[342]. Кроме того, овладев Пренесте, который находился от Рима на расстоянии всего лишь 23 миль[343], Пирр задумал овладеть и самим Римом, даже если это первоначально и не входило в планы эпирского царя.

Какие же цели преследовали римские анналисты, давая заведомо ложные сведения? Приукрашивание событий, намеренное сгущение красок, нагнетание драматизма, которые были столь характерны для римской анналистики, ясно обнаруживаются и на этот раз. Едва ли римские анналисты, описывавшие поход Пирра на Рим несколько столетий спустя, знали об истинной ситуации. Но представить дело так, что Пирр уже якобы видел стены Рима, а затем с позором отступил, было выгодно: подобные рассказы могли служить прославлению римской доблести славной эпохи Республики.

Дойдя до Анагнии, опустошив и разорив римские владения, Пирр был вынужден начать обратное движение на юг. То, что царь не был готов к длительной осаде Рима, можно заключить из того, что он не располагал осадными орудиями, которые он, кстати, потом широко использовал на Сицилии.

В это время общая стратегическая обстановка стала складываться явно не в пользу Пирра. Этруски, на союз с которыми он рассчитывал, уже заключили мир с римлянами, и высвободившаяся армия консула Т. Корункания стремительным маршем двинулась из Этрурии на помощь Риму. Не менее горькое разочарование постигло Пирра в Кампании и Лации. В отличие от своих соседей (самнитов, бруттиев и луканов) племена латинов, близкие к римлянам по языку и культуре, предпочли господство Рима владычеству чуждого им царя. Все латинские города заперли перед Пирром свои ворота, а брать каждый из них штурмом у Пирра не было ни сил, ни времени, да это и не входило в его планы. Расчет Пирра на то, что при его появлении вся Италия сразу же объединится под его властью в борьбе против Рима, не оправдался.

Между тем положение Пирра начало заметно ухудшаться. После дополнительного набора в римскую армию ему противостояли значительные силы противника. Навстречу царю двигалось войско Корункания, в тылу прочные позиции занимало пополнившееся людьми войско недавно разбитого Левина, а в самом Риме находился сильный гарнизон, способный выдержать длительную осаду. Как опытный стратег, Пирр прекрасно отдавал себе отчет в том, что неудачный исход сражения вдали от основных баз, в стране, населенной исключительно враждебными народами, мог обернуться полной катастрофой[344]. В этих условиях царь принял единственно верное решение: не вступая в сражение с римлянами, вывести свои войска из грозившего ему окружения на контролируемые союзниками территории. К этому же Пирра побуждали и два других фактора: войско было перегружено захваченной добычей и пленными, что значительно снижало его маневренность и боеспособность (App. Samn. 9. 3), а наступившее время года вынуждало Пирра отвести своих воинов на зимние квартиры[345].

Об отступлении Пирра сохранился относительно подробный рассказ Зонары. На обратном пути, в Кампании, войско Пирра встретилось с войском Левина. Царь, пытаясь запугать противника, отдал приказ своим солдатам громко кричать и ударять в щиты. В свою очередь римляне стали кричать еще сильнее, чем если не испугали, то достаточно сильно смутили врага (Zon., VIII, 4, 3). Но на данный момент ни в планы Пирра, ни в планы римлян сражение не входило, поэтому обе стороны от него благополучно уклонились.

В итоге каждый остался при своем: римляне отстояли собственные территории, а царь с захваченной добычей беспрепятственно возвратился на подконтрольные ему земли. Пирр разместил свои войска на зимние квартиры (App. Samn., 9, 3), а сам вернулся в Тарент (Zon., VIII, 4, 3). Так завершился поход Пирра на Рим, а вместе с этим и вся кампания 280 г. до н. э.

Итак, реконструкция такого малоизученного события, как поход Пирра на Рим, представляется нам следующей. Разбив римлян при Гераклее, Пирр вторгся в Кампанию. В этот момент римляне оказались в тяжелейшей ситуации. Грозный враг с юга двигался на Рим. На севере с переменным успехом шла война с этрусками, отвлекавшая силы римлян. Возникла реальная угроза объединения двух противников, противостоять которым Риму было едва ли под силу. К тому же было неизвестно, как поведут себя римские союзники при крайне неудачном для Рима стечении обстоятельств. Оказавшись в безвыходной ситуации, римляне начали переговоры с Пирром о мире. То, что инициатива исходила от них, не вызывает никаких сомнений. Пирр откликнулся на призыв римлян, что свидетельствует о том, что его планы в Италии носили ограниченный характер. Вслед за миссией Фабриция, которая была замаскирована римской анналистикой под переговоры о возврате пленных, последовала поездка Кинея в Рим. К удивлению многих, и особенно Пирра, она завершилась неудачей.

Что же предопределило подобный исход миссии Кинея? Во-первых, успешное для римлян окончание войны с этрусками и, соответственно, высвобождение целой консульской армии; во-вторых, укрепление римского войска за счет дополнительного набора. При этом ведение тогда переговоров со стороны римлян представляется нам дипломатической уловкой, обыкновенной хитростью с целью выиграть время. Именно в силу этого римская анналистика, воспевавшая доблесть, бескорыстие и честность римлян, выдвинула на первый план совершенно иные мотивы для переговоров[346]. Вместе с тем срыв последних привел к возобновлению похода Пирра на Рим.

Едва ли можно принять мнение, которое выдвинул О. Гамбургер и которое поддержал Ж. Каркопино[347], что миссия Кинея случилась одновременно с походом Пирра на Рим: действительно, не приходит на ум ни один пример из античной истории, когда бы переговоры о мире происходили параллельно с ведением боевых действий.

Поход Пирра на Рим имел несколько целей: соединиться с этрусками и тем самым зажать Рим в клещи, побудить римлян к заключению мира и по возможности поспособствовать отпадению от них их союзников; кроме того, не исключено, что эпирот думал и о захвате самого Рима. В итоге Пирр не достиг ни одной из этих целей. Перелом в войне так и не наступил. Одним из последствий неудачного похода на Рим было падение авторитета Пирра и одновременно повышение авторитета римлян среди их союзников[348]. Позиции римлян упрочились настолько, что они были готовы к дальнейшему продолжению военных действий, которые были возобновлены ранней весной 279 г. до н. э.

Битва при Аускуле

В истории Пирра нет события, столь явно и беззастенчиво сфальсифицированного римской исторической традицией, как битва при Аускуле. И этому можно найти достаточно простое объяснение: римляне, поставленные вторым поражением на грань катастрофы, были вынуждены искать реванш на страницах ими же создаваемых сочинений.

Какова общая картина битвы при Аускуле? Каковы ее реальные итоги и последствия? Вот те вопросы, на которые мы хотели бы обратить особое внимание.

Относительно сражения при Аускуле мы располагаем тремя довольно подробными рассказами: Дионисия Галикарнасского (Dion. Hal. Ant. Rom., ХХ, 1–3), Плутарха (Plut. Pyrrh., 21) и Зонары (Zon., VIII, 5, 1–3). Кроме того, имеется еще несколько коротких пассажей в сочинениях других авторов, которые в той или иной мере позволяют дополнить общую картину битвы (Liv. Per., 13; App. Samn., 12, 1; Just., XVIII, 1, 1; Flor., I, 13, 9; Eutrop., II, 13; Front., II, 3, 21; Oros., IV, 1, 19–22). Но важнейшим для нас является описание Плутарха, которое содержит в себе все самые важные детали и является единственно точным описанием хода сражения при Ауксуле. Остальные же сообщения могут быть использованы в качестве дополнения к информации Плутарха, в основе рассказа которого лежит описание «мастера батальных сцен» Гиеронима из Кардии[349].

После провала мирных переговоров и зимовки Пирр, пополнив свои войска контингентами союзников, двинулся против римлян и вторгся в Апулию. Ввиду угрозы своей колонии Венузии[350] (по предположению Б. Г. Нибура, царь даже осадил ее[351]) навстречу Пирру двинулось римское войско под командованием обоих консулов — Публия Сульпиция и Публия Деция Муса.

О месте, где произошла битва, известно лишь то, что рядом протекала река с лесистыми берегами. Название города, около которого произошла битва (Αusculum, современный Асколи), упоминают Дионисий Галикарнасский, Зонара, Флор и Фронтин. Недалеко от Аускула протекают две реки: одна небольшая речушка под названием Карапелла и немного дальше более известная река Ауфид. Согласно К. Ю. Белоху, упоминаемая источниками река и есть Ауфид, ибо мелководная и небольшая Карапелла не могла служить серьезной тактической помехой во время развертывания битвы[352]. Таким образом, поле боя переносится к берегам Ауфида, бурное течение которого упоминается в одах Горация (Hor. Od., III, 30, 10; IV, 14, 25; IV, 9, 2). Вместе с тем едва ли можно согласиться с Т. Моммзеном, который говорит о «крутых и топких берегах реки»[353]. На это К. Ю. Белох справедливо заметил, что «берега могут быть либо болотистыми, либо крутыми, но никак не теми и другими»[354].

Относительно численности армий Пирра и римлян Плутарх ничего не говорит. Дионисий же сообщает, что у Пирра было 70 тыс. пехотинцев (из них 16 тыс. греков), 8 тыс. всадников и 19 слонов. По его же словам, и римляне располагали войском в 70 тыс. пехотинцев и 8 тыс. всадников. В то же время имеются данные Фронтина, основывающиеся на информации Тита Ливия, согласно которым с обеих сторон в битве участвовало по 40 тыс. человек (Front. Strat., II, 3, 21).

Каково же мнение исследователей на сей счет? Г. Герцберг, Р. фон Скала и К. Кинкэйд принимали цифры Дионисия[355]. Так же поступал и Г. Дельбрюк, но при этом он высказывал обоснованные сомнения в их полной достоверности[356]. К. Ю. Белох, О. Гамбургер, В. Юдейх и Д. Кинаст склонялись к другой цифре — 40 тыс. чел. с каждой стороны[357].

Относительно построения войск Пирра мы располагаем указанием Полибия (Polyb., XVIII, 28, 10), которое примерно соответствует той расстановке, о которой рассказывает Дионисий (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1). Р. Шуберт отвергал данные Дионисия, но, видимо, без всяких на то причин, ибо они в целом совпадают и со сведениями Фронтина (Front. Strat., II, 3, 21)[358].

Против четырех римских легионов с союзниками, конницей, легковооруженными и повозками, снабженными приспособлениями против слонов, должны были сражаться: 1) конница самнитов, бруттиев, фессалийцев и тарентинцев; 2) македонская фаланга; 3) тарентинские гоплиты; 4) амбракиоты; 5) тарентинские левкаспиды; 6) бруттии и луканы; 7) феспроты и хаоны; 8) этолийцы, акарнаны, афаманы; 9) самниты; 10) конница амбракиотов, луканов; 11) слоны и легковооруженные; 12) Пирр с конной гвардией.

На правом фланге македонской фаланге, италийцам и амбракиотам противостояли воины Ι легиона; находившейся в центре фаланге тарентинских щитоносцев, бруттиям и луканам противостояли воины III легиона; эпиротская фаланга, состоящая из молоссов, хаонов и феспротов, стояла против ΙV легиона. На противоположном фланге этолийцы, афаманы, акарнанцы и самниты противостояли II легиону. Конницу и слонов Пирр расположил на флангах. Сам царь находился во главе отряда в 2 тыс. всадников, чтобы по своему обычаю прийти на помощь туда, где возникнет необходимость[359].

Римляне, потерпевшие первое поражение при Гераклее в немалой степени из-за использования неведомых им слонов, теперь усиленно готовились к отражению этой опасности. Довольно подробное описание этих приготовлений мы находим у Дионисия и Зонары. Зонара указывает, что римляне среди средств против слонов использовали окованные железом балки, размещенные на повозках и вытянутые по всем направлениям. Против слонов предполагалось использовать также огонь и различные метательные снаряды (Zon., VII, 6). Согласно Дионисию, римляне подготовили для борьбы со слонами 3 тыс. повозок, на которых были размещены вращающиеся в разные стороны багры и балки, на концах которых были закреплены трезубцы и железные косы. К тому же было приготовлено большое количество факелов, обмазанных смолой, которыми предполагалось бить по морде и туловищам слонов (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 7).

Непосредственно перед битвой, как повествует римская историческая традиция (Dio Cass., fr. 40, 43; Zon., VIII, 5, 2–3), воины Пирра узнали о жертвоприношении, совершенном консулом Публием Децием Мусом. Сверхъестественные и мистические способности, которыми якобы обладал консул, должны были внушать грекам суеверный страх[360]. Для того чтобы поднять дух в своих войсках, Пирр отправил послов в римский лагерь с известием, что все попытки консула прибегнуть к черной магии будут напрасны, а царским воинам было приказано захватить Деция в плен, чтобы после публично судить и казнить как колдуна и мошенника. Деций дал царским послам гордый ответ, что царю не стоит опасаться магии, а римляне будут искать успех только на поле боя.

Как кажется, здесь мы снова сталкиваемся со стремлением римской литературной традиции представить своих соотечественников в лучшем свете, наделив их честностью, храбростью и гордостью. Следовательно, данный пассаж едва ли может иметь историческую ценность; скорее всего он является очередным изобретением римской анналистики.

В основу нашего описания хода битвы положен рассказ Гиеронима, переданный Плутархом. Из него мы узнаем, что битва продолжалась два дня. События первого дня были крайне неблагоприятны для Пирра: он был оттеснен римлянами в труднодоступную местность к быстрой реке с лесистыми берегами, где использовать слонов было крайне затруднительно, и бой, который длился до самой ночи, вела только фаланга, понесшая при этом большие потери.

О втором дне Гиероним сообщает, что Пирр, решив перенести битву на равнину и использовать, таким образом, слонов, укрепил наиболее уязвимые позиции караульными отрядами и, расставив между слонами легковооруженных воинов, стремительно двинулся на врага сомкнутым строем (Plut. Pyrrh., 21). Так начался второй день битвы при Аускуле, который стал много более удачным для Пирра.

На левом фланге римские легионеры потеснили самнитов и вынудили их к отступлению. Поскольку левый фланг было не удержать, Пирр перебросил туда часть своих войск из центра, значительно ослабив его. Это привело к тому, что и в центре римляне начали теснить противника. Вовремя заметив это, Пирр бросил туда конников из своей личной гвардии (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1, 4: … ). Однако на правом фланге македонская фаланга потеснила римлян и вынудила их к отступлению. Находившиеся до решающего момента в резерве слоны были брошены поочередно сначала против римской конницы, а затем и против пехоты. Неся огромные потери, римляне были вынуждены отойти в свой лагерь.

Вместе с тем Плутарх упоминает о некой «хитрости» Пирра, благодаря которой ему и удалось вырваться на равнину. В чем же заключалась эта «хитрость»?

К. Ю. Белох объясняет ее тем, что Пирр смог отвлечь внимание римлян и переправить ниже по течению реки часть своего войска, которая затем напала на римлян[361]. Но о подобном маневре Плутарх ничего не говорит, следовательно, это не более чем предположение. Только фраза (Plut. Pyrrh., 21) свидетельствует о том, что Пирру удалось захватить позиции, на которых римляне находились за день до этого, так что теперь они были вынуждены сражаться на равнине. Предварительный захват берега реки Пирром возможен при том условии, что римляне покинули его и не вернулись. Видимо, Плутарх, намекающий на некую «хитрость» Пирра, мог бы это объяснить, но о чем конкретно идет речь, остается неясным.

Дальнейшая трудность в реконструкции картины сражения при Аускуле заключается в том, что если у Плутарха (Гиеронима) сражение длилось два дня, то Дионисий говорит лишь об одном дне. Как можно разрешить данное противоречие?

С точки зрения В. Юдейха, которую разделяют и некоторые другие ученые, никаких противоречий между Гиеронимом и Дионисием не существует: если первый дает весь ход битвы, то у второго якобы говорится только о первом дне сражения при Аускуле. По В. Юдейху, рассказ Дионисия со всеми его подробностями можно автоматически вставить в рассказ Гиеронима о первом дне битвы[362].

То, что сообщение Гиеронима у Плутарха содержится в сокращенном варианте, едва ли способно вызвать сомнение: херонейского писателя мало интересовали подробности и тонкости сражений[363]. Но можно ли механически совместить рассказ Дионисия с рассказом Гиеронима, как это пытался сделать В. Юдейх? Попробуем в этом разобраться.

Между сообщениями Гиеронима и Дионисия имеется ряд серьезных противоречий, на которые необходимо указать. Прежде всего это уже упоминавшееся свидетельство Дионисия о том, что битва длилась всего один день. Из исследователей Б. Г. Нибур первым принял версию об одном дне битвы, но он не привел для этого достаточной аргументации[364]. Второе противоречие между Гиеронимом и Дионисием заключается в том, что Дионисий (и следующий ему Зонара) утверждает, что не Пирр, а римляне переходили реку. В упомянутом пассаже рассказывается, что с наступлением ночи римляне, переправившись через реку, возвратились обратно в свой лагерь (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 3: ). Далее, говоря о сражении отдельных подразделений, Дионисий упускает то, что римляне получили преимущество (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 2). Несмотря на то что I легион был опрокинут македонской фалангой, II легион на правом фланге и IV легион в центре остались победителями. Преимущество римлян по ходу битвы отмечает и Зонара (Ζon., VIII, 5, 5: ). Кроме того, едва ли можно объединить события второго дня с событиями первого дня еще и потому, что римляне заняли чисто оборонительную позицию[365].

Важную роль в описаниях битвы при Аускуле Дионисием и Зонарой играют технические приспособления, которые римляне будто бы хотели применить против слонов (о них упоминает и Орозий — IV, 1, 21). Свидетельства об эффективности их использования сильно разнятся.

Определенно не к труду Гиеронима относится эпизод с захватом царского лагеря подошедшим позже союзным римлянам отрядом даунеев из города Арпы (4 тыс. чел. пехоты и 400 всадников). Когда почти все войско Пирра было задействовано в битве и лагерь оказался практически беззащитным, даунеи решили напасть на него, надеясь, с одной стороны, отвлечь часть армии Пирра от битвы, с другой — поживиться богатой добычей. Овладев лагерем, они полностью разграбили его, а затем подожгли. Одному из защитников лагеря удалось на коне добраться до царя и сообщить ему о случившемся. Пирр, оставив в сражении пехоту, бросил на лагерь конницу и слонов. Даунеи, не ожидавшие нападения, отступили, заняв труднопроходимые для слонов и всадников высоты.

Данное указание И. Г. Дройзен, без всяких оснований, признавал малодостоверным[366]. По мнению Р. Шуберта, этот пассаж по сравнению со всеми остальными сообщениями Дионисия, однако, производит впечатление правдивости и «меньше всего должен быть связан с римской традицией». Поскольку прибытие вспомогательных войск в самый нужный момент может объясняться вмешательством божественных сил, то, согласно ученому, в основе этого пассажа можно увидеть труд «святоши» Тимея[367].

Впрочем, аргументы Р. Шуберта нас не убеждают: во-первых, Тимей, писавший для греков, должен был обязательно дать греческое название города — Аргриппы, а не латинское — Арпы; во-вторых, происхождение уж слишком многих пассажей из источников Р. Шуберт относил, причем чисто произвольно, к сочинениям Тимея и Дурида.

По всей вероятности, подобный рассказ все-таки римского происхождения. Его цель — показать затруднения Пирра и обосновать нерешенность исхода битвы. У Зонары этот пассаж уже является обоснованием римской победы.

Путаница присутствует в версии Дионисия и в истории со слонами. Мы находим их повсюду: слоны участвуют в изгнании арпийцев из лагеря Пирра, ранее они сталкиваются с римскими приспособлениями, специально против них приготовленными, слоны участвуют в разгроме III и IV римских легионов, наконец, они заставляют отступить римскую конницу. Это отнюдь не исключает того, что страх римлян перед слонами со времени битвы при Гераклее стал меньше. Флор рассказывает о том, что гастат IV легиона Гай Нумиций, желая доказать, что эти звери смертны, отрубил хобот одному из слонов (Flor., I, 13, 9). Г. Скаллард, доказывая историчность данного эпизода, указывал на то, что Нумиций — это старинное римское имя, которое не было распространено в более поздние времена. Следовательно, в основе данного рассказа лежат остатки старинной семейной римской традиции[368].

Все это приводит нас к выводу, что сообщения Дионисия и Ливиевой традиции (Зонара, Орозий) восходят к одному источнику и его надо искать в римской анналистике. Если еще Валерий Анциат считал битву при Аускуле поражением римлян (Gell. N. A., III, 8, 1), то у Ливия и Дионисия ее исход уже остается нерешенным. По словам О. Гамбургера, таким общим источником мог быть римский анналист Лициний Макр[369], но это лишь предположение.

Что же касается итогов битвы, то их оценка Гиеронимом заметно отличается от соответствующих свидетельств как Дионисия, так и Ливиевой традиции. Если первый ясно говорит о поражении римлян (и такой позиции еще придерживается ранняя римская анналистика (Валерий Анциат)), то уже Ливий и Дионисий говорят о нерешенном исходе сражения. Мы ясно видим, как с течением времени римская историческая традиция поражение римлян постепенно превратила в победу. Достаточно посмотреть на динамику изменения оценок:

Флор: melius dimicatum (I, 13, 37);

Евтропий: Pyrrus Tarentum fugatus (II, 13);

Орозий: victoria ad Romanos concessit (IV, 1, 19).

Подобную «лестницу» можно наблюдать и в изменении данных о потерях.

Реальные цифры приводит Гиероним со ссылкой на «царские воспоминания»: со стороны Пирра погибли 3 тыс. 505 чел., со стороны римлян — 6 тыс. чел. У Дионисия мы находим павшими уже по 15 тыс. воинов с обеих сторон. У Ливия из-за утраты соответствующих книг его труда этих данных нет, хотя, возможно, он приводил те же цифры. Однако уже Фронтин, Евтропий и Орозий говорят о 5 тыс. погибших римлян и 20 тыс. воинов Пирра! Так римляне, потерпевшие поражение на поле боя, взяли убедительный реванш на страницах исторических сочинений.

Сказанное убеждает нас в том, что предпринятая некоторыми авторами попытка совместить две версии — Гиеронима и Дионисия (об одном дне битвы) — малоубедительна. Мы имеем перед собой два сообщения абсолютно разной ценности: надежный и беспристрастный рассказ Гиеронима, дошедший до нас в явно сокращенном изложении Плутарха, и рассказ Дионисия, переполненный разного рода приукрашиваниями и анекдотами и от того имеющий очень мало исторической ценности[370].

Что же дало повод некоторым римским авторам поражение римлян при Аускуле превратить в их победу? В этом случае стоит согласиться с суждением Р. фон Скалы: то обстоятельство, что Пирр не смог использовать победу, позволило следующим поколениям римлян рассматривать эту битву как собственный триумф и придать Децию Мусу ореол славы[371]. И, думается, еще одно обстоятельство создало почву для оптимистических оценок исхода сражения для римлян: в отличие от битвы при Гераклее, при Аускуле лагерь, в который римские войска организованно отступили, не был взят Пирром.

Но если с римской исторической традицией все понятно, то отнюдь не понятно, как подобную фальсификацию могли не заметить некоторые современные исследователи. Например, согласно Д. Эбботу, в битве при Аускуле «никакая из сторон не смогла добиться перевеса»[372]. По сути дела, недалека от этого и точка зрения Г. Мэлдена, который полагал, что «сомнительная победа у Аускула лишила Пирра позиции лидера или арбитра в Италии»[373].

И все же победа Пирра в битве при Аускуле сомнений у подавляющего большинства ученых не вызывает. Интересный аргумент на этот счет привел А. Пассерини: последовавшее после Аускула предложение карфагенской помощи Риму само собой говорит в пользу поражения римлян при Аускуле, ибо в ином случае у римских историков не было бы необходимости придумывать карфагенские посольства[374].

Как нам представляется, наиболее верную оценку сражения при Аускуле представил Т. Моммзен: «Пирр, бесспорно, одержал победу, но лавры ее были бесплодны; она делала честь царю как полководцу и как солдату, но достижению его политических целей она не способствовала»[375].

Победа, которую одержал Пирр при Аускуле (а в этом у нас нет никаких сомнений), далась ему гораздо тяжелее, чем при Гераклее. Но от этого ее значение и слава Пирра как одного из величайших полководцев древности не стали меньше.

Период, последовавший за битвой при Аускуле, отмечен снижением активности как со стороны Пирра, так и со стороны римлян. Что касается Рима, то причина подобного его поведения ясна: он, потерпев второе поражение, был вынужден «зализывать раны». Но чем объяснить пассивность Пирра?

В исторической литературе на этот счет существуют различные версии. Так, Р. фон Скала находил объяснение в последствиях тяжелого ранения Пирра, полученного царем в битве при Аускуле[376]. Однако более правдоподобной кажется точка зрения Р. Шуберта, который указал на усиление напряженности в отношениях между царем и его италийскими союзниками вследствие ограничения Пирром их прав, военных поборов и повинностей, а также отсутствия зримых результатов кампании[377]. Почти через сто лет эту мысль Р. Шуберта повторила К. Ломас, по мнению которой отбытие Пирра на Сицилию было своего рода разрешением конфликтной ситуации, возникшей между царем и его италийскими союзниками[378].

Конечно, и первая, и вторая версия имеют право на существование, но, как кажется, истинные мотивы тогдашнего поведения Пирра следует искать в той военно-политической обстановке, которая сложилась в Греции в 279 г. до н. э. Именно в этот год орды кельтов, хлынувшие на Балканский полуостров, ввергли Элладу в хаос. Пирр, который зорко следил за ситуацией у себя на родине, должен был своевременно получить известие о том, что попытка его тестя Птолемея Керавна остановить и отбросить кельтов стоила ему жизни. Это создавало для Пирра ряд дополнительных проблем. Во-первых, Птолемей Керавн был оставлен Пирром на время его отсутствия «хранителем царства», и теперь отвечать за безопасность Эпира было некому. Во-вторых, смерть Керавна привела к обострению борьбы за македонский трон между различными претендентами. В этой ситуации у Пирра появилась на первый взгляд блестящая перспектива: переправившись в Грецию и разбив врагов, представить себя в качестве освободителя Греции и овладеть Македонией[379].

Но в этот момент Пирр принял совсем иное решение, круто изменившее его судьбу. Он отправляется не в Грецию, а на Сицилию, куда его уже долго и настойчиво призывали проживавшие на острове греки. Что же заставило царя принять подобное решение? Какое место занимала Сицилия в планах Пирра?

Различие мнений на данный счет столь велико, что может показаться, что прийти к какому-то определенному решению здесь нельзя. Идея Э. Вилля о том, что Пирр решил сражаться на два фронта, едва ли способна нас удовлетворить[380]. Тот факт, что в Таренте Пирром был оставлен гарнизон под командованием Милона, не должен нас обманывать: это был скорее долг царя перед своими союзниками, некая гарантия безопасности, нежели план продолжения борьбы с Римом. Обоснование сицилийской экспедиции Пирра его «нетерпеливым характером» также можно оставить без внимания[381]. Кроме того, есть мнение, согласно которому экспедиция эпирота на Сицилию была временным отступлением от его генеральной линии — борьбы с Римом, своего рода «передышкой», которая к тому же должна была дать царю новые силы для продолжения этой борьбы. Таким образом, в данном случае война за Сицилию отходит на второй план перед войной против Рима. Подобный взгляд отстаивали Б. Низе[382] и А. Б. Недерлоф[383].

Иную точку зрения предложил Д. Ненчи, на аргументации которого позволим себе остановиться несколько подробнее. Как он считает, в Западном Средиземноморье в начале III в. до н. э. развернулась ожесточенная борьба между Птолемеевским Египтом и Карфагеном за экономическое господство в регионе. Рим в рассматриваемый период не был для Египта серьезным торговым конкурентом и не мог препятствовать экономической экспансии Лагидов на Западе. Экспедиция, предпринятая Пирром, была якобы инспирирована Лагидами. Главной ее целью была Сицилия, захват которой нанес бы сильный удар по экономическим интересам Карфагена в регионе. Конфликт же с Римом объясняется простым недоразумением, а точнее — незнанием греками римлян, а римлянами — греков[384]. Таким образом, борьба Пирра за Сицилию доведена Д. Ненчи до степени nec plus ultra.

Подобная концепция Д. Ненчи подверглась резкой критике[385]. Можно согласиться с тем, что едва ли Пирр подходил на роль «марионетки, которую дергали Птолемеи из Египта». Да и имени Птолемея в числе эллинистических монархов, участвовавших в снаряжении экспедиции Пирра на Запад, мы почему-то не находим.

Вместе с тем, как нам представляется, критики не увидели главного — того, какое важное место Сицилия занимала в планах эпирского царя. По словам Д. Эббота, Пирру должно было казаться, что в Сицилии его ждал больший успех, чем в Италии. Кроме того, Сицилия находилась близко от Африки, и если бы действия эпирского царя на острове были успешны, то перед ним открывалась бы возможность присоединить к своим владениям и побережье Северной Африки[386]. Согласно К. Кинкэйду, временно отвергая Македонию и приступая к реализации сицилийского плана, Пирр мог руководствоваться и чисто эмоциональными мотивами: он уже однажды владел Македонией, после чего македоняне просто отвернулись от него. Кроме того, «будучи царем Эпира, хозяином Сицилии и правителем Южной Италии, Пирр мог ожидать, пока Македония, подобно спелому фрукту, не упадет к нему в руки»[387].

О сложности решения данной проблемы говорит то, что такие авторитетные историки, как О. Гамбургер и Д. Кинаст, перечисляя возможные варианты действий Пирра после Аускула, не дают четких объяснений его выбора в пользу Сицилии[388]. Попробуем разобраться в данном вопросе.

Предыдущие события показали, что Пирр, несмотря на то что античная традиция с легкой руки Плутарха рисует его человеком, подверженным сиюминутным импульсам, на самом деле был осторожным и дальновидным политиком. Лучшее тому подтверждение — осторожность, с которой он, не с первого раза (Just., XVIII, 1, 1), принял приглашение тарентинцев и отправился с экспедицией в Италию.

Промедление и кажущиеся колебания Пирра после битвы при Аускуле были связаны с развитием ситуации на Сицилии. Как это ни парадоксально звучит, но здесь действовал принцип — «чем хуже, тем лучше». Чем туже затягивалась карфагенская петля на шее Сиракуз, тем отчаяннее становились призывы и мольбы о помощи сицилийцев. Пирр выжидал и лишь после миссии Кинея на Сицилию, который посетил ряд городов на острове и предоставил царю необходимую информацию, принял решение[389].

Что было бы, если бы эпирский царь поторопился и прибыл сюда без приглашения? На этот вопрос убедительно ответил Э. Вилль: в данном случае против него бы объединились обе враждующие стороны — и греки, и карфагеняне[390].

В близкой связи с этим, по нашему убеждению, находится и объяснение того, почему Пирр выбрал не Македонию, а Сицилию. Своей экспедиции на Запад Пирр всеми силами старался придать ярко выраженный панэллинский характер. Это нашло отражение как в пропаганде, так и в действиях царя. На Западе Пирр мог сражаться только с помощью греков и ради греков, отстаивая интересы эллинизма. Так что преждевременный уход Пирра в Македонию означал бы крушение всей его идеологической доктрины. Пирр старался быть гегемоном всех эллинов, вступив же в борьбу за Македонию, он вольно или невольно встал бы на сторону одних греков против других[391].

Благоприятная для Пирра ситуация на Сицилии сложилась тогда, когда карфагеняне, напав на Сиракузы, настроили и объединили против себя все греческое население острова. Однако, как отмечает А. Пассерини, «Пирр выжидал еще некоторое время, чтобы явиться на Сицилию не в обличии воинствующего кондотьера, не союзника какой-то партии, а в образе освободителя и союзника всех греков острова»[392]. Поэтому его план переправы на Сицилию не мог созреть окончательно до весны 278 г. до н. э. Пирр ожидал вестей от Кинея, посетившего во время своего визита на остров Сиракузы, Акрагант, Леонтины.

Казалось, Сицилия сулила Пирру блестящие перспективы. Она была способна дать гораздо больше, чем истощенная войнами Македония. Несмотря на наступление карфагенян, ресурсы острова представлялись неистощимыми. Здесь можно было найти все, что было нужно для успешного ведения войны: деньги, сильный флот (которого у эпирота никогда не было), людские ресурсы. Но главное — Пирра на острове ждали и были готовы вручить ему неограниченную власть. Он получал тут все то, чего его лишили в Италии или, точнее, чего там уже было нельзя получить. Кроме того, эпирский царь имел основания к тому, чтобы претендовать на наследство Агафокла, внук которого Александр, будучи сыном Пирра от его брака с дочерью тирана Ланассой, мог считаться законным правителем Сицилии (App. Samn., 11; Diod., XXII, 8, 2; Just., XXII, 3, 3)[393].

Все это убеждает нас в том, что причиной экспедиции Пирра на Сицилию не было сиюминутное изменение его настроения или внезапного приступа глубокой обиды на италийских союзников. И едва ли стоит согласиться с мнением В. Ине, что якобы «мудрость римских сенаторов» увела Пирра из Италии на Сицилию[394].

План захвата острова имелся у Пирра уже давно. Кроме известной беседы Пирра с Кинеем, в достоверности которой можно усомниться, но которая все же в завуалированной форме передает планы царя (Plut. Pyrrh., 14), существует прямое указание Зонары, недвусмысленно сообщающего о стремлении Пирра захватить Сицилию (Zon., VIII, 5). Другое дело, что предпосылки для осуществления этого плана эпиротом созрели только после Аускула.

Сравнивая при этом возможности царя в Македонии, Италии и Сицилии, необходимо указать на еще одно немаловажное обстоятельство: Сицилия являлась островом, который был в некоторой степени изолирован от внешнего влияния. Поэтому в случае полного изгнания карфагенян с острова Пирр получал удобный плацдарм уже для созидательной деятельности — создания государственности в виде территориальной монархии эллинистического типа.

Вопрос о том, намеревался ли Пирр создать на Западе империю по типу державы своего кумира Александра Великого, спорен и трудноразрешим, свидетельством чему является разнообразие точек зрения на данный счет среди исследователей[395]. По нашему мнению, планы Пирра менялись в зависимости от изменения конкретной обстановки. Если первоначально цели его западной экспедиции были ограничены оказанием помощи тарентинцам и их союзникам в борьбе против Рима, то затем в планах Пирра прочное место заняла Сицилия.

Нельзя сказать, насколько широко афишировал свои планы эпирский царь. Так или иначе, о них стало известно карфагенянам. Прямым следствием озабоченности карфагенян намерениями Пирра стало появление в Остии Магона со 120 кораблями, который предложил Риму помощь против Пирра (Just., XVIII, 2, 1–5; Val. Max., III, 7, 10).

После переговоров с римлянами Магон отплыл к Пирру с целью разведать его планы относительно Сицилии (Just., XVIII, 2, 4). Как справедливо заметил М. Ш. Садыков, «сведения, которые при этом пуниец смог приобрести… оказали существенное влияние на последующие решения карфагенян осадить Сиракузы. Встреча Пирра с Магоном была неудачной карфагенской попыткой избежать вооруженного столкновения»[396].

Ничто уже не могло изменить планы Пирра в отношении Сицилии: он никогда не принимал скорых решений, однако если решение было им принято, то его воплощение в жизнь осуществлялось эпирским царем весьма настойчиво.

Тот восторженный прием, который устроили Пирру греки на острове, те стремительные успехи, которые знаменовали начало его борьбы с врагами, неопровержимо свидетельствовали, что планы царя относительно Сицилии имели под собой прочные основания. К сожалению, планам этим в конечном итоге не суждено было сбыться. Впрочем, это уже тема другого разговора.

Наш рассказ о первой кампании Пирра в Италии не будет полным, если мы не сделаем попытку раскрыть сущность понятия «пиррова победа», которое стало общеупотребительным и приобрело не только исторический, но и определенный философский смысл.

В свое время один отечественный писатель высказал, казалось бы, парадоксальную мысль: «Много побед одержал великий Пирр… но в историю вошла только одна „пиррова победа“»[397]. Действительно, Пирр, выдающийся полководец и государственный деятель античной эпохи, известен широкому кругу современных читателей лишь благодаря пресловутой «пирровой победе». Когда зародилось данное понятие, какой смысл в него вкладывали древние и вкладываем сейчас мы, — вот те вопросы, на которых хотелось бы остановиться.

Некоторые современные историки попытались дать определение и выявить глубинный смысл выражения «пиррова победа». Так, для В. Д. Жигунина «пиррова победа» является «синонимом разлада между грандиозностью замыслов и нерасчетливой расточительностью средств их достижения»[398]. Л. Р. Вершинин, автор статьи «Пиррова победа», определяет ее как «ненужный успех»[399]. Оба эти определения, как мы постараемся показать, не совсем точны.

Начнем с анализа самой фразы Пирра, которая и послужила основой для понятия «пиррова победа». Бытующее на сей счет мнение гласит, что после одной из своих побед над римлянами (какой конкретно, речь пойдет ниже) Пирр в ответ на поздравления ответил: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска».

Между тем подобный перевод известной фразы Пирра представляется не совсем точным. К тому же у каждого из античных авторов, упоминающих об этом событии, мы встречаем ее различные версии (Plut. Pyrrh., 21; Diod., XXII, 6, 2; Dio Cass., fr. 40, 19; Zon., VIII, 2; Oros., IV, 1, 15).

В греческих версиях (Плутарх, Диодор, Дион Кассий, Зонара) определяющим является глагол , что означает «погибать». И лишь в единственной латинской версии (у Орозия) речь идет о том, что если будет одержана еще одна такая победа, то у Пирра не останется воинов, с которыми бы он мог возвратиться в Эпир. Версия Орозия, происходящая, по-видимому, от какого-то римского источника, едва ли может претендовать на точность воспроизведения, а смысл фразы должен быть передан в следующем виде: «Если мы одержим еще одну такую победу, то погибнем».

Какое же конкретное событие ассоциируется с понятием «пиррова победа»? По этому вопросу у исследователей не существует единой точки зрения. Одна группа ученых (И. Г. Дройзен, Р. фон Скала, Р. Шуберт, В. Юдейх, О. Гамбургер, У. фон Хассель, К. Кинкэйд и др.) связывала «пиррову победу» с битвой при Гераклее[400]. Другая группа (В. Ине, Б. Низе, Д. Эббота, М. Жакмо, Ж. Каркопино, М. Левковиц и др.) ассоциировала «пиррову победу» с битвой при Аускуле[401].

Само собой разумеется, что решение может быть одно из двух: либо здесь имеется в виду битва при Гераклее, либо речь идет о битве при Аускуле, поскольку битва при Беневенте единодушно признается поражением Пирра.

Трудность заключается в том, что два древних автора, упоминающие об этом событии, придерживались разных мнений: если для Диодора данная фраза была сказана Пирром после битвы при Гераклее, то Плутарх недвусмысленно связывает ее с битвой при Аускуле.

Вместе с тем, на наш взгляд, решение этого вопроса возможно, если принять во внимание следующие соображения. Результаты битвы при Аускуле гораздо более соответствуют тому смыслу, который обычно вкладывают в понятие «пиррова победа», нежели результаты битвы при Гераклее: именно при Аускуле и Пирр, и римляне понесли самые тяжелые потери — с обеих сторон пало до 15 тыс. чел. В битве при Гераклее Пирр лишился ок. 4 тыс. воинов, но сохранил основной костяк своих сил (при войске в 25 тыс. воинов без союзников-италийцев). После же Аускула Пирр практически потерял тех воинов, которые прибыли вместе с ним из Греции. Несмотря на то что римляне отступили в свой лагерь, оставив поле боя за противником, царь был ослаблен настолько, что не смог воспользоваться результатами своей победы. Таким образом, скорее всего в связи с «пирровой победой» речь должна идти о битве при Аускуле, хотя однозначного ответа быть, конечно, не может.

Интересен вопрос об историчности приписываемого Пирру высказывания о цене победы. По мнению Р. Шуберта, это выражение нужно отнести к серии анекдотов, которыми так богата история Пирра. Немецкий ученый полагает, что эта фраза была выдумана кем-то из римских историков ex eventu, т. е. уже после того, как Пирр покинул Италию[402]. Впрочем, следуя методу Р. Шуберта, хотелось бы ему возразить: подобное выражение Пирра должно было выйти из ближайшего окружения царя, и здесь с наибольшей долей вероятности мы можем указать на придворного историка Пирра Проксена.

Для того чтобы дать более точное определение понятию «пиррова победа», необходимо выяснить, существовало ли оно в древнюю эпоху. Л. Р. Вершинин писал, что античная традиция не знала выражения «пиррова победа», а глубинный смысл обобщения, скрытого в этом выражении, был «непонятен античным моралистам»[403].

Однако образ мышления человека античного мира не был столь примитивен, как это пытался доказать Л. Р. Вершинин. Смысл данного понятия был хорошо известен античным авторам. Его генезис уходит в глубокую древность. В V в. до н. э. среди выдающихся греческих трагиков большой популярностью пользовался так называемый Фиванский цикл. Эсхил посвятил ему драму «Семеро против Фив», а Софокл — драмы «Антигона» и «Эдип в Колоне». Одной из наиболее сильных, производящих глубокое впечатление на зрителя сюжетных линий этого цикла была борьба между сыновьями Эдипа Этеоклом и Полиником за власть над Фивами. Полиник, обманом лишенный братом престола, с помощью своего тестя, аргивского царя Адраста, совершил поход на Фивы для восстановления справедливости. Сражение, завершившееся победой фиванцев, приводит не только к огромным потерям среди победителей, но и к гибели обоих братьев. Таким образом, налицо победа, добытая неизмеримо высокой ценой и из-за огромных потерь победителей граничащая с поражением.

Для обозначения подобной победы у греков имелось понятие «кадмейская победа» (). Первое его упоминание мы встречаем в «Законах» Платона: «Воспитание никогда не оказывалось кадмейским, победы же часто для людей бывают и будут таковыми» (Plat. Leg., 641 c).

Более развернутую трактовку данного выражения мы находим у Павсания. Повествуя о походе аргивян против Фив и победе фиванцев, он сообщает: «Но и для самих фиванцев это дело не обошлось без больших потерь, и поэтому победу, оказавшуюся гибельной и для победителей, называют кадмейской» (Paus., IX, 9, 3). Итак, Павсаний дает точное определение «кадмейской победы»: это победа, оказавшаяся бесполезной и гибельной для победителей.

Но в какой связи находятся «кадмейская победа» и «пиррова победа»? Соотносили ли древние эти понятия друг с другом? И если да, то когда это произошло и кому принадлежит в этом приоритет? Ответ на подобные вопросы можно найти у Диодора. Во фрагментах его ХХII книги мы находим подробное объяснение, которое звучит так: «Кадмейская победа — это поговорка. Она означает, что победители потерпели неудачу, тогда как побежденные не подверглись опасности из-за значительности своей силы. Царь Пирр потерял многих из эпиротов, которые прибыли вместе с ним, и когда один из его друзей спросил, как он оценивает битву, тот ответил: „Если я одержу еще одну такую победу над римлянами, у меня не останется ни одного воина из тех, что прибыли вместе со мной“». И далее Диодор дает оценку всем сражениям Пирра: «Действительно, все его победы, как в поговорке, кадмейские: хотя его враги и были разбиты, но не были окончательно покорены, ибо их сила была еще велика, тогда как победитель понес такие потери, которые более соответствуют поражению» (Diod., XXII, 6, 1–2).

Таким образом, Диодор был первым автором (во всяком случае, из известных нам), для которого «кадмейская победа» стала синонимом «пирровой победы».

В Новое время понятие «пиррова победа» несколько изменило свой смысл. Не будучи связанным с какими-то конкретными военными сражениями, оно приобрело полностью обобщенный смысл и было распространено не столько на военные кампании Пирра, сколько на обличение его «непомерных амбиций» и «мнимого героизма», приведших к «позорной смерти» царя (М. Монтень, Ж.-Ж. Руссо, М. Робеспьер)[404].

Некоторые современные ученые пытались найти аналогии «пирровой победе» в более поздней истории. Например, У. фон Хассель сравнил ее с битвой при Кунерсдорфе (1759 г.), в которой фельдмаршал П. С. Салтыков, разгромив Фридриха Великого, понес столь тяжелые потери, что русская армия на время потеряла способность к активным наступательным действиям[405].

Итак, понятие «пиррова победа» с течением времени приобрело обобщенный смысл, став и крылатой фразой, и своего рода историко-философской дефиницией. «Пиррова победа» как в древности, так и сегодня означает победу, доставшуюся неизмеримо высокой ценой, ставящую победителя практически на один уровень с побежденным, вследствие чего ее итоги для победителя носят скорее моральный характер, нежели могут дать ему какую-то реальную выгоду. Впрочем, как бы там ни было, любая победа, доставшаяся даже тяжелой ценой, все равно в истории останется победой, а не поражением. Именно так это понимали древние. И известная фраза Эсхила из трагедии «Семеро против Фив»: «Как ни далась победа, все почет она», — служит тому убедительным подтверждением.

Сицилийский эксперимент

Из всей западной кампании Пирра его сицилийская экспедиция представляет для нас наибольший интерес. Именно Сицилия, хотел того эпирский царь или нет, стала особенно удобным объектом для его экспериментов по созданию на Западе территориальной монархии эллинистического типа.

Какой же была обстановка на Сицилии к моменту прибытия туда эпирского царя? Смерть Агафокла в 289 г. до н. э. имела для сицилийских греков поистине роковые последствия. И этот факт, на наш взгляд, наилучшим образом свидетельствует о том, какую роль могла играть наделенная властными полномочиями личность в античную эпоху. Бесспорно, деятельность Агафокла имела консолидирующее значение для греков Сицилии, позволяя им сохранять единство и успешно противостоять карфагенской экспансии. Но после смерти Агафокла Сицилия стала напоминать кипящий котел. Отсутствие стабильной и авторитетной власти в Сиракузах привело к тому, что на острове начались междоусобицы, сопровождавшиеся вмешательством извне.

К моменту прибытия Пирра на Сицилию здесь имелись три основные силы, враждовавшие между собой: греки, карфагеняне и мамертинцы.

Единство, которое сохранялось среди сицилийских греков при Агафокле, к тому времени исчезло. Некоторые греческие города управлялись тиранами. После смерти Агафокла правителем Сиракуз стал Гикет, однако в 279 г. до н. э. он был свергнут Фойноном. Против Фойнона выступил правитель Акраганта Сосистрат, которому удалось вытеснить Фойнона в так называемый «старый город» — остров Ортигию.

Северо-восточная часть Сицилии оказалась под контролем мамертинцев — бывших кампанских наемников Агафокла. После его смерти они отправились домой и по пути в Италию были радушно приняты жителями Мессаны. Соблазнившись богатством горожан, а также благоприятным расположением самого города, наемники ночью вероломно им овладели (Polyb., I, 7, 2–4). Мужское население Мессаны было частью перебито, частью изгнано, а женщины и имущество горожан достались захватчикам.

Прочно овладев Мессаной, мамертинцы, пытавшиеся распространить свое влияние и на близлежащие области, дестабилизировали ситуацию на Сицилии. Их грабительские и опустошительные набеги являлись настоящим бедствием для сицилийцев. Первоначально действия мамертинцев были направлены против сиракузян и карфагенян, но затем они заняли и разграбили большую часть острова (Polyb., I, 8; Plut. Pyrrh., 23). Мамертинцы владели значительным числом укрепленных пунктов, в числе которых оказались даже Камарина и Гела (Diod., XXIII, 1–2). Таким образом, мамертинцы превратились в серьезную силу на острове, с которой были вынуждены считаться как карфагеняне и греки, так и прибывший сюда Пирр[406]. И все же, думается, мамертинцы едва ли всерьез угрожали греческому господству на острове, поэтому не стоит преувеличивать опасность с их стороны, как это делают некоторые современные историки[407].

Гораздо более серьезную опасность представляли собой карфагеняне (это и понятно, ибо ресурсы мамертинцев не могли идти ни в какое сравнение с карфагенскими), которые с давних пор имели на острове свою собственную зону влияния (так называемая эпикратия). При любой удобной возможности карфагеняне переходили в наступление и пытались расширить границы подвластной им территории. И на этот раз, воспользовавшись междоусобной борьбой между Фойноном и Сосистратом, карфагеняне выступили против Сиракуз с большим флотом и сухопутной армией (Diod., XXII, 7, 2–3). Будучи не в состоянии своими силами противостоять врагу, оба правителя обратились за помощью к Пирру (Diod., XXII, 7, 3; Zon., VIII, 5, 9; Just., XVIII, 2, 11; Oros., IV, 1, 23). Призывы о помощи стали еще настойчивее, когда карфагеняне со 100 кораблями и 50 тыс. воинов ранней весной 278 г. до н. э. осадили Сиракузы (Diod., XXII, 8, 1).

Момент для экспедиции на Сицилию был выбран Пирром как нельзя лучше. Д. Ненчи, анализируя ошибки эпирского царя, отмечал, что главная из них заключалась в том, что Пирр прибыл на остров в 278, а не в 280 г. до н. э., еще до столкновения с Римом, когда он имел отборные войска[408]. Однако с подобным суждением едва ли можно согласиться. В данной ситуации главным было не торопить события и дождаться момента, когда сами греки будут просить царя прибыть на остров; и тогда он будет способен явиться в образе освободителя всех сицилийских эллинов. Как справедливо заметил Э. Вилль, прибудь Пирр на Сицилию раньше того, как для этого созрели необходимые предпосылки, т. е. до карфагенских наступательных операций, против него объединились бы и греки, и карфагеняне[409].

Сама переправа на Сицилию представляла для Пирра определенные сложности. Наиболее короткий путь из Италии на остров проходил через Мессинский пролив, но этот маршрут был недоступен для царя, ибо Регий и Мессана, два стратегически важных города на обеих сторонах пролива, находились в руках врагов. Кроме того, карфагенские корабли зорко стерегли сам пролив (Diod., XXII, 7, 4–5). Именно поэтому переправа заняла достаточно длительное время. Из Тарента царь со своими силами двинулся морским путем в Локры, куда прибыл лишь через десять дней. По мнению А. Б. Недерлофа, такое могло произойти только в том случае, если бы плавание шло в дневное время, а ночи войска проводили на суше[410]. Вероятно, по пути Пирр занял некоторые прибрежные города, такие как Гераклея, Фурии и Кротон. Пирр пересек пролив у Тавромения, тиран которого Тиндарей открыл ему ворота (Diod., XXII, 7, 4).

Здесь уместно обратить внимание на один вопрос, в свое время поставленный рядом исследователей, но на который до сих пор вразумительного ответа не получено: почему карфагенская эскадра, находившаяся в проливе, не предприняла ничего, чтобы помешать переправе Пирра на остров[411]? Версии на этот счет различны. Во-первых, возможно, что Пирр просто проскользнул незамеченным, выбрав тот маршрут, где враг его не ждал. Во-вторых, карфагеняне могли не решиться на сражение, более того, не исключено, что это даже не входило в их планы.

Каковым же был флот, с которым Пирр отбыл на Сицилию? Во время сицилийской кампании его флот насчитывал 200 кораблей, из которых 140 были сиракузскими. У нас нет информации о том, что кто-то из сицилийских тиранов предоставил царю, кроме сухопутных сил, еще и суда. Следовательно, собственный флот Пирра должен был состоять, видимо, из 60 кораблей. Но мы не имеем точных данных о том, были ли это военные или транспортные суда (либо и те, и другие вместе). Впрочем, если принять во внимание довольно низкую вместимость военных кораблей в то время, то едва ли 60 судов было достаточно для транспортировки 8800 воинов, 800 лошадей, более 10 слонов, вооружения и различных припасов. Стало быть, стоит согласиться с мыслью Р. Шуберта и А. Б. Недерлофа, что упомянутые 60 кораблей были военными, конвоирующими транспортный флот, число которого могло превышать 100 судов[412]. При этом нельзя забывать, что, переправляя ранее из Эпира в Тарент армию в 25 тыс. чел., Пирр должен был обладать большим количеством транспортных судов.

Войско, с которым Пирр выступил на Сицилию, по всей видимости, насчитывало 8 тыс. пехотинцев, а также некоторое число всадников и слонов (App. Samn., 11, 6) — именно эти цифры первым принял Б. Г. Нибур[413].

Относительно времени отбытия Пирра на Сицилию сообщает Диодор: он пишет, что Пирр отправился на остров после того, как провел в Италии 2 года и 4 месяца (Diod., XX, 8, 1). Если прибытие царя в Италию падает на апрель 280 г. до н. э., то его отъезд отсюда, по расчетам О. Гамбургера, должен датироваться концом августа 278 г. до н. э.[414]

Появление Пирра на Сицилии вызвало небывалый энтузиазм среди греков. Все спешили выразить ему свою лояльность и встать «под знамена» царя. Наступил момент, которого так ждал эпирский царь. Его силы увеличивались день ото дня. Р. фон Скала, опираясь на информацию Плутарха, допускал, что армия Пирра к моменту его наступления на карфагенскую эпикратию включала 30 тыс. чел. пехоты и 2500 всадников, большую часть которых составляли сицилийцы[415]. О ее составе можно судить по следующим данным: сам Пирр к моменту прибытия на остров имел ок. 8 тыс. чел. пехоты и некоторое число всадников (App. Samn., 11, 6); Гераклид из Леонтин направил ему в помощь 4 тыс. пехотинцев и 500 всадников (Diod., XXII, 8, 5); Сосистрат предоставил царю 8 тыс. пехотинцев и 800 конных воинов (Diod., XXII, 10, 1); какое количество воинов направили Пирру другие сицилийские города, неизвестно, но то, что такая помощь была оказана, не вызывает сомнений (Diod., XXII, 8, 5). Таким образом, общая цифра, на которую указывал Р. фон Скала, может считаться вполне приемлемой.

Из Тавромения, в котором Пирр получил поддержку от местного тирана Тиндарея, он двинулся в Катаны, где царь был не только встречен с огромной радостью, но и удостоен золотого венка (Diod., XXII, 8, 3)[416]. В этом месте он высадил на сушу свои войска, которые вдоль побережья двинулись, сопровождаемые флотом, по направлению к Сиракузам.

Блокировавший город с моря карфагенский флот, насчитывавший к тому времени 70 кораблей, отступил (Diod., XXII, 8, 5; Plut. Pyrrh., 22). Почему сухопутная армия карфагенян, которая состояла из 50 тыс. чел. и значительно превышала силы Пирра, не сделала ничего, чтобы воспрепятствовать царю войти в Сиракузы, неясно. Может быть, им не было доподлинно известно о военном потенциале царя? Действительно ли карфагенская армия насчитывала 50 тыс. чел.? Опасались ли карфагеняне риска быть заблокированными с двух сторон, между сиракузянами и Пирром? А может, они просто испытывали страх перед полководцем, наголову разбившим римлян в двух сражениях? На все эти вопросы, к сожалению, мы не находим ответа.

Можно лишь констатировать то, что карфагеняне отступили и Пирр беспрепятственно вошел в Сиракузы. Фойнон передал эпирскому царю находившуюся под его властью часть города — Ортигию, а Сосистрат — свою часть. Пирру удалось добиться примирения двух враждующих соперников, которые, в свою очередь, предоставили царю все, что составляло военный и экономический потенциал Сиракуз: флот, военное снаряжение, армию, казну и т. д[417].

Энтузиазм, охвативший жителей Сиракуз в связи с прибытием Пирра, постепенно передался остальным грекам острова. На Сицилии появился новый вождь, второй Агафокл, способный объединить и сплотить греков. Сразу же по прибытии царя в Сиракузы к нему пришли послы от властителя Леонтин Гераклида и передали ему от имени города 4000 пехотинцев и 500 конников. Они заявили, что будут следовать за царем и содействовать освобождению острова. Примеру Гераклида последовали и другие правители, обещая Пирру свое полное содействие (Diod., XXII, 8, 5).

Можно представить, что творилось в душе Пирра! Его великая панэллинская идея полностью овладела сицилийскими греками, и воплощением этой идеи являлся именно он, родственник и продолжатель на Западе дела Александра Великого. По словам А. Б. Недерлофа, в этот момент «Пирр получил все то, о чем он так мечтал в своих безумных снах»[418].

Полный надежд, Пирр начал активно претворять в жизнь все то, ради чего прибыл на Сицилию. Осень и зима 278 г. до н. э. прошли в активной подготовке к военным операциям. Весной 277 г. до н. э. царь повел свои войска на районы, традиционно находящиеся под властью карфагенян (так называемая эпикратия).

Первой целью Пирра стал Акрагант. По пути эпироту встретились послы из горной крепости Энны с сообщением, что они уже освободились от карфагенского гарнизона и желают присоединиться к царю (Diod., XXII, 10, 1). При появлении Пирра Акрагант был сдан ему Сосистратом. После этого в распоряжение эпирского царя были предоставлены 8 тыс. пехотинцев и 800 всадников (Ibid.). Кроме того, Сосистрат передал под его контроль все подвластные ему области с 30 населенными пунктами.

То, что, находясь в Сиракузах, Сосистрат владел одновременно не только Акрагантом, но и столькими поселениями, вызывало у ряда исследователей сомнения[419]. С их точки зрения, прежде чем Пирр покинул Сиракузы, Сосистрат отправился в подвластные ему области и склонил их жителей на сторону царя. Вместе с тем указание Диодора не оставляет сомнений в факте господства Сосистрата над Акрагантом (Diod., XXII, 8, 4). Что же до остальных поселений, то, если контроль над ними и был временно утрачен Сосистратом, его легко можно было восстановить по прибытии туда последнего.

Получив из Сиракуз осадные орудия и метательные снаряды и доведя свое войско до 30 тыс. чел. пехоты и значительного числа всадников (по Диодору — 1500 (XXII, 10, 2), по Плутарху — 2500 (Pyrrh., 22))[420], Пирр повел решительное наступление на карфагенские владения (в армии эпирота были и слоны: Diod., XXII, 10, 2). Карфагеняне, в свою очередь, решили не вступать с противником в открытую битву, а концентрировать силы в укрепленных пунктах.

Первым шагом Пирра было занятие Гераклеи Минойской, откуда были изгнаны карфагеняне. После этого царь захватил город, который Диодор именует Азоны (Diod., XXII, 10, 2). Город с таким названием неизвестен из других источников, поэтому некоторыми учеными он был «переименован» в Мазарон[421]. Однако подобное исправление едва ли может быть принято: согласно Диодору, город Азоны, захваченный Пирром, находился между Гераклеей и Селинунтом, тогда как Мазарон был расположен западнее Селинунта. Трудно допустить, чтобы Пирр прибыл в Селинунт, оттуда двинулся на Мазарон, занял его, а затем вновь вернулся в Селинунт. Скорее всего мы должны согласиться с суждением А. Хольма, что Азоны — это маленький городок между Селинунтом и Гераклеей[422]. После этого Пирру открывалась прямая дорога на Лилибей, но царь предпочел направиться вглубь острова. Причина тому заключалась, несомненно, в том, что Лилибей представлял собой неприступную крепость, взятие которой требовало особой подготовки.

Захватив Азон, Пирр двинулся на Селинунт и занял его, после чего он установил контроль над Сегестой, Галикией и множеством других поселений. Начался массовый переход сицилийских общин на сторону эпирского царя. Вплоть до Эрикса, самой отдаленной западной точки Сицилии, Пирр не встречал какого-то серьезного сопротивления. Однако Эрикс был не только хорошо укреплен природой, но и имел сильный карфагенский гарнизон, поддерживаемый с моря.

Интересно отметить, что если о завоевании остальных карфагенских владений античные авторы едва упоминают, то рассказ о штурме Эрикса предстает перед нами во всех подробностях. В основе этого рассказа лежит сообщение придворного историка Пирра Проксена, главной целью которого было показать Пирра в лучшем свете[423].

Древний миф гласил, что в данном месте Геракл победил горного бога Эрикса. Теперь Пирр получил возможность предстать не только в образе потомка Ахилла, но и в образе потомка Геракла[424]. Для Пирра это было также благоприятной возможностью связать штурм города с религиозной пропагандой, представив его освобождением города Геракла от варваров. Перед нападением на Эрикс на глазах у всего войска царь принес священную клятву.

Когда из Сиракуз были привезены осадные орудия и метательные снаряды, Пирр повел свои войска на штурм Эрикса. Как сообщают источники, Пирр, проявив чудеса храбрости, первым, подобно Гераклу, взобрался на крепостную стену. Город был взят, после чего царь устроил в честь Геракла роскошные игры (Diod., XXII, 10, 3).

Затем Пирр двинулся против Иатии, которая добровольно перешла на его сторону. Потом наступила очередь Панорма, который был взят штурмом. Отсюда царь выступил против крепости Гейркте и, овладев ею, стал полновластным хозяином всей Сицилии, за исключением Лилибея и территории, находившейся под контролем мамертинцев (Diod., XXII, 10, 4; Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 8; Just., XXIII, 3, 4).

Ликвидировав карфагенскую угрозу, Пирр обратил свое внимание на мамертинцев. Разбив последних в открытом сражении, он уничтожил их сборщиков налогов и разрушил ряд их опорных пунктов. Мамертинцы были заперты в Мессане и помышляли только о том, как бы удержать город.

Почему Пирр не предпринял попытки полностью завершить кампанию против мамертинцев и взять Мессану? Как представляется, прав К. Кинкэйд, по мнению которого после своего разгрома мамертинцы не представляли для царя опасности, а «Мессану он мог захватить без спешки на досуге»[425]. Рассматриваемые события, как считает К. Ю. Белох, произошли в то время, когда Пирр вел с карфагенянами переговоры о мире, т. е. летом 277 г. до н. э.[426] Подобная точка зрения не вызывает возражений у других исследователей[427].

Кампания 277 г. до н. э. превратилась в триумфальное шествие Пирра по Сицилии. Благодаря эпироту и культивируемой им панэллинской идее за один год обстановка на острове изменилась коренным образом. Успехи царя в Сицилии достигли своего апогея. Карфагеняне, потеряв практически все владения на острове, удерживали здесь лишь один опорный пункт — Лилибей.

В этой ситуации карфагеняне начали переговоры с Пирром о мире, выдвинув, казалось бы, выгодные для него условия. Они обязывались возместить царю материальный ущерб (видимо, карфагенянам были хорошо известны постоянные финансовые проблемы Пирра), предоставить корабли в случае возвращения царя с острова, признавали за Пирром все завоеванные им территории. Взамен карфагеняне просили одного: сохранить за собой Лилибей.

Надо сказать, что предложенные карфагенянами условия были прямым нарушением римско-карфагенского договора, но это едва ли заботило пунийских дипломатов. Заключая несколько ранее договор с Римом, карфагеняне преследовали одну важную цель: задержать Пирра в Италии. Поскольку, однако, данная цель не была достигнута, — и в этом, с точки зрения карфагенян, были виноваты римляне, — союз с ними более не имел смысла.

Карфагенские предложения застали Пирра врасплох. Первоначально он склонялся к тому, чтобы принять их[428], но затем, под давлением ряда советников, он их отверг, отказавшись гарантировать карфагенянам обладание Лилибеем, и заявил, что море должно стать естественной границей между владениями Карфагена и Сицилией (Diod., XXII, 10, 5).

Как оценить данный поступок Пирра? Суждения исследователей по этому вопросу существенно расходятся. Так, Р. Шуберт, порицая Пирра за отказ от выгодных предложений карфагенян, писал: «Если бы Пирр был понятным и сильным политиком, он бы заключил мир. На Сицилии он достиг всего, чего можно было достичь… То, что он попытался овладеть Лилибеем, было для него губительной ошибкой»[429]. Согласно немецкому ученому, Проксен, озабоченный оправданием этой роковой ошибки Пирра, попытался всю вину свалить на «плохих советников», которые якобы вышли на первый план после смерти Кинея. «Если плохие советники и существовали вообще, то ими могли быть только льстецы, которые очень хорошо знали сокровенные мечты Пирра»[430]. Такое суждение Р. Шуберта целиком разделял и Р. фон Скала, который порицал Пирра за то, что он следовал советам плохих советников и не принял выгодные предложения карфагенян[431]. Почти через столетие данное мнение поддержал также А. Б. Недерлоф[432], а Э. Вилль отказ Пирра от карфагенских предложений назвал «неразумным»[433]. В то же время Ж. Каркопино считал, что перемирие дало бы Пирру возможность получить хорошую контрибуцию, а также позволило бы использовать время для создания военного флота[434].

Впрочем, подобные взгляды разделяют далеко не все исследователи[435]. По словам О. Гамбургера, если и существовали «такие советники», то они дали Пирру единственно правильный совет: «Если только позволить карфагенянам оставить „трамплин“ на Сицилии, то они бы снова вторглись на остров. Лилибей под властью карфагенян был бы гнойной раной во владениях Пирра»[436]. Этого же взгляда придерживался и П. Франке, который писал, что «единственная карфагенская база на острове была потенциальной основой для будущих новых конфликтов»[437].

Думается, данный вопрос необходимо рассматривать только через призму планов Пирра относительно Сицилии. Если бы в его планы входило исключительно оказание помощи сицилийским грекам в борьбе с варварами (карфагенянами и мамертинцами), то тогда планы Пирра были бы практически выполнены и эпирот по согласованию с союзниками мог бы спокойно заключать мир. Но если Пирр собирался стать царем Сицилии, то, как точно подметил К. Кинкэйд, он должен был стать царем всей Сицилии; пока карфагеняне будут оставаться в Лилибее, он не мог бы говорить о своем полном суверенитете над островом[438]. Как ни парадоксально, интересы Пирра совпадали с интересами его союзников — сицилийских греков, которые требовали продолжения войны.

Все это и предопределило дальнейшее развитие событий. Весной 276 г. до н. э. со всей своей армией Пирр предпринял решительное наступление на Лилибей (Diod., XXII, 10, 6–7). Последний был основан карфагенянами во времена Дионисия I. Город был удачно расположен и превращен пунийцами в неприступную крепость. От материка его отделял узкий перешеек, на котором дополнительно были построены башни и вырыты глубокие рвы. На башнях были установлены катапульты и другие военные приспособления. Для усиления гарнизона карфагеняне привлекли италийских наемников, о чем недвусмысленно сообщает Зонара (Zon., VIII, 5, 10: … ).

По поводу данных наемников среди ученых разгорелся спор. По И. Г. Дройзену, эти войска могли состоять только из наемников, набранных в верной Риму части Италии[439]. Так же считал и Г. Герцберг[440]. Напротив, А. Хольм указывал, что «люди, которые хотят заработать деньги, не спрашивают об основах высокой политики»[441]. А. Хольму вторил О. Мельцер, согласно которому «люди, продающие себя в качестве солдат, вообще не имеют политических обязательств»[442].

Лилибей был неприступен и со стороны моря, ибо карфагенский флот на нем господствовал. Все это сводило шансы на конечный военный успех операции Пирра к минимуму. Уже при первой попытке штурма карфагеняне обрушили на атакующих со стен тучи стрел и снарядов, обратив в бегство первыми сицилийцев. Мужественно сражавшиеся эпироты, неся значительные потери, тоже отступили. Пирр был вынужден остановить штурм и послать за осадными орудиями в Сиракузы. Правда, и их появление мало что изменило.

Тогда Пирр попробовал новое средство: была предпринята попытка сделать подкоп под городскими стенами. Однако пространство было так узко, что карфагеняне всегда успевали предпринять контрмеры; к тому же почва здесь была настолько каменистая, что требовала особых усилий и много времени. После двухмесячной осады Пирр прекратил осаду Лилибея и отступил (Diod., XXII, 10, 7: ).

Вместе с тем у Пирра уже зрел новый план. Он решил последовать примеру Агафокла и атаковать карфагенян на их же земле, в Африке. Разбей он пунийцев у стен Карфагена, им бы волей-неволей пришлось отозвать свои силы из Лилибея и перебросить их на защиту столицы. Кроме того, надо учитывать, что положение Пирра было значительно лучше, чем у Агафокла. Эпирот правил почти всей Сицилией и обладал неизмеримо большими людскими и материальными ресурсами[443]. В случае успеха он даже думал закрепиться в Северной Африке (Diod., XXII, 10, 6–7). С этой целью царь развернул широкую программу строительства флота (Plut. Pyrrh., 23)[444]. Но вскоре дела стали приобретать не тот оборот, на который рассчитывал эпирский царь.

Экспедиция Пирра на Сицилию прежде всего интересна тем, что здесь, как уже отмечалось, была предпринята первая попытка создания на Западе территориальной монархии эллинистического типа. Несмотря на то что самому сицилийскому походу посвящена довольно многочисленная литература, должное внимание государственно-правовому положению Пирра на острове уделено лишь в статьях Г. Берве и Г. Бенгтсона[445].

Пирр пробыл на Сицилии два года и четыре месяца. Это время было потрачено им не только для разгрома врагов сицилийских греков, но и для создания на острове собственного государства. Надо отметить, что до Пирра Сицилия уже знала достаточно крупные государственные образования. Сначала это была держава Дионисия, затем держава Агафокла, которые включали в себя подавляющее большинство сицилийских греческих полисов.

Что же представляло собой государство Пирра на Сицилии? Сохранившиеся в наших источниках отдельные свидетельства на данный счет лишь в общих чертах позволяют воссоздать его контуры. Как известно, в период эллинизма продолжали существовать две формы царской власти: традиционная басилейя, как у спартанцев и молоссов, которая носила ограниченный характер, и личная царская власть — эллинистическая монархия, связанная с Александром Великим, диадохами и эпигонами, которая не была привязана к какому-либо племени, к определенной стране и, самое важное, не знала никаких государственно-правовых ограничений. Именно к этой второй форме относилась существовавшая на Сицилии держава Агафокла, дочь которого Ланасса была ранее женой Пирра[446]. Попытался ли Пирр на Сицилии создать то же самое, что и его тесть?

Как сообщает Полибий, Пирр, прибывший на остров, был титулован местными жителями как «гегемон и царь» (Polyb., VII, 4, 5: ). В свою очередь Юстин сообщает о том, что Пирр был признан тогда «царем Сицилии и Эпира» (Just., XXIII, 3, 2: … rex Siciliae sicut Epiri).

На Пирра как гегемона греков Сицилии, но никак не царя или тирана указывает Дионисий (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 8); одновременно с этим Диодор и Юстин называют его союзников-сицилийцев (Diod., XXII, 10, 1: ; Just., XXIII, 3, 10: socii).

Как справедливо заметил Г. Берве, решающим моментом в определении государственно-правового положения Пирра на Сицилии может являться то, как Пирр был принят сицилийцами и как он вел себя по отношению к ним[447].

Известно, что призыв к Пирру о помощи был направлен из Леонтин, Сиракуз и Акраганта. В Леонтинах правил тиран Гераклид, в Акраганте — Сосистрат, также владевший в Сиракузах материковой частью города, тогда как остров Ортигия контролировался тираном Фойноном. Кроме того, необходимо помнить, что и тиран Тавромения Тиндарей дружелюбно встретил Пирра и помог ему высадиться на острове. Таким образом, мы наблюдаем довольно необычную картину, когда правители отдельных городов не только не составили какую-то оппозицию Пирру, но, наоборот, всячески приветствовали его появление, оказывая ему всевозможную помощь. Поэтому мнение Г. Берве о том, что призыв к Пирру якобы был направлен не от властителей городов, а от их внутренних политических противников и содержал просьбу изгнать и карфагенян, и их соперников, полностью противоречит имеющимся в нашем распоряжении фактам[448].

Объяснение подобной лояльности со стороны тиранов мы можем найти в следующем. Приглашая Пирра на остров возглавить их борьбу против карфагенян и мамертинцев, они отводили ему исключительно роль гегемона, главнокомандующего всеми вооруженными силами греческих городов. Это вполне устраивало сицилийских тиранов. Такое положение Пирр уже занимал в симмахии эпиротов.

Однако с точки зрения реальной власти пост гегемона мало что давал. Гегемон был всего лишь верховным главнокомандующим союзными силами исключительно на время войны. Можно предположить, что с утратой внешнего врага Пирр оказался бы в роли «сделавшего свое дело мавра» и должен был сойти с политической арены Сицилии. Надо думать, что, как опытный стратег, Пирр это прекрасно понимал. Возможным решением проблемы было на волне шумных военных успехов, используя всеобщую поддержку населения греческих полисов, преобразовать полномочия гегемона во власть эллинистического монарха. Как точно подметил Д. Кросс, «выбирая его (Пирра. — С. К.) „царем и гегемоном“, сицилийцы следовали модели Коринфской лиги, другими словами, они имели в виду, что их царь будет для них тем же, что Филипп для греков Балкан, но Пирр посчитал, что они отдались полностью под его власть…»[449]. То же, что на Сицилии с частично дорийским, частично ионийским населением, где издавна существовали развитые формы полисного устройства, господство чужеродного царя было просто немыслимо, не вызывает никаких сомнений[450].

Стоит отметить, что Пирр на острове занимал несколько иное положение, чем в Италии, и это сразу бросается в глаза. В Италии союзные тарентинцы и италики хотя и передали ему военную власть, но никогда не вели речи о признании его своим царем. Диодор прямо указывает, что Пирр рассматривал Сицилию как свое владение (Diod., XXII, 10, 6: ). В период наивысших успехов Пирр был титулован здесь также как «царь» (). В том, что это было сделано чисто титулярно, можно усомниться, ибо Пирр уже носил титул царя. И это дало Пирру формальное основание начать практическую работу по созданию государственных органов на острове.

Существует вполне обоснованная идея, что при Пирре действовал совет (), в который входили представители отдельных сицилийских городов[451]. Прибыв на остров и не владея полностью ситуацией, Пирр на первых порах, конечно, должен был иметь подобный консультативный орган, и сравнение отношений Пирра и его сицилийских союзников с теми, которые были присущи Коринфской лиге, кажется нам вполне корректным. Однако трансформация Пирром полномочий гегемона в монархическую власть трактуется нашими источниками как «изменение отношения Пирра к сицилийцам». Думается, прав Г. Берве и следующие за ним Г. Бенгтсон и А. Б. Недерлоф, указывающие на то, что Пирр рассматривал полисы Сицилии как полностью подчиненные ему и соответственно этому строил свою политику[452].

Как указывают наши источники, Пирр назначал в города наместников-управляющих из числа своих командиров, которые по своему усмотрению, вопреки существующим нормам, зачастую неправедно, вершили суд, что не могло не вызывать недовольство жителей (Dion Hal. Ant. Rom., XX, 8). Людьми Пирра были также заняты все высшие административные должности. Назначенные Пирром наместники злоупотребляли своей властью, использовали ее для личного обогащения (App. Samn., 12). В результате многие из них, прибыв на остров ни с чем, возвратились на родину настоящими богачами. Многие сицилийские полисы были заняты гарнизонами Пирра, содержание которых тяжелым бременем легло на горожан. Кроме того, по примеру своих современников, эллинистических монархов, Пирр наложил на полисы острова дань (), которая была для них достаточно обременительна.

Таким образом, налицо было не только ущемление Пирром автономии сицилийских полисов, но и попытка ее полной ликвидации. В Италии эпирот подобного не допускал.

История знает примеры удачного сосуществования полисов и монархической власти в составе эллинистических государств. Наглядным тому примером является Пергамское царство, где Атталиды, удерживая за собой реальную власть, тем не менее сохраняли полисные институты в городах[453].

Совсем иначе себя повел Пирр на Сицилии. Как справедливо отметили Т. Моммзен и У. фон Хассель, Пирр, по-видимому, брал пример с Птолемея, чьи автократические методы управления были возможны в Египте, но никак не в демократических городах-государствах сицилийских греков[454].

Опираясь на известный пассаж Дионисия Галикарнасского (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 8, 1: ), Р. фон Скала писал, что «Пирр вел себя на Сицилии, как на вражеской территории»[455].

Внезапно возникшая оппозиция Пирру со стороны сицилийских тиранов, ранее горячо поддерживавших эпирота, на наш взгляд, вполне объяснима. Дело в том, что в структуре создаваемого Пирром на Сицилии государства им просто не находилось места. Заняв подчиненное положение, тираны должны были постепенно сойти с политической сцены[456]. Но сами они, вероятно, так не считали, превратившись однажды из друзей и союзников Пирра в его непримиримых врагов. Прямым результатом этого стали казнь Пирром Фойнона и бегство Сосистрата (Plut. Pyrrh., 23). Затем последовали казни влиятельных граждан городов, заподозренных в измене. При этом казни сопровождались конфискацией имущества у богатых горожан. Все это, разумеется, не могло прибавить популярности Пирру.

Еще одним доказательством функционирования государства Пирра на Сицилии (пусть и кратковременного) была чеканка царем собственной монеты. Монеты имели изображения Афины или Артемиды, Зевса Додонского или Ахилла и легенду . Большинство этих золотых, серябряных и бронзовых монет относят к монетному двору в Сиракузах. Можно утверждать, что они чеканились как символ объединения Сицилии под властью Пирра[457].

Итак, характеризуя модель создаваемого Пирром государства на Сицилии, мы должны видеть в нем пример типичной эллинистической монархии того времени[458].

Как показывает исторический опыт, эллинистическая монархия базировалась на преданной царю, закаленной в сражениях и хорошо организованной наемной армии. Такой армии у Пирра на Сицилии не было, и он все время был вынужден опираться на контингенты различных городов[459]. Являясь фактически полководцем без армии, Пирр был полностью зависим от сицилийских городов, и эту зависимость он до конца так и не смог преодолеть. Главным условием его успехов на острове была единодушная поддержка греков. Лишившись этой поддержки, Пирр стал напоминать полководца без войска.

Ученые называют различные причины крушения планов Пирра на Сицилии. Так, согласно самой распространенной точке зрения, главной причиной было недовольство сицилийцев жесткими мерами царя по набору морских экипажей для экспедиции в Африку, перспективы которой не вызывали у греков энтузиазма[460]. Другая группа историков причиной утраты Пирром авторитета среди греков Сицилии называет неудачу царя при осаде Лилибея[461]. Подавляющее же число антиковедов указывает в данном случае на автократические методы, которые практиковал Пирр по отношению к сицилийцам[462].

И первая, и вторая из названных причин могли, по нашему мнению, быть просто поводом для проявления недовольства, своего рода верхушкой айсберга. По своей сути они не столь серьезны, чтобы привести к полному разрыву отношений между бывшими союзниками.

Как представляется, дело обстояло гораздо сложнее. Создавая на Сицилии свое государство, Пирр не учитывал те полисные традиции, которые задолго до него существовали на острове. Здесь не было достигнуто того разумного сочетания полисных традиций и монархической власти, примеры которого можно найти в других государствах. Кроме того, стоит указать еще на одно обстоятельство: нестабильные государственные структуры, которые успел создать Пирр на Сицилии, не смогли обеспечить ему полного суверенитета над островом.

Дальнейший ход событий был вполне предсказуем. Как образно выразился O. Гамбургер, «почва стала уходить из-под ног Пирра»[463]. На Сицилии вспыхнуло восстание (Plut. Pyrrh., 23), и надо думать, что в подстрекательстве к нему далеко не последнюю роль сыграли именно те люди, которые ранее были причастны к приглашению Пирра на остров, — местные тираны. Некоторые города призвали на помощь мамертинцев, другие — карфагенян. Воспользовавшись этим, Карфаген направил на остров новую армию. Э. Вилль с прискорбием отмечал, что «желание греков видеть карфагенян на Сицилии, нежели умереть у стен Карфагена, было самым худшим их решением»[464]. Утратив поддержку сицилийских греков, Пирр был вынужден покинуть остров. Его пребывание здесь потеряло всякий смысл.

Античная традиция свидетельствует о том, что Пирр покинул Сицилию, так и не потерпев поражения от внешнего врага. Более того, Юстин сообщает, что, оставляя остров, царь еще раз разгромил карфагенян (Just., XXIII, 3, 9: itaque conserto proelio cum superior fuisset…). И хотя Р. фон Скала предполагал, что битва все же окончилась «ничьей», для такого предположения у нас нет оснований[465]. Но внутренний враг, а именно нежелание сицилийских греков подчиниться автократической власти Пирра, оказался непобедим.

Юстин пишет, что Пирр потерял власть над Сицилией так же быстро, как быстро ее захватил (Just., XXIII, 3, 10). В этих условиях решение покинуть Сицилию далось Пирру достаточно легко, тем более что римляне усилили натиск на его италийских союзников, заставив последних вновь обратиться за помощью к царю. Все это позволяло Пирру сохранить хорошую мину при плохой игре.

Д. Эббот, оценивая сицилийскую экспедицию Пирра, отмечал: «Главный итог ее заключался в том, что она провалилась. Действительно, подобно всем предприятиям Пирра, несмотря на блестящий триумфальный успех в ее начале, в ее конце царя ожидали только несчастия и разочарования»[466].

Но, вопреки мнению А. Хольма, надо признать, что экспедиция на Сицилию не была «очередной авантюрой Пирра», а имела все шансы на успех[467]. Заметим, что Пирр должен разделить ответственность за крах своей экспедиции вместе с сицилийскими греками.

Как сообщает Плутарх, покидая ставший теперь для него столь негостеприимным остров, Пирр, стоя на борту корабля и вглядываясь в медленно удалявшиеся берега Сицилии, воскликнул: «Какое поле для соперничества, друзья, мы оставляем для римлян и карфагенян!» (Plut. Pyrrh., 23: ).

Исторична ли данная фраза царя? Г. Герцберг связывал ее с «острым политическим взглядом» и «пророческим даром» Пирра[468]. Согласно Р. Шуберту, все сбывшиеся пророчества царя оказывались выдуманными ex eventu, т. е. по прошествии времени. «Если Пирр предвидел I Пуническую войну, то он должен был также предвидеть и свое поражение при Беневенте…»[469]. С некоторым подозрением к этому высказыванию Пирра относился и Ж. Каркопино[470].

Как представляется, однако, отвергать сообщение Плутарха не стоит. Более того, по нашему мнению, оно весьма показательно и говорит не столько о «пророческом даре» Пирра, сколько о глубоком знании им современной ему политической обстановки и возможных перспектив ее развития.

Собирался ли эпирский царь вернуться на Сицилию? Пирр был реалистом, а реальное положение дел свидетельствовало о том, что восстановить добрые отношения с бывшими союзниками, сицилийскими греками, в обозримом будущем не представится возможным.

Сын Пирра и Ланассы Александр, несостоявшийся наследник Сицилийского царства, должен был отбыть с острова вместе с отцом. Предположение Д. Кросса, что после отплытия Пирра Александр еще некоторое время оставался на Сицилии[471], является, принимая во внимание господствовавшие тогда на острове настроения, в высшей степени невероятным[472].

Крушение Сицилийской державы Пирра имело не только важное значение для его западной кампании, но и далеко идущие последствия для всей системы эллинизма в целом. Именно здесь, на Сицилии, у Пирра были все шансы построить эллинистическое государство, которое было бы способно эффективно противостоять экспансии Рима и Карфагена. Однако панэллинская идея, до того успешно эксплуатируемая Пирром, придя в острое противоречие с полисными идеалами, потерпела жестокое поражение.

Т. Моммзен писал по поводу краха сицилийской экспедиции эпирота так: «Таким образом, предприятие Пирра рухнуло, и ему пришлось проститься с тем, что было целью его жизни; с той минуты он превращается в искателя приключений, который сознает, что когда-то был велик, а теперь стал ничто, и который ведет войну не для достижения определенной цели, а для того, чтобы забыться в азартной игре и найти в разгаре сражения достойную солдата смерть»[473].

Соглашаясь в целом с высказыванием великого немецкого историка, все же рискнем возразить ему в одном: цель у Пирра — защита греков Запада от варваров — еще была. Именно поэтому с Сицилии он вновь направился на италийскую землю.

Последняя кампания Пирра в Италии

Пережив крушение своих планов на Сицилии, Пирр в очередной раз был поставлен перед сложной дилеммой: либо, вернувшись на Балканы, принять участие в борьбе за македонский престол, либо, вняв новым призывам своих италийских союзников, продолжить борьбу против Рима. Как известно, победило «западное направление»: после недолгих колебаний Пирр с 20 тыс. пехотинцев и 3 тыс. конных воинов вновь оказался в Италии.

Какими планами он руководствовался на сей раз? К сожалению, античная историческая традиция (Дионисий Галикарнасский, Плутарх, Юстин, Зонара) не дает нам вразумительного ответа на этот вопрос. Немногим лучше обстоит дело в данной связи и с суждениями современных исследователей.

Едва ли стоит всерьез относиться к мысли Д. Эббота и Ж. Каркопино, объяснявших отъезд Пирра из Сицилии в Италию импульсивностью царя, непомерным честолюбием и отсутствием у него четко продуманного плана[474]. Согласно А. Санти, Пирр, уже готовившийся перенести войну из Сицилии в Африку, был вынужден отказаться от своих планов, «идя навстречу пожеланиям сломленных, доведенных до крайнего состояния союзников, особенно тарентинцев, которые пострадали больше других, и возвратился в Италию»[475]. В качестве основного мотива отъезда Пирра с Сицилии Р. Шуберт и Б. Низе также называли желание царя оказать помощь его италийским союзникам[476].

Вместе с тем нельзя согласиться с утверждением Л. Р. Вершинина, что в 275 г. до н. э. Пирр, «никем не ожидаемый, возвратился в Италию»[477]. Это полностью противоречит данным античной традиции, в частности сообщению Плутарха (Plut. Pyrrh., 24).

По мнению Р. фон Скалы, призыв со стороны союзников в Италии был для Пирра удобным выходом из неудачного сицилийского похода, однако царь должен был осознавать, какой опасности он подвергает себя, следуя за ними. «Его душа колебалась, и эти колебания в его воспоминаниях должны быть отмечены так: здесь карфагеняне, там — угроза со стороны римлян, но… оставаться на Сицилии было еще хуже»[478].

Возвращение Пирра в Италию весьма своеобразно объяснял Д. Кинаст: одновременный переход большей части Сицилии под контроль карфагенян и успехи римлян на юге Италии создавали для Пирра опасность оказаться отрезанным от пути в Тарент и Эпир[479].

У. фон Хассель полагал, что отсутствие сильного флота побудило Пирра, отказавшись на время от борьбы с карфагенянами, прибыть в Италию и уже там продолжить работу по его строительству[480].

Э. Вилль, осторожно высказывая сомнения относительно призывов самнитов и тарентинцев, указывал на безнадежность положения Пирра на Сицилии[481].

Таким образом, суммируя приведенные выше мнения исследователей, можно утверждать, что если каждое из них, взятое в отдельности, едва ли исчерпывает суть проблемы, то взятые все в совокупности, они приближают нас к ее решению. При этом хотелось бы отметить главное: продолжая оставаться носителем панэллинской идеи и прибыв на Запад для защиты италийских, а затем и сицилийских греков, Пирр не мог проигнорировать просьбы своих союзников и, не урегулировав окончательно отношения с Римом, возвратиться в Грецию.

Во время переправы Пирра в Италию произошел эпизод, который, на наш взгляд, требует обстоятельного анализа. Как сообщают источники, у Регия флот Пирра столкнулся с карфагенской эскадрой и понес тяжелые потери: около 70 кораблей было потоплено, многие повреждены, флагманский корабль царя был захвачен противником, а сам Пирр спасся, сохранив лишь 12 кораблей (Plut. Pyrrh., 24; Paus., I, 12, 5; App. Samn., 12; Just., XXV, 3, 1).

Целый ряд историков (Д. Эббот, А. Санти, У. фон Хассель, К. Кинкэйд, Д. Кросс) принимал подобное сообщение античной традиции без каких-либо возражений[482]. Р. фон Скала при этом заметил, что огромное количество захваченных трофеев и военной добычи на Сицилии сильно затрудняли движение греческого флота; к тому же эпироты были неопытны в морском деле, а завербованные сицилийские моряки не проявили должной отваги[483].

Р. Шуберт, однако, число потерянных Пирром кораблей назвал «сильно завышенным», почему-то, правда, обвинив в фальсификации Тимея, трудом которого якобы пользовался Аппиан[484].

Другая группа исследователей (П. Р. Франке, Д. Кинаст, О. Гамбургер), говоря о разгроме военного флота эпирского царя, считает, что его транспортным судам все же удалось благополучно добраться до места назначения[485].

Полному пересмотру вышеприведенное свидетельство традиции подверг К. Ю. Белох, которого в этом поддержал его ученик Г. Де Санктис[486]. К. Ю. Белох задал, на наш взгляд, вполне резонный вопрос: как же мог быть захвачен флагманский корабль Пирра, если он сам остался цел и невредим?

В данной связи можно привести и другие возражения. Нельзя не обратить внимание на то, что известие о победе карфагенского флота мы встречаем только у тех авторов, которые писали спустя 400–500 лет после западной экспедиции Пирра (Плутарх, Аппиан, Павсаний, Юстин). В источнике, ближе всего хронологически стоящем к рассматриваемым событиям, — «Всеобщей истории» Полибия — нет никакой информации о поражении Пирра от карфагенян на море. Не говорят о проигранной Пирром морской битве ни Дионисий Галикарнасский, ни Диодор, которые писали в I в. до н. э. И хотя от сообщений этих авторов дошли лишь фрагменты, их молчание по поводу данного события, кажется, весьма показательно.

Интересное наблюдение сделал И. И. Вейцковский. По его словам, еще более важным является молчание об этом событии Зонары (Диона Кассия). Несмотря на то что Зонара сокращал содержание используемых им источников, основную канву событий он сохранял. А если так, то Дион Кассий, вероятно, ничего не знал о поражении Пирра на море. При этом очевидно, что у него не было повода, будучи осведомленным об этом событии, умышленно его замалчивать. Рассуждая же дальше в подобном ключе, мы неизбежно придем к выводу, что если молчит Дион Кассий, то и традиция до Ливия, за которой он следовал, тоже об этом ничего не сообщала. Стало быть, полагает И. И. Вейцковский, рассказы Аппиана, Плутарха и Павсания о поражении флота Пирра являются более чем сомнительными[487].

Вместе с тем стоит обратить внимание еще на одно обстоятельство: в биографии Пирра, написанной Плутархом, сообщение о поражении царя на море от карфагенян звучит как-то глухо и невыразительно (Plut. Pyrrh., 24). Так же лаконичен аналогичный пассаж Павсания (Paus., I, 12, 5). И лишь у Аппиана мы находим достаточно развернутый рассказ об упомянутом событии (App. Samn., 12).

Нельзя, однако, забывать, что самнитская книга Аппиана дошла до нас лишь в извлечениях, в основе которых лежит информация, зачастую не подтверждаемая никакими другими источниками.

Еще дальше в критике Аппиана пошел И. И. Вейцковский: ссылаясь на исследование немецкого ученого Л. Келлера, который пришел к заключению, что в основе рассказа Аппиана о I Пунической войне лежит карфагенская историческая традиция[488], он распространил это положение и на рассматриваемое сообщение Аппиана[489].

Действительно, достоверность данного пассажа Аппиана не может не вызывать сомнений. Только у него мы находим указание на то, что Пирр «был изгнан из Сицилии карфагенянами» (App. Samn., 12). Подобное свидетельство, которое не cоответствует исторической истине, в извлечениях стоит рядом с рассказом о разгроме Пирра на море карфагенянами, и этот факт еще более усиливает наши подозрения.

Весьма противоречиво и сообщение Юстина. Мельком упоминая о поражении Пирра на море, он в другом месте опровергает сам себя, указывая, что «в войнах с сицилийцами, римлянами и карфагенянами он никогда не был побежден, но часто был победителем» (Just., XXV, 5, 5).

Таким образом, все приведенные выше доказательства дают основание полагать, что рассказ античной традиции о разгроме Пирра на море карфагенянами имеет весьма сомнительную историческую ценность. Кроме того, свидетельство о поражении Пирра в морском сражении никак не согласуется с последующими событиями, на которых мы бы хотели остановиться.

Высадившись в Локрах, Пирр сразу направился в Регий, стремясь овладеть этим важным опорным пунктом. Правда, из-за вмешательства карфагенян и мамертинцев Пирру пришлось снять осаду с Регия и возвратиться в Локры. Во время отхода он подвергся внезапному нападению мамертинцев, однако не только отбил атаку противника, но и наголову разгромил его. Как справедливо заметил И. И. Вейцковский, если бы у Пирра не было боеспособного войска, он не смог бы тотчас после высадки на италийский берег предпринять поход против кампанцев, которые удерживали в своих руках такую мощную крепость, как Регий, и уж тем более не смог бы нанести поражение мамертинцам во время своего возвращения в Локры[490]. Кроме того, римляне не только не предприняли попытки окончательно «добить» якобы потрепанную карфагенянами армию Пирра, но вообще убрались восвояси из Южной Италии. Все это наводит на мысль о том, что эпирский царь высадил на берег не какие-то чудом спасшиеся остатки своей армии, а боеспособное и достаточно значительное войско.

Для окончательного подтверждения данной точки зрения стоит произвести некоторые несложные расчеты. Согласно Аппиану, из 110 военных и значительного количества транспортных кораблей Пирра спаслись только 12, 70 были потоплены, остальные повреждены настолько, что потеряли всякую способность двигаться. Из сообщения Аппиана вытекает, что войско Пирра, разместившееся на 12 кораблях и высадившееся с ним в Италии, количественно значительно уступало тому, с которым он ранее высаживался на Сицилии. Однако это полностью противоречит дальнейшим событиям.

Как уже было показано, после высадки на берег войско Пирра начало борьбу с кампанцами, которые контролировали Регий, а затем и с мамертинцами. В ходе этих операций войска Пирра несли немалые потери. То, что армия Пирра по возвращении в Италию понесла потери, дает основание говорить, что в первые дни после своей высадки эпирский царь имел больше войска, нежели тогда, когда он прибыл обратно в Тарент. По самым скромным подсчетам, его потери должны были составить ок. 1000 воинов[491]. Отсюда можно сделать вывод, что после высадки на Бруттийском полуострове у Пирра было на 1000 воинов больше, чем по возвращении в Тарент, т. е. ок. 24 тыс. чел. К тому же из Сицилии Пирр привез ок. 15 слонов. Подобное войско, без сомнения, никак не могло бы разместиться на 12 кораблях, о которых упоминает Аппиан. Некоторые ученые, такие как Г. Де Санктис и П. Виллемье, выдвинули предположение, что после высадки в Италии потрепанные карфагенским флотом войска Пирра сразу же были пополнены контингентами союзников, впрочем, это не подтверждается никакими источниками[492].

Все сказанное приводит нас к следующим выводам. Если нападение карфагенян на флот Пирра действительно имело место, то оно было совершено небольшой эскадрой. Такая акция могла быть своего рода дружеским жестом в сторону Рима, чтобы хотя бы формально подтвердить действенность римско-карфагенского договора, заключенного против Пирра. Нападение карфагенян на флот Пирра было незначительным эпизодом и имело скорее символическое значение. Карфагеняне, скомпрометировавшие себя в глазах римлян сепаратными переговорами с Пирром на Сицилии, пытались теперь предстать перед Римом в лучшем свете. К тому же, надо думать, существовал еще один «тайный мотив» карфагенской дипломатии: Карфаген, не желая быстрого усиления Рима, был заинтересован в длительном продолжении войны римлян с Пирром, что в конечном итоге привело бы к ослаблению Рима, поэтому полный разгром флота эпирского царя мог даже и не входить в планы карфагенян. Во всяком случае, как мы постарались продемонстрировать, это нападение не нанесло Пирру серьезного ущерба.

От Регия Пирр вернулся в Локры, где, по-видимому, и провел зиму[493]. Отправляясь на Сицилию, эпирский царь оставил в Локрах гарнизон. Несмотря на это, при первом же приближении римской армии жители Локр восстали и изгнали его воинов. Теперь же, при новом появлении Пирра, стремясь заслужить прощение, граждане Локр изгнали римлян и открыли ворота перед царем. Сторонники Рима были наказаны за измену: некоторые из них были казнены, а их имущество конфисковано (Zon., VIII, 6; App. Samn., 12).

Во время своего пребывания в Локрах Пирр испытывал острую нужду в деньгах. Отражением этого факта является широко известная в древности история о похищении Пирром (по совету его соратников) сокровищ из храма Персефоны в Локрах (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 9–10; Liv., XXIX, 18; App. Samn., 12). Впоследствии неудачи Пирра в Италии связывались именно с местью Персефоны царю за данное святотатство (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10). Согласно бытовавшей легенде, Пирр погрузил богатства, взятые из храма Персефоны, на корабли и отплыл из Локр (хотя вопрос, куда и зачем он плыл, остается без вразумительного ответа). Но вскоре после отплытия флот был застигнут ужасным штормом и полностью затонул. Те корабли, на которых находились сокровища богини, были прибиты к побережью Локр и там затонули. Люди на данных кораблях погибли, а богатства Персефоны чудесным образом выбросило на берег. Пирр, увидев в этом знак свыше, вернул все остававшиеся еще у него сокровища богини в храм и принес ей богатые жертвы (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 9–10; App. Samn., 12).

Любопытную деталь по данному поводу подметил Р. Шуберт. Точно в таком же положении, в каком оказался Пирр, ранее уже побывал Агафокл. Взяв из храма сокровища бога Эола, он в наказание за это кощунство попал в сильный шторм. «Идентичность этих историй полностью очевидна и ясно, что одна служит прототипом другой. Оригиналом, конечно, является история Агафокла, так как здесь явление шторма на море естественно связывается с богом ветра», — писал немецкий ученый[494].

У нас нет оснований отрицать факт изъятия Пирром средств из храма Персефоны, и ссылка Дионисия в данной связи на авторитет Пирра и Проксена — лучшее тому доказательство. Но то, что эта история со временем обросла разного рода небылицами и дошла до нас в искаженном виде, не вызывает сомнений.

Интересные наблюдения относительно финансовой политики Пирра в Локрах были сделаны П. Р. Франке. Зимой 1958–1959 гг. итальянские археологи обнаружили так называемый «храмовый архив» святилища Зевса Олимпийского из Локр, состоящий из 38 бронзовых табличек[495]. Семь надписей, датируемых 281–275 гг. до н. э., свидетельствуют о том, что за эти годы «царю» (), которым, несомненно, был Пирр, из храмовой казны были выданы в форме различных займов и платежей 11 240 серебряных талантов. Использованное в надписях слово переводится как «вклад в общее дело» или «плата на общественные нужды». Доходы храма складывались из налогов, денежных сборов, различных специальных пошлин, пожертвований, денег от торговли пшеницей, ячменем, вином и оливковым маслом с храмовых земель, от торговли гончарными изделиями и кирпичом собственного производства и даже от храмовой проституции, которая в Локрах была обычным явлением, особенно в трудные годы[496]. Выданная Пирру сумма равнялась примерно 295 тоннам серебра, количественно соответствуя примерно 45,3 млн тарентинских серебряных монет. Этой баснословной суммы хватило бы на оплату 20–24 тыс. наемников (которым по обычной норме ежедневно выплачивалось по 1 драхме) в течение шести лет[497]! На основании анализа табличек из «храмового архива» Локр, неопровержимо свидетельствующих о постоянном увеличении казны храма, П. Р. Франке пришел к выводу, что «Локры, вопреки заявлениям некоторых античных авторов, никогда не попадали под власть Рима во время его войны с Пирром и, конечно, никогда не присоединялись к Риму добровольно»[498].

Впрочем, это не исключает того, что римский гарнизон, приглашенный частью жителей Локр (видимо, местными аристократами), мог вести себя «вполне пристойно» и не посягать на средства храмовой казны. Ведь не случайно древние писатели подчеркивали неиспорченность римских нравов во времена Пирровой войны. Можно предположить, что значительные суммы Пирр получал и с других союзных городов, в том числе и с Тарента, который был ему непосредственно подчинен.

Вероятно, в конце зимы 275 г. до н. э., оставив Локры, Пирр с войском в 20 тыс. пехотинцев и 3 тыс. всадников двинулся в Тарент. Известие о прибытии Пирра повергло римлян в настоящий ужас. Их пугали не только перспективы новой войны с грозным противником и неблагоприятные предсказания, но и некоторые события, произошедшие незадолго до того. Ужасная чума, которая свирепствовала в городе и на прилегающих территориях в период консульства Кв. Фабия Гурга и Г. Генуция Клепсина, привела к многочисленным жертвам (August. De civ. Dei, III, 17; Oros., IV, 2). Страшная буря, разыгравшаяся в Риме, низвергла с высоты Капитолия статую Юпитера, и из-за того, что римляне не могли долго отыскать отколовшуюся голову бога, появились предсказания о близкой гибели города (Liv. Per., 14; Cic. De div., I, 10). Кроме того, как показала последняя перепись населения 275 г. до н. э., вследствие длительных войн численность граждан Рима значительно сократилась по сравнению с 279 г. до н. э. — на 15 978 чел. (Liv. Per., 13). Поэтому неудивительно, что консулы, проводя набор граждан в войско, столкнулись со скрытым неповиновением и полным отсутствием патриотизма.

Консул Маний Курий Дентат был вынужден обратиться к крайним средствам. Видя, что римская молодежь упорно отказывается записываться в войско, он велел бросить в урны записки с именами граждан всех триб. Первой выпала триба Поллия, и консул стал поименно вызывать каждого из ее членов, а когда те, упорствуя, отказались явиться, приказал продать с торгов их имущество (Liv. Per., 14; Val. Max., IV, 4). Это возымело действие: другие горожане, охваченные страхом, бросились записываться в армию.

Собрав войско, оба консула — Маний Курий Дентат и Луций Корнелий Лентул — двинулись в Самний. Первоначально их главной целью было воспрепятствовать измене италиков[499]. Вскоре римская армия разделилась: тогда как Курий остался в Самнии, перекрывая противнику путь на Рим, Лентул двинулся на юг Италии и вступил в Луканию.

В свою очередь Пирр, присоединив к своему войску контингенты союзников, выступил навстречу римлянам. О численности его армии, включавшей 80 тыс. человек пехоты и 6 тыс. всадников, упоминает только Орозий (Oros., IV, 2, 6). Однако большинство исследователей, за исключением разве что Г. Герцберга, называют эту цифру не заслуживающей доверия[500]. Расчеты с целью установления истинной численности войска Пирра до битвы при Беневенте произвел Р. фон Скала[501], правда, из-за того, что мы точно не знаем численность союзных контингентов, они мало что дают.

По примеру римлян Пирр также разделил свою армию: одну часть, состоящую преимущественно из самнитских подразделений, он отправил в Луканию против Лентула, другую, которую возглавил лично, двинул против Мания Курия Дентата. Стратегический план Пирра заключался в том, чтобы разбить римские войска, не дав им соединиться.

Долгое время в исторической науке дискутировался вопрос о месте решающего сражения между римлянами и Пирром. Если Плутарх прямо указывает на Беневент (Plut. Pyrrh., 25), то Флор и Орозий говорят, что битва произошла на Арузинских полях в Лукании (Flor., I, 13, 46; Oros., IV, 2, 3). Фронтин вообще указывает на Арузинские поля близ города Статуент или Фатуент (Front. Strat., IV, 1, 14). Что до Фронтина, то здесь, по-видимому, мы имеем дело с испорченным текстом: Статуент или Фатуент должен быть исправлен на Малевент — раннее название Беневента[502]. Б. Г. Нибур, И. Г. Дройзен и Р. Шуберт отдавали предпочтение данным Плутарха и полагали, что битва произошла при Беневенте[503], Р. фон Скала называл Арузинские поля[504].

В том, что битва произошла не в Лукании, а в Самнии, убеждают нас триумфальные фасты и указания Зонары. Последний прямо пишет, что Пирр был разбит после того, как вступил в земли самнитов, которые призвали его на помощь (Zon., VIII, 6). В свою очередь триумфальные фасты сообщают о двух триумфах — одного был удостоен консул Курий за победу над самнитами и царем Пирром (de samnitibus et rege Pyrro), другого — его коллега Лентул за победу над самнитами и луканами.

Кроме того, некоторые ученые считают спорным то, что Арузинские поля находились именно в Лукании, как говорят Флор и Орозий[505]. Во-первых, отнюдь не исключено, что Тит Ливий, трудом которого пользовались Флор и Орозий, мог просто написать, что битва происходила на Арузинских полях, потому что в его время их местонахождение еще было известно. Напротив, в эпоху Флора и Орозия об этом уже не знали, и они, желая более точно указать местоположение битвы и тем самым продемонстрировать свою осведомленность, написали, что эти поля якобы располагались в Лукании. Во-вторых, то, что Беневент к моменту битвы еще не имел такого названия, не является доказательством того, что там не могло произойти сражение. Плутарх в своем источнике, по-видимому, нашел прежнее название города (Малевент) и, особо не задумываясь, дал ему привычное имя (Беневент). Таким образом, вывод таков: сражение произошло на Арузинских полях близ Беневента в Самнии.

Источники, повествующие о самой битве, можно условно разделить на две группы. С одной стороны, это римская историческая традиция — пассажи из сочинений Тита Ливия, Евтропия, Зонары, Орозия и Флора, к которым примыкает описание Дионисия Галикарнасского (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 12). Из-за своей тенденциозности, а зачастую и прямой фальсификации она не имеет особой ценности. С другой стороны, это добротная информация, которую мы находим у Плутарха, позволяющая составить относительно ясную картину хода битвы. По мнению Р. Шуберта, которое он, однако, не подкрепил аргументами, в основе сообщения Плутарха лежит рассказ Тимея, в своем описании якобы опиравшегося на сочинение Проксена[506]. К. Ю. Белох же полагал, что Плутарх следовал Дионисию[507].

И правда, рассказы Дионисия и Плутарха о ночном походе Пирра перед сражением в общих чертах совпадают. Однако они содержат и серьезные расхождения. Так, Дионисий приводит эпизод со слоненком, который, по его представлению, послужил главной причиной поражения Пирра при Беневенте, тогда как у Плутарха подобный эпизод отсутствует. Различия в сообщениях Плутарха и Дионисия кажутся настолько значительными, что скорее всего речь может идти лишь об использовании единого источника.

Ход битвы представляется в следующем виде. Курий, заняв укрепленные природой позиции, где фаланга Пирра не могла бы маневрировать, решил не вступать в бой до прихода подкреплений из Лукании (Front. Strat., II, 2. 1). В этих условиях Пирр принял план, который Р. фон Скала назвал «гениальным»: до прихода Лентула из Лукании царь приказал атаковать врага с двух сторон и уничтожить его. Удивительно, что именно эта битва, которая более всего показала полководческий талант Пирра, оказалась для него неудачной: все погубило незнание местности[508]. Разделив свои войска на две части, с одной из них, куда вошли его лучшие силы, эпирский царь предпринял обходной маневр, имевший целью ударить по врагу с тыла. Это маневр должен был быть осуществлен скрытно от римлян и завершиться до рассвета. Но непроходимая местность, узкие козьи тропы, густой лес и нехватка факелов — все это значительно замедлило движение войска Пирра.

Плутарх сообщает, что в этом переходе приняли участие и слоны (Plut. Pyrrh., 25). Так ли это? Свои сомнения относительно использования слонов в условиях сложного рельефа местности высказал А. Санти. «Трудно представить, чтобы эти малоподвижные и перегруженные башнями животные могли быть эффективно использованы в труднодоступной местности»[509], — писал он. Подобную точку зрения разделял и П. Левек: «Дионисий уточняет, что гоплиты поднимались по козьим тропам: можете ли вы представить там слонов?»[510].

Эти сомнения попытался развеять Г. Скаллард, автор капитальной монографии об использовании слонов в античную эпоху, который ссылался на то, что в 1944 г. партия из 45 слонов была успешно переправлена по крутой горной дороге из Ассама в Бирму[511]. На наш взгляд, при том «нестандартном» использовании слонов, которое практиковал Пирр по сравнению с другими эллинистическими монархами, упомянутый эпизод вполне мог иметь место. С другой стороны, как верно заметил Р. Шуберт, если слоны достигли римского лагеря, то едва ли этот лагерь располагался высоко в горах[512].

Когда отряд Пирра, посланный в обход римлян, достиг высот над римским лагерем, он спустился с гор и атаковал врага. Вероятнее всего, римляне были застигнуты врасплох, и их лагерь превратился в центр сражения[513]. Яростно защищая свой лагерь, римские воины отбросили нападавших. Курий был настолько ободрен успехом, что решил, не дожидаясь Лентула, дать сражение. Он вывел свои войска на равнину, расположенную неподалеку от лагеря, и занял удобную для битвы позицию. Пирр принял вызов и двинул свои отряды на противника.

Ожесточенные схватки развернулись на двух противоположных флангах. На правом крыле римляне потеснили врага, однако на другом, где сражался сам Пирр, они (очевидно, с большими потерями) были оттеснены до самого лагеря. Довершая разгром отступающего противника, Пирр бросил в бой свою ударную силу — слонов. Но на этот раз именно слоны помешали ему одержать победу.

Спасая свой лагерь, Курий ввел в дело свежие резервы, располагавшиеся неподалеку. С помощью стрел и факелов они отогнали слонов и вынудили их повернуть назад. К этому моменту и относится эпизод, который, по словам Дионисия, сыграл решающую роль в битве (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 12, 14). Маленький слоненок, сопровождавший свою мать во время атаки, был ранен копьем в голову и, визжа от боли, повернул назад. Слониха, услышав визг детеныша, сметая все на своем пути, бросилась к нему на помощь. Это произвело переполох в боевых порядках эпиротов, в результате чего слоны стали неуправляемы. Вскоре большая часть армии Пирра была рассеяна, и он вынужден был уступить противнику поле битвы.

Каковыми же были итоги сражения? Можно ли считать битву при Беневенте поражением Пирра и победой римлян? Данные о потерях эпирского царя, которые приводит Орозий (33 тыс. убитых и 1300 пленных), отвергаются большинством историков[514]. Г. Дельбрюк одним из первых подверг сомнению версию римской анналистики о полной победе римлян. С его точки зрения, на основе сохранившейся традиции едва ли можно составить представление о том, кто одержал победу в битве: «Мы даже не можем сказать, действительно ли Пирр потерпел поражение или же только не смог провести атаку, и бой остался нерешенным»[515].

Более аргументированно миф о римской победе попытался развенчать К. Ю. Белох. Эту битву он рассматривал как «ничейную»: тогда как нападение Пирра на римский лагерь было неудачным, римляне тоже не смогли добиться решающего успеха. В качестве доказательства ученый ссылался на два пассажа в трудах Полибия и Юстина (Polyb., XVIII, 28, 11; Just., XXV, 5, 5). Полибий говорит о том, что в сражениях с римлянами исход боя для Пирра почти всегда оставался нерешенным, т. е. получается, что он не терпел от римлян поражений. В свою очередь Юстин сообщает, что Пирр никогда не был побежден ни римлянами, ни карфагенянами[516]. Вместе с тем для определения исхода последней битвы Пирра с римлянами оба этих пассажа не имеют особого значения: они носят слишком обобщенный характер и двусмысленны.

Из тех исследователей, кто не считал битву при Беневенте победой римлян, можно назвать У. фон Хасселя, Б. Низе, П. Левека и И. И. Вейцковского[517], причем первый прямо заявлял, что битва закончилась для римлян в лучшем случае ничьей.

Более осторожную позицию занимал Г. Мэлден, указывавший на то, что эта битва не нанесла решительного удара греческому влиянию в Италии, а Пирр, оставаясь здесь, имел все шансы еще долго сохранять независимость Тарента[518]. «Формальной победой» римлян назвал битву при Беневенте А. Б. Недерлоф[519].

Г. Бенгтсон, Ж. Каркопино, Д. Кинаст, А. Санти, Ф. Сандбергер, Р. фон Скала, Р. Шуберт и Д. Эббот, полностью следуя римской исторической традиции, однозначно оценивали битву при Беневенте как победу римлян[520]. Более сдержанны в своих оценках К. Кинкэйд, который предпочитал говорить о тяжелых потерях Пирра[521], и Э. Вилль, отметивший, что Пирр отступил с поля боя[522].

Нам же представляется наиболее обоснованным мнение О. Гамбургера: «Никому не придет в голову отрицать победу Пирра при Аускуле, хотя он и не смог ее использовать стратегически. На мой взгляд, подобный случай, но в пользу римлян имеет место и тут (при Беневенте. — С. К.). Они одержали верх в борьбе и вынудили противника к отступлению. То, что римляне не преследовали его и не смогли уничтожить, не умаляет завоеванную победу», — писал немецкий историк[523].

Беневент был не военной, а скорее политической победой римлян. Не желая полного разгрома своего войска, Пирр оставил поле боя. И каким бы организованным ни было его отступление, это было все-таки отступление, которое существенно пошатнуло его авторитет в глазах союзников. То, что у Пирра еще оставался костяк его армии, можно заключить из того факта, что вместе с ним в Грецию переправились 8 тыс. пехотинцев (Plut. Pyrrh., 26), которые, бесспорно, не были его италийскими союзниками.

Окончательной попыткой спасти ситуацию был прием, уже однажды использованный Пирром во время его первой экспедиции в Италию, а именно обращение за помощью к эллинистическим монархам. Он отправил послания к Антигону Гонату, утвердившемуся в Македонии, и Антиоху I (Just., XXV, 3, 1; Paus., I, 13, 1; Polyaen., VI, 6, 1). Однако ситуация в эллинистическом мире к этому времени существенно изменилась. Панэллинская идея, носителем которой в этот период еще являлся Пирр, уже себя исчерпала. Бурные коллизии, сопровождавшие становление мира эллинизма, близились к своему завершению. Эпигоны почувствовали себя уже достаточно уверенно, и поэтому Пирр оказывался ненужным ни в Италии и Сицилии, ни тем более на Балканах.

Некоторые исследователи сетуют на то, что угроза со стороны набирающего силу Рима не была увидена эллинистическими государствами. Мнению В. Юдейха о том, что с точки зрения исторической перспективы последняя кампания Пирра в Италии была заранее обречена на неудачу[524], в резкой форме возразила М. Жакмо, заметившая, что планы Пирра на юге Италии могли полностью осуществиться в случае прибытия подкреплений из Греции[525].

Рассчитывал ли Пирр когда-либо вернуться в Италию? Несмотря на то что подавляющее число современных историков положительно отвечает на данный вопрос[526], у нас нет такой уверенности. Будучи прекрасным стратегом и хорошо чувствуя и зная ситуацию в эллинистическом мире, Пирр не мог не осознавать крах своих планов на Западе. Примечательно, однако, то, что своего сына Гелена вместе с лучшим стратегом Милоном эпирский царь оставил в Таренте для защиты города от римлян (Plut. Pyrrh., 26; Just., XXV, 3, 3; Zon., VIII, 6, 7; Oros., IV, 2, 7).

Борьба Пирра за гегемонию в Греции. Трагический исход

Получив отказ в помощи и не имея ни сил, ни средств для продолжения борьбы на Западе, Пирр был вынужден возвратиться в Эпир. За время его отсутствия ситуация на Балканах сильно изменилась. Еще после пленения Селевком Деметрия Полиоркета Антигон Гонат унаследовал от отца хороший флот, значительные финансовые ресурсы и гарнизоны в некоторых греческих городах. Наиболее важным опорным пунктом Антигонидов была расположенная в Магнесии Деметриада: здесь находилась одна из баз флота Гоната, сюда же стекались собираемые им налоги с транзитной торговли[527]. Гарнизоны Антигона стояли в Пирее, что давало ему возможность контролировать импорт и экспорт из Афин, а также в Коринфе, где он контролировал торговлю и стратегически важный путь через Истм. Ок. 276 г. до н. э. Антигон Гонат смог захватить Македонию.

Отказав в помощи Пирру, Гонат, видимо, рассчитывал на то, что теперь он был уже достаточно сильным, чтобы справиться с эпиротом. Кроме того, после неудач на Западе Пирр мог казаться ему гораздо менее опасным, чем в 281 г. до н. э.[528] С точки зрения здравого смысла просчет Антигона был налицо: как справедливо отметил В. Фелльман, «щедрая поддержка Пирра Гонатом была целиком в его интересах, так как иначе жажда деятельности гениального эпирского царя делала Македонию непосредственным полем его активности, оказанная же поддержка, вероятно, придала бы развитию событий совершено иное направление»[529]. Подобной точки зрения придерживался и К. Кинкэйд[530].

Пирр, который никогда не отрекался от своих притязаний на македонский трон, прибыл из Италии в Эпир с 8 тыс. чел. пехоты и 500 всадниками. Нельзя не согласиться с А. Б. Недерлофом в том, что Македония, родина Филиппа II и Александра Великого, непреодолимо влекла к себе диадохов и эпигонов. Деметрий Полиоркет, Селевк I, Лисимах, Птолемей Керавн всеми силами старались приобрести македонский престол. «Понятно, что царствование над Македонией для диадохов, как для преемников Александра Великого, было связано с дополнительным престижем»[531].

Согласно Павсанию, Пирр решил якобы наказать Антигона за его отказ в помощи (Paus., I, 13, 2). Мотив, конечно, достаточно наивный и несерьезный. Объяснение в данном случае, кажется, может быть одно: потерпев неудачу на Западе, Пирр решил продолжить прерванную на время деятельность по собиранию соседних земель вокруг Эпира. Перезимовав после возвращения из Италии в Эпире и, по-видимому испытывая недостаток в ресурсах в стране[532], Пирр пополнил войско кельтскими наемниками и в начале весны 274 г. до н. э. вступил в Македонию[533].

Историки по-разному оценивали балканскую кампанию Пирра. Так, для Д. Ненчи, остававшегося в плену построенной им концепции, это было единственное предприятие Пирра, «которое не было согласовано с Египтом и не отвечало египетским планам»[534]. На наш взгляд, однако, стоит поддержать тех ученых, которые были склонны думать, что из всех военных кампаний Пирра последняя явно несет на себе печать авантюры[535]. И правда, как представляется, здесь эпирский царь действовал только под влиянием сиюминутных импульсов, так до конца не решив ни одной из поставленных задач.

По сравнению с западной македонскую и пелопоннесскую кампании Пирра нельзя признать судьбоносными. Не случайно такие известные исследователи истории Пирра, как Г. Герцберг, Р. фон Скала, О. Гамбургер, М. Жакмо и др., ограничили свои штудии исключительно его походом на Запад. И все же кампании Пирра в Македонии и на Пелопоннесе тоже имели свою логику и мотивы, которые мы и попытаемся раскрыть.

До того Пирр уже завоевывал Македонию, но удержать ее у него не получилось. Тем не менее после возвращения из Италии он предпринял новую попытку захвата Македонии. В свое время У. Тарн высказал мысль о существовании тогда союза между Пирром и Птолемеем II Филадельфом, подчеркнув, что в борьбе с Антигоном Гонатом эпирот действовал как союзник Лагидов[536]. В более или менее осторожной форме такого же мнения придерживались Д. Кросс[537] и Д. Кинаст[538].

Против подобного взгляда вполне справедливо выступил В. Д. Жигунин, хотя с той аргументацией, которую он приводит в данной связи, трудно согласиться[539]. Наиболее категоричен в этом вопросе Ф. Уолбанк: «Нет никаких свидетельств того, что Птолемей (Филадельф. — С. К.) обеспечивал Пирра какими-то субсидиями или что Птолемей и Арсиноя беспокоились о какой-то мифической морской гегемонии, и если Пирр получил македонский трон, то добился он этого исключительно сам»[540]. Отрицали возможность союза между Пирром и Птолемеем Филадельфом также П. Левек[541] и Ф. Сандбергер[542].

По нашему мнению, отношения между Пирром и Птолемеем II Филадельфом не были ни союзническими (иначе как объяснить тот факт, что Пирр не обратился за помощью к Филадельфу на последнем этапе западной кампании), ни враждебными (союз Египта с Римом был заключен, видимо, накануне или даже после смерти Пирра). Таким образом, говорить о какой-то вовлеченности Птолемея II Филадельфа в балканскую кампанию Пирра мы не имеем никаких оснований.

Как же развивались события? Прибыв в Эпир, Пирр столкнулся с проблемой содержания и снабжения своего войска. Источники, а вслед за ними и современные авторы указывают на то, что первоначально вторжение Пирра в Македонию носило исключительно грабительский характер (Plut. Pyrrh., 26)[543].

Однако та легкость, с которой Пирр добился первоначального успеха, надо думать, привела его к мысли о возможности захвата всей страны. Как образно сказал Д. Эббот, «Пирр неожиданно для себя обнаружил, что его экспедиция, задуманная как чисто грабительский рейд через границу, приобрела характер планомерного завоевания»[544]. При первом же натиске Пирру удалось овладеть рядом городов, а 2 тыс. македонских воинов сдались ему. Антигон Гонат спешно набрал отряды кельтских наемников и попытался оказать сопротивление Пирру. Действуя быстро и решительно, Пирр напал, по-видимому, на арьергард Антигона в узком ущелье[545]. Македоняне начал отступать, и лишь отряд кельтов продолжал отчаянно сражаться. Большинство их было перебито, а слоны Гоната вместе с вожаками были окружены и захвачены (Plut. Pyrrh., 26). Фаланга македонян, не принимавшая участия в схватке, уклонилась от боя, и тогда Пирр совершил удивительный поступок: простерши руку, он поименно стал окликать македонских командиров, и старших, и младших, чем побудил воинов перейти на его сторону.

Откуда Пирр знал поименно македонских командиров? Часть их могла сражаться в его войске во время западной кампании, с другими он мог быть знаком еще со времени своего пребывания в стане Деметрия Полиоркета. Как бы там ни было, примечательно одно: авторитет Пирра был настолько высок, что македоняне покинули Антигона Гоната ради царя немакедонского происхождения.

Отмечая свой успех, эпирский царь посвятил захваченное оружие павших кельтов в храм Афины Итонии, находившийся в Фессалии между Ферами и Лариссой. Здесь была сделана следующая посвятительная надпись:

Отпрыск Молосса, царь Пирр, посвятил Итонийской Афине Храбрых галатов щиты, здесь повесил как дар, Мощь сокрушив Антигонова войска. Зачем удивляться: Славны давно, и теперь все Эакиды-бойцы.

Захваченные щиты македонян Пирр посвятил в святилище Зевса в Додоне, где также имелась посвятительная надпись:

Некогда Азии тучной они ограбили страны, Рабство они принесли эллинов вольным землям, Ныне надменных бойцов-македонян доспехи храм Зевса, Между колонн прислонясь, столь сиротливо блюдут. (Paus., I, 13, 3; пер. С. П. Кондратьева)[546].

Обе эпиграммы, вероятно, были написаны Леонидом Тарентским, который определенное время жил при дворе эпирского царя (Anth. Pal., VI, 130)[547]. Кроме того, по мнению М. Лони, пожертвование Пирра в храм Афины в Линде на Родосе, зафиксированное в Линдской храмовой хронике (FgrHist 552 F 1 C 40), было тоже сделано из части военной добычи, захваченной в данной битве[548].

Между тем спартанец Клеоним, находившейся в армии Пирра, захватил город Эдессу (Polyaen., II, 29, 2). Антигон, сам оставаясь в Фессалонике, смог удержать за собой лишь некоторые прибрежные македонские города (Just., XXV, 3, 7). Вскоре вся Верхняя Македония и Фессалия оказались во власти Пирра (Paus., I, 13, 2).

Но, как и прежде, Пирр не смог удержать за собой Македонию. Что же послужило тому причиной? Неужели пресловутое «немакедонское происхождение» царя? Думается, что нет. Причина заключалась в том отношении, которое Пирр продемонстрировал к населению страны. В ряде македонских городов были размещены его гарнизоны, деятельность которых он не успевал или даже не хотел контролировать. Это приводило к разного рода злоупотреблениям, венцом которых стало то, что находившиеся на службе Пирра кельтские наемники разграбили гробницы македонских царей в древней столице Македонии — Эгах (Diod., XXI, 1, 2; Plut. Pyrrh., 26)[549]. Пирр никак не наказал наемников за это злодеяние, возможно, не желая портить с ними отношения, а возможно, помня о том, что немного раньше македонские войска под командованием Лисимаха разграбили гробницы эпирских царей[550]. Конечно, подобное бездействие Пирра нельзя назвать дальновидным: если он всерьез рассчитывал обосноваться в Македонии, то должен был обязательно наказать виновных за кощунство. Не сделав этого, он серьезно подорвал свой авторитет среди македонян. Кроме того, Плутарх сообщает, что Пирр и сам «притеснял местных жителей» (Plut. Pyrrh., 26).

Был ли Пирр официально провозглашен в Македонии царем? Эта кажущаяся второстепенной проблема была в свое время предметом принципиального спора между авторитетными немецкими историками. И. Г. Дройзен на основании того, что имя Пирра отсутствует в списке монархов Македонии в «Хронике» Синкелла, считал, что он не был здесь провозглашен царем[551]. Не соглашаясь с этим, Р. Шуберт видел в отсутствии имени Пирра в списке царей лишь то, что источники Синкелла имели промакедонскую направленность[552]. Попытка в качестве доказательства формального провозглашения Пирра царем македонян привлечь македонские монеты того периода тоже не увенчалась успехом[553]. По нашему мнению, в тот короткий промежуток времени, когда Пирр находился в Македонии, едва ли ему было до того, чтобы официально провозглашать себя царем македонян, ибо борьба с Антигоном Гонатом была еще далека от завершения. Мы разделяем суждение Ю. Н. Кузьмина о том, что для Пирра Македония была тогда не чем иным, как «страной, завоеванной копьем» ()[554]. Этим можно объяснить его позицию по отношению к этой всегда «негостеприимной» для него стране.

Вместе с тем Антигон Гонат продолжал сопротивление. После своего поражения он, не желая оставлять Пирру Македонию, собрал в Фессалонике большое количество кельтских наемников и попытался отвоевать страну. Пирр направил против него своего сына Птолемея. В сражении Антигон был полностью разбит и бежал с семью спутниками (Just., XXV, 3).

Зимой 274–273 гг. до н. э. Пирр вызвал другого своего сына, Гелена, с частью войск из Тарента, но Милон был им по-прежнему оставлен в этом городе. Данный факт может свидетельствовать о том, что предстояла решающая схватка за гегемонию на Балканах и Пирр полностью отдавал себе в этом отчет. Между тем очевидно и то, что, оставляя Милона в Италии, он, верный своей панэллинской идее, все еще пытался защитить западных греков от порабощения их «варварами».

Каково же было положение Пирра в Македонии? Следует допустить, что как во время прежней оккупации страны, так и сейчас он имел тут своих сторонников. С другой стороны, нельзя не признать, что в глазах части македонян Пирр по-прежнему оставался захватчиком-чужеземцем. Своих приверженцев имел в стране и Антигон Гонат, через которых он, вероятно, возбуждал в народе неприязнь к Пирру[555]. И еще одно обстоятельство значительно ослабляло позиции эпирота: в отличие от Гоната, у него не было флота, без которого одержать окончательную победу над Антигоном было чрезвычайно трудно[556]. Таким образом, несмотря на практически полное покорение Македонии, положение Пирра в захваченной стране все же не отличалось прочностью.

Вскоре, однако, перед Пирром открылись новые перспективы. В войске царя находился спартанец Клеоним, принадлежавший к царскому роду. Правда, он не пользовался доверием у своих сограждан и поэтому не был допущен на царствование. По словам Плутарха, именно Клеоним в своих личных интересах убедил Пирра совершить поход на Пелопоннес, надеясь отомстить спартанцам (Plut. Pyrrh., 26). Эпирский царь принял это предложение.

В научной литературе поход Пирра на Пелопоннес, как и его предыдущую кампанию в Македонии, принято считать авантюрой. Например, согласно Ф. Уолбанку, пелопоннесский поход был проявлением импульсивного и непредсказуемого характера эпирота[557]. Для Д. Эббота данное предприятие было всего лишь удачным выходом из той затруднительной ситуации, в которой Пирр оказался после покорения Македонии[558]. Примерно в том же ключе рассуждают и некоторые другие исследователи[559].

Только небольшая группа историков попыталась дать походу Пирра на Пелопоннес другое объяснение[560]. Так, Дж. Габберт писала, что «это было гораздо больше, чем авантюра», ибо на Пелопоннесе Антигон располагал значительными силами[561]. Как отмечал Г. Бенгтсон, «во времена диадохов Пелопоннес, за исключением Спарты, обладал огромной притягательностью»[562]. Понятно, что было бы невозможно говорить об установлении гегемонии Пирра в Элладе, пока Антигон сохранял свое влияние в Южной Греции. С другой стороны, утверждение на спартанском троне Клеонима распространило бы влияние Пирра также на Спарту и ее ближайших союзников[563]. Иными словами, поход эпирского царя на Пелопоннес планировался, без сомнения, не только для того, чтобы окончательно разгромить Антигона Гоната, но и чтобы распространить власть Пирра на Южную Грецию. Следовательно, данное мероприятие ни в коей мере не может считаться проявлением авантюризма или взбалмошности характера Пирра: это был хорошо продуманный и в некоторой мере вынужденный шаг на пути к четко поставленной цели — завоеванию гегемонии на Балканах. В этом смысле прав Р. Шуберт, утверждавший, что «власть Пирра в Македонии не могла быть прочной до тех пор, пока Антигон находился на Пелопоннесе и получал постоянную поддержку от пелопоннесских городов»[564].

Та тщательность, с которой Пирр готовился к этой кампании, показывает, что он не рассматривал поход на Пелопоннес как легкую прогулку. Уже отмечалось, что из Тарента с частью войск был отозван его сын Гелен. Под знаменами Пирра собрались значительные силы, примерно равные тем, с которыми он в свое время отправился на Запад, — 25 тыс. пехоты, 2 тыс. всадников и 24 слона (Plut. Pyrrh., 26).

Мог ли Пирр рассчитывать на помощь каких-то союзников в этом походе? По мнению К. Ю. Белоха и У. Тарна, Этолия стала союзницей Пирра и пропустила его войска через свою территорию[565]. Однако подобное мнение разделяют не все исследователи[566]. Как отметил Ф. Уолбанк, нумизматические и эпиграфические свидетельства показывают, что Пирр был в хороших отношениях с Этолийским союзом[567], но ничто не говорит о том, что этолийцы оказали ему помощь в борьбе с Антигоном[568]. Если какие-то греческие государства и поддерживали Пирра в данное время, то эта поддержка скорее носила моральный характер.

Как сообщает Юстин, Пирр предпринял поход на Пелопоннес, находясь на вершине славы (Just., XXV, 4, 1). Он стал хозяином обширной территории, простиравшейся от Лисса до Акарнании и от Керкиры до реки Нест[569]. Популярность и авторитет Пирра в Греции, которые и без того были достаточно высоки, выросли теперь до невероятных размеров. Используемый им лозунг — освобождение Эллады от власти Антигона — мог быть достаточно привлекателен, хотя, по сути дела, не содержал ничего конкретного. Впрочем, нельзя не учитывать того обстоятельства, что в тех условиях, когда в Греции вновь возобладали принципы полисного партикуляризма и когда видимая внешняя опасность отсутствовала, иные лозунги были просто невозможны.

Некоторая информация, дошедшая до нас, явственно говорит о том, что и на этот раз пропаганда Пирра достигла своей цели. Как отмечает Юстин, вся Греция ожидала его прихода. Афиняне, ахейцы и мессенцы отправили посольства к эпироту, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение (Just., XXV, 4, 5).

На чем основывается рассказ Плутарха о походе Пирра на Пелопоннес? Первоначально в исторической литературе доминировала идея, что главным источником Плутарха при описании этого похода был труд Филарха[570]. Однако ссылки Плутарха не только на Филарха, но и на Гиеронима позволяют обнаружить здесь и влияние последнего. Более того, кажется, что при освещении пелопоннесской кампании Пирра Плутарх комбинировал информацию из работ Филарха, Гиеронима и, не исключено, даже Проксена[571].

Обратимся к ходу событий. Переправившись на Пелопоннес, Пирр в Мегалополе встретился со спартанскими послами. На вопрос о целях его похода царь ответил, что пришел освободить покоренные Антигоном города. На наш взгляд, это вполне могло быть правдой: обвинения Плутархом Пирра во лжи не что иное, как отголоски рассказа Гиеронима (Plut. Pyrrh., 26). Успокоив спартанских послов, эпирский монарх вторгся в Лаконику и начал грабить ее территорию. Думается, этот грабеж был вынужденным шагом со стороны Пирра для содержания армии. В ответ на обвинения нового спартанского посольства в развязывании войны без ее объявления Пирр сказал, что он-де не слышал, чтобы спартанцы когда-либо раскрывали кому-нибудь свои намерения (Plut. Pyrrh., 26). Этим он ясно обнаружил свою цель — захват Спарты.

Положение Спарты осложнялось тем, что царь Арей с частью войска отбыл на Крит для оказания помощи гортинцам. К тому же город не был готов к внезапному нападению. Как представляется, Пирр был хорошо осведомлен о положении в городе и был уверен в его скором взятии. Кроме того, Клеоним имел в городе своих сторонников, на помощь которых можно было рассчитывать. Когда Клеоним сразу же по прибытии предложил Пирру идти на штурм Спарты, царь, опасаясь, как бы воины после взятия города ночью не разграбили его, решил отложить штурм (Plut. Pyrrh., 27). Данный факт лишний раз демонстрирует намерения Пирра: недостойно человеку, претендующему на роль гегемона Греции, опускаться до уровня царя-разбойника. Желая спасти город от грабежа, он не стремился к полному разрыву со Спартой: в будущем царь надеялся сохранить с ней добрые отношения.

Тем не менее было понятно, что штурма города не избежать. Согласно И. Г. Дройзену, Филарх умышленно (или неумышленно) умалчивает о том, что одной из причин начала штурма города было то, что спартанцы отвергли требование Пирра принять Клеонима и передать ему право на царствование[572]. Такое предположение, по нашему мнению, вполне вероятно: окажись у власти в Спарте союзные Пирру силы, не было бы никакой необходимости брать город.

По словам античных авторов, штурму Спарты предшествовало сражение, в котором спартанцы были разбиты Пирром, после чего царь, разграбив ряд территорий, приостановил военные действия (Paus., I, 13, 6). Стоит предположить, что он еще надеялся урегулировать отношения со спартанцами мирным путем. Впрочем, надеждам его не суждено было сбыться.

Между тем население Спарты готовилось к отражению нападения. Город был укреплен глубокими рвами и частоколом (Plut. Pyrrh., 27), на помощь спартанцам прибыли подкрепления из Мессении и Аргоса (Paus., I, 13, 6). У Плутарха сохранился пассаж из труда Филарха, в котором в красочном виде показан тот энтузиазм, с которым жители Спарты, в особенности женщины, взялись за спасение своего города. Якобы они вселили уверенность в оставшихся в Спарте мужчин, активно участвуя в фортификационных работах и подавая оружие воинам, когда враг пошел на штурм (Plut. Pyrrh., 27). Для защиты города спартанцы применили техническое новшество: в землю у рва были врыты повозки, которые должны были мешать продвигаться наступающим, прежде всего слонам.

Утром Пирр повел в бой своих гоплитов, пытаясь преодолеть ров, края которого постоянно осыпались, мешая атакующим. Тогда 2 тыс. кельтов и отборные воины-хаоны во главе с сыном Пирра Птолемеем, продвигаясь вдоль рва, вырвали колеса повозок из земли и стащили их в реку, тем самым расчистив путь для наступавших войск. Неожиданно, однако, в тыл отряду Птолемея ударил спартанский отряд в 300 воинов во главе с юношей Акротатом, который привел атакующих в замешательство и в конечном итоге заставил их отступить. Битва, завершившаяся лишь ночью, не принесла Пирру никаких результатов.

В эту ночь Пирру приснился сон, что он якобы мечет молнии в Лакедемон и вся страна охвачена огнем (это, по-видимому, заимствование из рассказа Проксена). Эпирот, обрадованный таким сном, рассказал о нем своим приближенным и приказал готовиться к новому штурму Спарты. Из всех соратников Пирра лишь одному, Лисимаху, сон царя не понравился: он высказал опасение, что раз нельзя ступать на места, пораженные молнией, значит, и город, как предвещает божество, останется для Пирра недоступным (Plut. Pyrrh., 29). Тем не менее Пирр не поверил этому и повел войска на новый штурм. Спартанцы оборонялись отчаянно. Пытаясь завалить ров, воины царя бросали в него не только хворост, но и тела погибших и даже оружие. Под Пирром, стремившимся ворваться в город, был смертельно ранен конь, который сбросил седока на скользкий склон. Атака вновь была отбита, и эпирский монарх, все еще надеясь на то, что обороняющиеся примут решение о капитуляции города, прекратил штурм.

Но события тем временем приняли для Пирра совсем неблагоприятный оборот. На помощь уже теряющим надежду спартанцам из Коринфа прибыл полководец Антигона Гоната фокеец Аминий с отрядом наемников, а затем подоспел вернувшийся с Крита царь Арей с 2 тыс. воинов (Plut. Pyrrh., 29). Пирр, не желая признавать неудачу, предпринял новый штурм Спарты, однако опять был вынужден отступить.

Плутарх сообщает, что после этого эпирский царь стал опустошать страну и начал готовиться к зимовке (Plut. Pyrrh., 30). Вместе с тем, как справедливо отметил Р. Шуберт, такие намерения явно противоречат друг другу: тот, кто собирается зимовать в какой-то местности, никогда не станет подвергать ее разорению[573]. Очевидно, более точна первая часть сообщения Плутарха о разграблении Пирром Лаконики, хотя севернее Спарты много лет спустя существовал так называемый «Лагерь Пирра» (Liv., XXXV, 27, 14: … Pyrrhi quae uocant castra…).

Итак, захватить Спарту эпирскому царю не удалось. Теперь ему нужно было попытаться найти выход из того тупикового положения, в котором он оказался. Более того, после ухода Пирра из Македонии Антигон восстановил в ней свою власть, после чего двинулся вслед за эпиротом на Пелопоннес (Paus., I, 13, 7)[574]. Стало ясно, что решающая схватка за гегемонию на Балканах произойдет именно здесь — на юге Греции.

В это время в Аргосе разгорелась борьба между двумя враждующими группировками. Одну из них возглавлял Аристипп, слывший другом Антигона, вторую — Аристей, который решил обратиться за помощью к Пирру. По всей видимости, борьба между ними носила поначалу чисто внутренний характер, но постепенно переросла в конфликт с привлечением внешних сил.

Пирр, перед которым возникла перспектива ввиду продвижения Антигона оказаться отрезанным на Пелопоннесе, принял предложение Аристея и пошел на северо-восток к Аргосу. Продвижение Пирра было замедлено тем, что спартанцы под командованием Арея постоянно тревожили отступавших эпиротов, устраивая засады. Во время одной из таких стычек отряд кельтов и молоссов, шедший в хвосте колонны, оказался отрезанным от основных сил Пирра. Узнав об этом, Пирр приказал своему старшему сыну Птолемею с частью войск идти на выручку попавшим в засаду, а сам двинулся вперед. В ожесточенной схватке Птолемей был поражен копьем критянином Орессом и скончался на месте[575]. Пирр, обезумев от горя, во главе молосской конницы обрушился на вышедшего на равнину противника. Отборный отряд спартанцев под командованием Эвалка был полностью уничтожен, а самого Эвалка Пирр лично поразил копьем (Plut. Pyrrh., 30). По погибшему сыну царь устроил пышные поминальные игры, после чего пошел дальше к Аргосу.

Однако Антигон опередил Пирра. Прибыв к Аргосу, эпирский царь обнаружил, что все господствующие высоты уже заняты врагом. Он расположился лагерем у Навплии и направил послов к Антигону, приглашая того сразиться на равнине. Антигон благоразумно уклонился от боя, заявив Пирру, что если тому не терпится умереть, то для него открыто множество путей к смерти.

Между тем аргивяне, понимая, чем грозит городу противостояние двух на тот момент самых могущественных властителей Греции, направили послов и к Антигону, и к Пирру. Обещая дружбу им обоим, они предложили и одному, и другому отойти от города. В рассказе Плутарха (в основе которого явно обнаруживается промакедонский источник — труд Гиеронима) сообщается, что Антигон согласился и в знак этого отдал им в заложники своего сына; Пирр согласился тоже, но ничем не подтвердил своих обещаний (Plut. Pyrrh., 30).

Несмотря на дурные предзнаменования, Пирр решил войти в город (Plut. Pyrrh., 31). Первоначально все шло по плану. К ночи ворота оказались открыты сторонниками эпирота. Отряд кельтов незаметно вошел в Аргос и занял площадь, но, когда Пирр попытался ввести в город слонов, они из-за имевшихся на спинах башен не смогли пройти в ворота. Башни пришлось снимать, а затем в темноте вновь водружать на спины животных. Все это существенно задержало движение, а поднятый шум был услышан аргивянами, которые спешно заняли Аспиду и другие укрепленные места города, после чего отправили гонцов к Антигону Гонату. Антигон не повторил ошибки Пирра и, приблизившись к Аргосу, не стал в него входить, ограничившись лишь посылкой туда части войска во главе со своим сыном Галкионеем. Одновременно к городу подошел и отряд Арея с тысячей критян и легковооруженных спартанцев. Кельты Пирра, не выдержав их натиска, начали отступать.

В тот момент Пирр со своим отрядом с шумом входил в Аргос возле Киларабиса. Продвижение по городу, однако, затрудняли многочисленные каналы, которыми был изрезан Аргос. Ночной бой превратился в отдельные схватки между группами воинов. Лишь утром Пирр увидел, что Аспида занята многочисленным отрядом противника. Его настроение еще более ухудшилось после того, как среди ряда украшений на площади он заметил статую быка, сражающегося с волком. Он вспомнил давнее предсказание, что ему суждено погибнуть там, где он увидит волка, сражающегося с быком. Пирр дал приказ отступать. Роковую роль при этом сыграл случай. Пирр направил гонца к Гелену, стоявшему с большим отрядом за городскими стенами, с приказом помочь отступающим, разрушив часть стен города. Однако в суматохе боя гонец неясно передал приказ, и Гелен, наоборот, поспешил на помощь отцу. Это привело к настоящей катастрофе: отступающие из Аргоса войска Пирра в воротах столкнулись со спешащим им на помощь отрядом. Зажатые в клещи воины не могли не только сражаться с врагами, но и просто вырваться из создавшейся давки. К тому же убитый слон загораживал своим туловищем выход из города, еще более затрудняя отступление.

В этих условиях Пирру стало ясно, что обратного пути нет, а есть только путь вперед. Сняв диадему и передав ее одному их телохранителей, царь на коне бросился в гущу врагов. Получив рану копьем от одного из аргивян, Пирр устремился на последнего. В то время аргивские женщины, расположившись на крышах домов, наблюдали за ходом сражения. Одна из них, видя, что Пирр бросился на ее сына, и опасаясь за его жизнь, кинула с крыши кусок черепицы, который угодил в шею царя, повредив ему шейные позвонки. Затем Пирра добили солдаты Антигона (Plut. Pyrrh., 34).

Другие версии о смерти Пирра, сохранившиеся в античной традиции, отличаются от той, которую приводит Плутарх. Так, у Страбона мы находим указание, что Пирр погиб не внутри города, а за его стенами от куска черепицы, брошенного какой-то старухой (Strab., VIII, 4, 18). Юстин рассказывает, что Пирр, пытаясь захватить запершегося в Аргосе Антигона, погиб от кинутого со стены камня (при этом он не сообщает, кем был брошен камень) (Just., XXXV, 5, 1).

Столь же сильно разнятся сведения и о месте последнего упокоения Пирра. По версии Павсания, который ссылается на рассказы аргивян и поэму аргивского поэта Ликея, на месте, где погиб Пирр, жителями города был воздвигнут храм богини Деметры, которая, приняв образ простой женщины, убила эпирского царя. В этом храме и был якобы похоронен Пирр (Paus., I, 13, 8). Без всякого сомнения, победе над Пирром аргивяне придавали большое значение и гордились ей. По-видимому, именно этому событию и была посвящена упомянутая поэма Ликея, выдумавшего смерть Пирра от рук Деметры: ведь двое Эакидов уже нашли свою гибель от рук богов — Ахилл и мифической Пирр, сын Ахилла; третьим стал исторический Пирр (Paus., I, 13, 8).

Противоречащими данной версии Павсания, который следовал так называемой «аргивской хронике», являются версии ряда других древних авторов. Плутарх, в основе сообщения которого лежит рассказ Гиеронима, указывает, что Антигон со всеми почестями кремировал тело и голову своего недавнего врага, но не пишет о погребении останков Пирра: дальше у Плутарха идет рассказ о встрече Антигона с сыном Пирра Геленом и отправке последнего со всеми почестями в Эпир (Plut. Pyrrh., 34). У внимательного читателя создается впечатление о том, что у Плутарха явно пропущен отрывок, где должно было говориться о судьбе останков Пирра после их кремации. Отрывок, логически следующий далее и пропущенный у Плутарха, мы находим у Юстина, который прямо говорит, что Антигон передал Гелену кости его отца, чтобы тот увез их в Эпир для погребения (Just., XXV, 5, 2). С этим сообщением полностью согласуется свидетельство Полибия о том, что Гелен увез останки Пирра в Амбракию, где они, надо думать, были захоронены в так называемом Пиррейоне (Polyb., XXI, 27, 2). Впоследствии могила Пирра, видимо, была вскрыта и осквернена (Ovid. Ib., 303–305).

Пирр погиб, вероятно, осенью 272 г. до н. э. В этом случае можно опираться на указание Орозия: Tarentini Pyrrhi morte comperta… Carthaginiensium auxilia per legatos poscunt (Oros., IV, 3, 1). Триумфальные фасты свидетельствуют, что Тарент пал именно в конце этого года[576]. В периохах Тита Ливия в конце XIV книги рассказывается о смерти Пирра, а периоха XV книги начинается словами «victis Tarentinis pax et libertas data est», что также, по мнению Р. Шуберта, может служить подтверждением того, что Пирр погиб примерно осенью 272 г. до н. э.[577] Плутарх приписывал Пирру намерение зимовать в Лаконике (Plut. Pyrrh., 30), однако, как уже было показано выше, маловероятно, что это произошло.

В 1965 г. греческими археологами была сделана интересная находка. В Арголиде на расстоянии 1 км севернее акрополя Микен было раскопано святилище (возможно, Афины). Среди прочего здесь был обнаружен фрагмент эпирского бронзового щита, посвященного аргивянами по случаю победы над Пирром, о чем говорится в надписи: «Аргивяне… богам от царя Пирра» ()[578].

Таков был конец Пирра. Его борьба за гегемонию в Греции и Македонии завершилась катастрофой. Как образно отметил Э. Манни: «Орел решился на последний полет, но сломал крылья. Сила, которую он хотел применить, чтобы заставить Антигона склониться перед ним, была, увы, недостаточной для этой цели»[579].

Ограничимся пока одним выводом: с утратой панэллинской идеи Пирр превратился в одинокого, никем не поддерживаемого захватчика-авантюриста. Причина всего этого видится в одном: в новом торжестве принципов полисного партикуляризма, вновь возобладавшего в Греции после распада державы Александра Великого.

***

После гибели Пирра[580] царем стал его сын от Ланассы Александр II (судьба другого сына, Гелена, отправленного в Эпир Антигоном Гонатом, остается неизвестной[581]). Александр воевал в Иллирии, разделил вместе с этолийцами Акарнанию, а во второй половине Хремонидовой войны (ок. 267–262 гг. до н. э.) совершил нападение на Македонию. Первоначально ему здесь сопутствовал успех: посланные против Александра македонские войска перешли на его сторону. Но вскоре произошла катастрофа: сын македонского царя Антигона Гоната Деметрий (будущий Деметрий II) разбил Александра и сам вторгся в Эпир. Александр был вынужден бежать в Акарнанию, и только некоторое время спустя ему удалось вернуть трон (Just., XVII, 2, 9–12). После смерти Александра II[582] монархия Эакидов вступила в полосу кризиса. В итоге в конце 230-х гг. до н. э. династия Эакидов была уничтожена восставшими эпиротами. С этих пор Эпир стал государством, игравшим второстепенную роль в истории Балкан.