Пирр, царь Эпира (монография)

География древнего Эпира. Эпироты и эллины

Прежде чем приступить к изучению истории Пирра, следует рассмотреть фундамент, на котором развивалась его деятельность, — древний Эпир. От страны, ее ресурсов, как людских, так и материальных, зависело очень многое. В силу этого нельзя не задаться вопросом: что же представляло собой Эпирское государство к моменту прихода Пирра к власти?

В древние времена название «Эпир» закрепилось за территорией, которая находилась к северу от Амбракийского залива и к северо-западу от Фессалии; на западе у нее была четкая граница по побережью Ионийского моря[19]. Однако определить границы Эпира мы можем только приблизительно, поскольку с течением времени они менялись. Лишь на севере Керавнские горы были постоянной естественной границей, отделявшей Эпир от Иллирии, на что указывал Псевдо-Скилак при описании иллирийских земель (Ps.-Scyl., 27)[20].

Название страны — «Эпир» — и наименование ее жителей — «эпироты» — по-гречески означают соответственно «суша» и «жители суши» и являются, конечно же, привнесенными извне, а не самоназванием. Сам народ гораздо позднее, в IV–III вв. до н. э., называл себя на дорийском диалекте и страну Однако с течением времени географическое название постепенно приобрело политическое значение.

Эпир был населен множеством различных племен. Так, Феопомп насчитывал 14 эпирских племен (Strab., VII, 7, 5 = FgrHist 115 F 382), в то время как Страбон называет только одиннадцать: хаоны, молоссы, феспроты, кассопеи, амфилохи, афаманы, афикеи, тимфеи, оресты, паравеи и атинтаны. Попытки некоторых ученых установить три недостающих племени были произвольными, лишенными какой-либо серьезной доказательной базы[21].

Используя данные Геродота, Фукидида, Псевдо-Скилака и Страбона, мы можем установить места расселения основных племен Эпира. Самые северные территории страны занимали хаоны — одно из крупнейших племен, жившее между иллирийцами и феспротами (Ps.-Scyl., 28; 30). Здесь были наиболее удобные морские гавани и находились такие порты, как Панорм, Буфрот, Анхесм; центром Хаонии была Феника (Strab., VII, 7, 5).

Феспроты — другое эпирское племя — занимали земли от реки Фиамида на юге Хаонии до территории амбракиотов и кассопеев (Thuc., I, 46, 4–5; Hdt., VIII, 47), владея морским побережьем. На границе Феспротии и Молосии находилась Додона — важный религиозный центр, первоначально принадлежавший феспротам, однако где-то в первой четверти IV в. до н. э. перешедший под контроль молоссов[22]. На территории Феспротии протекали реки Ахеронт и Фиамиc (Hdt., V, 92; Thuc., I, 46, 4–5; Ps.-Scyl., 30; Paus., I, 17, 5).

Наконец, племя молоссов, первоначально жившее к северу от Додоны (FgrHist 1 F 107), к IV в. до н. э. контролировало территории уже до Амбракийского залива (Ps.-Scyl., 32; 33). На севере молоссы граничили с атинтанами и паравеями (Ps.-Scyl., 26; Steph. Byz., s. v.), на востоке — с паророями, тимфеями и афаманами (Strab., VII, 7, 6; IX, 5, 1), на юго-востоке — с амфилохами (Thuc., II, 68), а на юго-западе — с кассопеями (Strab., VII, 7, 5). Оресты, племя? очень близкое к молоссам и находившееся с ними в тесной связи (Thuc., II, 68), кроме того, были связаны с македонянами (Strab., IX, 5, 11).

Оставляя в стороне трудноразрешимую и, на наш взгляд, малоперспективную проблему этнической принадлежности эпиротов[23], вызывавшую длительное время ожесточенные споры среди исследователей[24], попытаемся в общих чертах определить уровень развития эпирских племен к последней трети V в. до н. э.

Исходной точкой может служить известный пассаж Фукидида, где дается список участников похода спартанца Кнема в 429 г. до н. э. Перечисляя участников похода, Фукидид упоминает «хаонов и остальных варваров» (Thuc., II, 80, 3: ), подразумевая, по-видимому, молоссов, феспротов, атинтанов, паравеев и орестов.

В каком смысле Фукидид называл эпиротов варварами? Имел ли он в виду их этническую принадлежность, как это пытался доказать М. Нильссон? Общеизвестно, что варварами греки называли народы, отличавшиеся от них по образу жизни, языку, культуре. Посмотрев на Эпир V в. до н. э. глазами афинского историка, мы можем с абсолютной точностью сказать, какое значение вкладывал Фукидид в это выражение.

Эпир долгое время находился в стороне от греческого мира и, будучи его самой северной точкой, вынужден был в силу этого тесно соприкасаться с иллирийскими племенами. Это не могло не наложить отпечаток на характер и обычаи эпиротов. «Эпироты, удаленные от центра греческой культуры, влачили свое жалкое существование», — справедливо указывал Г. Шмидт[25]. Они не принимали никакого участия в общегреческих делах начиная с Троянской войны и до Греко-персидских войн. Географическая удаленность и длительное соприкосновение с варварским миром задерживали культурное развитие эпирских племен.

Говоря о более существенных причинах отсталости Эпира, нельзя не привести очень яркую и точную характеристику этого и ряда других северных регионов Греции, данную отечественной исследовательницей Р. В. Шмидт: «В таких областях, как Эпир, Фессалия, Македония и др., обладавших благоприятными естественными условиями для земледелия и скотоводства, дольше сохранялись элементы родового строя; эти области были в гораздо меньшей степени захвачены товарно-денежными отношениями, они стояли в стороне от торговых путей. Основную и господствующую отрасль производства в этих областях представляло земледелие и отчасти скотоводство, поэтому сельские интересы преобладали над городскими»[26].

Данная характеристика Эпира, по существу, является той методологической базой, опираясь на которую, мы можем решить такие проблемы эпирской истории, как длительное отсутствие полисной организации, особенности царской власти у молоссов и т. д. Все это определило особый путь развития Эпира, обусловило специфику его социально-политической организации. До IV в. до н. э. в политическом и культурном отношениях эпирские племена были, конечно же, не греками в том смысле, в каком Фукидид должен был понимать греческую культуру и общественно-политическую организацию, в основе которой лежал полис. Само по себе отсутствие полисной жизни могло, по-видимому, служить достаточным для обвинения в варварстве. По мнению Н. Хэммонда, данное высказывание Фукидида вообще не способно быть критерием для определения этнического происхождения эпиротов[27]. Как образно отметил Г. Шмидт, «проявлениям утонченной жизни времен Перикла эпирская натура и обычаи могли казаться грубыми и чуждыми»[28].

Несмотря на то что «обвинение» Фукидида отчасти оправданно, коренное население Эпира должно было говорить на одном из греческих диалектов. Вполне допустимо, что некоторые пришельцы, осевшие здесь, не только сохранили свой язык, но говорили и по-гречески. Так, Страбон, повествуя об этих племенах, указывает: «а другие являются двуязычными» (Strab., VII, 7, 8: ). Как считает М. Нильссон, между греческим языком, который употреблялся в надписях, и местным варварским должна была существовать значительная разница[29].

Определенный интерес для нас может представлять и указание Аристотеля, который рассматривал территорию Додоны и прилегающую к ней долину как некую колыбель греков (Arist. Meteor., I, 352 a: ). Хотя цитируемое место «Метеорологии» вызывало сомнения в достоверности у ряда исследователей[30], мы не будем отвергать это свидетельство.

Имеющаяся в нашем распоряжении античная традиция не позволяет установить, сколько раз и когда Эпир подвергался нашествиям различных народов — дорийцев, иллирийцев и т. д. Именно они, смешавшись с коренным населением — пеласгами, и составили эпирскую народность, правда, влияние иллирийцев могло быть значительным лишь на севере.

Вместе с тем само по себе формирование некоего племенного конгломерата, пусть даже на определенной территории и даже этнически близкого к грекам, не позволяет нам рассматривать Эпир частью «греческой территории», не приняв во внимание ряд существенных факторов, которые могли способствовать процессу эллинизации Эпира. Во-первых, это коринфская колонизация Эпира. Во-вторых, это историческая роль оракула Зевса в Додоне, позволявшая поддерживать непрерывные контакты со всей Грецией. И, наконец, в-третьих, это приписываемая молосскому царю Тарипу реформаторская деятельность, которая, по мнению древних авторов, придала Эпиру вид цивилизованного, близкого к греческим государства. Лишь приняв во внимание все вышеназванные факторы, мы в состоянии представить процесс эллинизации Эпира, его постепенное превращение в подлинно греческое государство, хотя и сохранившее ряд характерных особенностей.

Греческая колонизация Эпира. Додонский оракул

Территория Эпира стала зоной эллинской колонизации где-то с VII в. до н. э. Основной поток колонистов шел с Истма, в числе объектов колонизации оказались не только Акарнания, Иллирия и Эпир, но и все побережье Ионийского моря[31]. Большую ценность в этом отношении имеют сообщения Страбона о коринфской колонизации. Он пишет, что коринфяне, направленные Кипселом и Горгием, заняли побережье Акарнании и продвинулись до Амбракийского пролива, основав Амбракию и Анакторий (Strab., X, 2, 8). Амбракия была основана Горгием, сыном Кипсела. Приблизительной датой основания колонии Н. Хэммонд считал 625 г. до н. э.[32] Анакторий был основан несколько позже, чем Амбракия. Основателем Анактория был Эхиад, другой сын Кипсела.

В первой четверти VII в. до н. э. был основан Эпидамн. Первоначально колония была смешанной — греко-иллирийской. Ее основателем был Фалес, коринфянин, потомок Гераклидов.

Об основании Аполлонии известно более подробно. Территория будущего поселения была уже занята иллирийцами, когда группа коринфян из 200 человек была направлена сюда под руководством Гилакса, вследствие чего некоторое время будущая Аполлония носила название Гилакея (Steph. Byz., s. v. ). Хотя Фукидид описывает Аполлонию как колонию Коринфа (Thuc., I, 26, 2), некоторые керкиряне также принимали участие в ее основании. Свое окончательное название город получил от имени Аполлона — бога-покровителя его основателей (Plin. N. H., III, 145; Strab., VII, 5, 8; Paus., V, 22, 3).

Археологические открытия в основном подтверждают время основания упомянутых выше колоний. Так, в Эпидамне был найден рельеф VII в. до н. э., вероятно оставшийся еще от первого поколения колонистов[33]. Важное значение для подтверждения вывода о начале колонизации Эпира в VII в. до н. э. имеет найденный в Аполлонии надгробный камень, датируемый второй половиной VI в. до н. э., а также обнаруженная здесь импортируемая коринфская керамика черно- и краснофигурного стилей. Раскопки в Анактории дали керамический материал, датируемый концом VII в. до н. э., а надпись на золотом кубке из Гераклеи позволяет отнести его к VII–VI вв. до н. э.[34] Лишь для Амбракии характерно отсутствие археологических находок раннего времени.

Литературных свидетельств об элейской колонизации Эпира, к сожалению, не сохранилось. Н. Хэммонд, говоря об очень ограниченном числе элейских колоний, относил к их числу Бухету, Элатрию и Пандосию[35], однако это только предположение.

Итак, отметим характерные черты греческой колонизации Эпира. Во-первых, она осуществлялась преимущественно из Коринфа, хотя позднее к этому процессу присоединились и керкиряне. Во-вторых, колонизационный процесс начался в VII в. до н. э., когда было основано подавляющее большинство колоний, что подтверждается литературными и археологическими источниками. В-третьих, отчетливо видно, что колонизация затронула преимущественно южную и среднюю части Эпира. Ни Н. Хэммонд, ни исследовавшие до него северный Эпир С. Кэссон, Л. Уголини и С. Дакарис ничего здесь не обнаружили. С. Кэссон по данному поводу отмечал: «На севере Эпира греческих поселений нет раньше IV в. до н. э., за некоторым исключением»[36]. По его мнению, Эпидамн был самой дальней точкой греческой колонизации в этом регионе, правда, рамки колонизационного процесса С. Кэссон определяет VI–V вв. до н. э.[37]

Таким образом, стоит предположить, что греческие колонии, в большинстве своем находившиеся на южном побережье Эпира, оказали слабое влияние на отсталые племена северных и внутренних областей, из-за чего последние развивались в определенной изоляции. Поэтому колонизационный процесс не мог оказать решающее влияние на процесс эллинизации Эпира.

Единственной нитью, тесно связывающей Эпир с остальным эллинским миром, было святилище Зевса в Додоне. Авторитет и значение Додонского оракула, конечно, были несравнимы с Дельфийским, но среди прочих греческих оракулов он всегда удерживал «второе место»[38].

Додона находилась в центре всех основных путей в Эпире[39]. Город имел акрополь периметром 750 м и площадью 3,5 га, защищенный многочисленными башнями. Недалеко от акрополя археологами был открыт театр с каменными сиденьями и булевтерий, способный вместить несколько сотен человек[40].

Додонское святилище имело общегреческое значение уже во времена Гомера. Интересно отметить, что относительно этнической принадлежности обитавших в окрестностях Додоны племен в научном мире существует полное единодушие: все исследователи, в том числе и сторонники иллирийского происхождения эпиротов, считают их греками[41].

Кроме свидетельства Гомера (Hom. Il., II, 749), мы располагаем рядом пассажей из других источников, говорящих о давних связях греков с Додоной. Известно, что афиняне во времена Кодра (XI в. до н. э.) уважили лакедемонских просителей в соответствии с предсказаниями Додонского оракула (Paus., VII, 25, 1–3). Алету, основателю дорийского Коринфа, была оказана помощь в захвате власти в соответствии с предсказаниями оракула из Додоны (FgrHist 70 F 19).

Геродот рассказывает, что царь Лидии Крез, отправив послов к разным оракулам, не забыл при этом и про Додону. «Отец истории» прямо указывает, что все они были греческими оракулами ( — Herod. I. 46); и это свидетельство не оставляет сомнений в греческом характере оракула в Додоне.

Наличие племенных культов, сохранивших примитивные черты, скорее всего является пережитком родового строя. Общий культ племени часто был связан с каким-то из великих божеств, почитающихся далеко за пределами территории обитания данного племени. В горных местностях, подобных Эпиру, обычно почитались Зевс и Афина[42].

Многочисленные археологические находки, сделанные в Додоне, свидетельствуют о ее прочных связях со всей Элладой. Среди находок из Додоны большой интерес представляет бронзовый предмет в виде свернувшейся кругом змеи[43]. Надпись на нем гласит: Как считал П. М. Фрэйзер, бронзовая змея являлась пожертвованием от имени Акарнана из Страта Зевсу.

К. Карапанос описал 23 небольших культовых топора различных размеров, украшенных узорами[44]. Большой интерес представляет бронзовый топор округлой формы. Это единственный подобный экземпляр, найденный на Балканах[45]. Также в Додоне были обнаружены три булавы со спиралевидными концами. Целиком сохранились два прекрасных бронзовых браслета, от остальных до нас дошли только отдельные части — различные кольца в виде полумесяца. Этот список при желании можно было бы продолжить.

В более поздний период (V–III вв. до н. э.) Додонский оракул теряет свое значение, а в решении общегреческих вопросов большим авторитетом начинает пользоваться оракул Аполлона в Дельфах. Впрочем, несмотря на это, в эллинизации Эпира Додоне принадлежит видное место, так как именно ее связи с греческим миром были одним из важнейших факторов, способствующих превращению Эпира в составную часть Греции, вхождению его в сферу интересов греческих полисов, осознанию эпиротами себя составной частью греческой народности.

Становление Эпирского государства и реформы Тарипа

Становление молосской государственности, а также приобретение молоссами главенствующего положения в Эпире неразрывно связаны с деятельностью царей Тарипа и Алкета. Но античная литературная традиция сохранила и имя молосского царя Адмета, одного из предшественников Тарипа. Этот правитель является настолько загадочной и опутанной легендами фигурой, что некоторые исследователи отказываются считать его историческим персонажем. Так, С. Аккаме называл Адмета «полностью темной личностью»[46]. Р. Шуберт считал, что только с именем Тарипа связаны реальные исторические события, а все предшествующие персонажи имеют мифические имена и выдуманные деяния[47]. Э. Лепоре в своей работе вообще игнорировал Адмета и начинал изложение политической истории Эпира со времени Тарипа[48].

В нашем распоряжении имеются свидетельства Фукидида (Thuc., I, 136), а также пассажи из биографий Фемистокла Корнелия Непота и Плутарха (Nep. Them., 8; Plut. Them., 24), связанные с Адметом, которые, как нам кажется, игнорировать полностью нельзя.

Историческая канва описываемых событий в общих чертах такова. Фемистокл, изгнанный из Афин, был вынужден бежать на Керкиру. Однако керкиряне не отважились защитить изгнанника от преследовавших его спартанцев и афинян. Поэтому Фемистокл отправился к молосскому царю Адмету. Произошло это примерно в 470 г. до н. э. Как следует из источников, в свое время Фемистокл чем-то обидел молосского царя и теперь, вынужденно направляясь к его двору, опасался мести (Thuc., I, 136; Plut. Them., 24)[49]. Но в сложившихся условиях, как справедливо отметил Г. Шмидт, Фемистокл должен был опасаться преследователей больше, чем Адмета[50]. Когда афинский полководец прибыл ко двору молосского царя, Адмет отсутствовал, и Фемистокла приняла его жена (согласно Плутарху, ее звали Фтия). Видимо, зная об отношениях Фемистокла с мужем, она посоветовала афинянину сесть с ребенком царя около очага и просить о защите и покровительстве. Прибывший царь, увидев Фемистокла с сыном около очага, протянул беглецу правую руку и, таким образом, принял его (Nep. Them., 8). На основании того, что данный сюжет очень напоминает легенду о Телефе (а может быть, даже основан на ней), некоторые ученые считают сообщение о бегстве Фемистокла к молосскому царю выдумкой[51].

Несмотря, однако, на то, что этот рассказ с течением времени явно приукрашивался[52], за легендарными наслоениями нельзя не увидеть реальные исторические события. Как известно, Адмет отказался выдать Фемистокла эмиссарам из Спарты и Афин и отправил беглеца с надежной охраной к Пидне в Македонию. Отсюда мы можем сделать два важных вывода. Во-первых, Адмет явно не принадлежал к союзу греческих государств, ведущему борьбу с Персией[53]. Во-вторых, то, что Адмет не испугался отказать в просьбе посланцам двух самых влиятельных государств Греции, свидетельствует не только о том, что молосский царь свято чтил законы гостеприимства, но и том, что он был достаточно могущественным, чтобы постоять за себя в случае возможных посягательств извне. Таким образом, Адмет выступал как вполне самостоятельная суверенная сила. И даже если обида, нанесенная Фемистоклом молосскому царю, носила личный характер, ни у кого не вызывает сомнений то, что последний участвовал в некоторых общегреческих делах. Это говорит о том, что по крайней мере с начала V в. до н. э. молосские цари имели определенный политический вес в Греции.

Едва ли не решающее значение в процессе эллинизации Эпира как древние авторы, так и многие современные исследователи отводят реформам царя Тарипа (ок. 427/6–390 гг. до н. э.). В античной историографии фигура Тарипа, правда, теряется на фоне таких известных законодателей, как, скажем, Ликург или Солон. Подобное, на наш взгляд, незаслуженное отношение к молосскому царю можно объяснить двумя обстоятельствами: во-первых, более поздним временем проведения им реформ по сравнению с другими государствами Греции и, во-вторых, скудостью информации, хотя относительно реальности личности Тарипа никто и никогда сомнений не высказывал[54].

Античная историческая традиция, упоминающая о Тарипе и его деяниях, довольно скудна. Помимо сообщения Фукидида о детстве Тарипа (Thuc., II, 80), мы располагаем сведениями из сочинений Юстина (Just., XVII, 3, 9–12), Плутарха (Plut. Pyrrh., 1) и Павсания (Paus., I, 11, 1).

Первое упоминание о Тарипе мы находим у Фукидида при перечислении им участников похода спартанца Кнема в Акарнанию (Thuc., II, 80). В то время Тарип был еще ребенком, регентом при котором являлся некий Сабилинт. В тот период молосские племена находились в числе сторонников Спарты и, соответственно, противников Афин. Однако Юстин сообщает, что молодой Тарип был послан в Афины на обучение (Just., XVII, 3, 11: Athenas quoque erudiendi gratia missus). Что это? Выдумка автора или отражение реальных событий?

Кажется, только В. Шван и М. Нильссон полагали сообщение об отправке наследника молосского трона в Афины фикцией и «данью моде», ибо Афины считались общепризнанным центром культурной жизни Эллады, а получение образования здесь было очень «престижным»[55]. М. Нильссон допускал возможность получения образования Тарипом в каком-то ином греческом городе, кроме Афин, ибо последние во время его детства были в конфликте с молоссами — союзниками лакедемонян[56].

Однако подавляющее большинство историков (Р. Шуберт, К. Клоцш, Г. Шмидт, К. Боттэн, Д. Кросс, Н. Хэммонд) принимает факт отправки наследника молосского трона на воспитание в Афины, расходясь лишь по вопросу о времени этого события[57].

Маловероятно, чтобы Тарип отправился в Афины тогда, когда молоссы и афиняне находились не в лучших отношениях[58], поэтому напрашиваются два возможных варианта решения проблемы: либо он был послан в Афины до похода Кнема (429 г. до н. э.), когда молоссы перешли на сторону Спарты, либо вскоре после этой даты, когда эпиротские племена, порвав со Спартой, начали ориентироваться на союз с Афинами. Сторонником первой точки зрения являлся К. Клоцш, который считал, что Тарип был направлен в Афины еще ребенком, до 429 г. до н. э., но затем в Молоссии к власти временно пришла группировка противников Афин; по возвращении же Тарипа в Эпир произошла переориентация молоссов во внешней политике на Афины[59].

Несостоятельность подобной точки зрения очевидна. Во-первых, опекун Тарипа Сабилинт, будучи, по-видимому, одним из инициаторов переориентации внешней политики государства на Спарту, тем самым не мог не подвергать опасности жизнь находившегося в Афинах юного царя. Тем более что мы располагаем указанием Юстина, что Тарип был последним представителем царского рода и был послан в Афины ради безопасности его жизни (Just., XVII, 3, 10–13). Во-вторых, следуя К. Клоцшу, мы должны прийти к выводу, что во время похода 429 г. до н. э. Тарип находился на воспитании у врагов своего отечества. Такой любопытный факт никак не мог бы быть оставлен без внимания Фукидидом, писавшим про детство Тарипа, если бы он действительно имел место. В-третьих, во время похода 429 г. до н. э., по Фукидиду, Тарип был еще ребенком (Thuc., ΙΙ, 80, 6: ), и тогда, если соглашаться с К. Клоцшем, надо думать, что он был отправлен в Афины чуть ли не грудным младенцем.

Таким образом, ясно, что Тарип должен был отправиться в Афины уже после 429 г. до н. э., когда молоссы стали ориентироваться на Афины. Хотя большинство современных историков имеет по этому вопросу незначительные расхождения, никто из них не сомневается в том, что Тарип был отправлен в Афины в период примерно с 428 по 424 г. до н. э.[60]

В свою очередь афиняне должным образом отреагировали на переориентацию внешней политики молоссов. Во-первых, Тарипу были дарованы права афинского гражданства, что известно из декрета афинян по поводу его внука Ариббы (IG², II, № 226). Во-вторых, по всей вероятности, во время пребывания Тарипа в Афинах знаменитый Эврипид поставил свою «Андромаху» — произведение, которое, стоит полагать, должно было подтвердить героическую родословную молосских царей[61].

Наибольший интерес для нас представляет реформаторская деятельность Тарипа, которую он начал после своего возвращения из Афин. Плутарх пишет, что Тарип просветил государство эллинскими обычаями, ввел человеколюбивые законы и этим прославил свое имя (Plut. Pyrrh., 1: ). Юстин сообщает, что Тарип первым ввел законы, а также создал сенат и институт ежегодно сменяемых должностных лиц (Just., XVII, 3, 13: … senatum annuosque magistratus et rei publicam formam).

Что побудило Тарипа провести эти преобразования? Были ли они чем-то совершенно новым и привнесенным извне или же царь просто продолжил дело своих предшественников?

Говоря о побудительных мотивах реформаторской деятельности Тарипа, С. Аккаме указывал, что он был вынужден изменить древнее устройство из-за движения «снизу», т. е. борьбы его подданных за «конституцию», в чем нашли свое проявление тенденции народа к ограничению монархии[62].

Совершенно противоположного мнения придерживался К. Клоцш, который считал, что реформы проводились под непосредственным впечатлением от пребывания Тарипа в Афинах: «Полный вдохновения от греческой культуры и полный рвения и честолюбия приобщить к ней свое отечество, юный царь возвратился из Афин»[63].

Оставив пока открытым вопрос о причинах, побудивших молосского царя к реформаторской деятельности, попытаемся пристально рассмотреть указания Плутарха и Юстина.

Как первым отметил Р. Шуберт (затем его поддержали М. Нильссон, К. Клоцш, К. Боттэн и Д. Кросс)[64], ежегодно избираемых должностных лиц (annui magistratus), о которых говорит Юстин, стоит идентифицировать с известными из надписей простатами молоссов (). Скорее всего они стали не только аналогом ежегодно избираемых чиновников, засвидетельствованных у хаонов (Thuc. II. 80: ), но и эфоров в Спарте. Основной функцией простатов, видимо, был контроль за политикой царей, а также за соблюдением законов и обычаев.

Надо сказать, что должность простата была известна в некоторых греческих полисах, в частности в Афинах. Согласно Аристотелю, простат был выбиравшимся метеками их покровителем из среды полноправных граждан, посредником между метеками и государственной властью (Arist. Pol., III, 3, 10).

По всей вероятности, в Молоссии на должность простатов избирались наиболее знатные и уважаемые представители родоплеменной аристократии. При этом едва ли можно согласиться с К. Боттэном, который полагал, что первыми простатами молоссов были опекуны Тарипа, получившие эту должность в качестве компенсации за потерю власти[65].

Кажущееся на первый взгляд убедительным мнение некоторых исследователей, что установление должности простатов вело к ограничению царской власти[66], на наш взгляд, является спорным по ряду причин. Во-первых, установление должности простатов не могло быть волевым актом со стороны Тарипа. Подобный орган, имеющий в основе родоплеменную организацию, должен был существовать задолго до Тарипа. Скорее всего простаты обладали довольно большими правами, что характерно для стадии перехода от родового строя к рабовладельческому. Более того, введение должности простатов с последующим закреплением их функций в письменном законодательстве, видимо, должно было воспрепятствовать дальнейшему ограничению царской власти. Во-вторых, трудно предположить, чтобы Тарип даже под влиянием афинских демократических идеалов пошел бы без каких-то чрезвычайных причин на добровольное ограничение собственной власти. Закрепив в законах и функции простатов, и, возможно, свои собственные, он сделал работу молосских властных институтов четкой и слаженной.

Более сложным является вопрос об организации Тарипом «совета». Солидаризируясь с мнением Р. Шуберта, что о введении этого органа власти и его функциях нам практически ничего не известно[67], тем не менее можно допустить, что здесь имеется в виду совет старейшин — орган, который характерен для всех родоплеменных организаций. К. Боттэн, отмечая сходство спартанских и молосских государственных институтов в целом, даже сделал предположение, что молосский senatus, упоминаемый Юстином, должен был функционировать как совет старейшин, герусия, в Спарте[68]. Первоначально совет мог быть образован как собрание глав семейств и впоследствии усовершенствован Тарипом[69]. Таким образом, введение этого органа для консервативной родоплеменной организации эпиротов не могло быть чем-то принципиально новым.

Наконец, некоторые исследователи (Г. Гильберт, К. Ю. Белох, К. Боттэн[70]) высказывали предположение о создании при Тарипе , о котором известно из более поздних надписей. Однако если у Г. Гильберта и К. Ю. Белоха мы наблюдаем здесь некоторую путаницу понятий, то К. Боттэн считал существование молоссов вполне вероятным, так как в то же время подобный племенной союз существовал и у феспротов (SGDI, № 1370).

Итак, рассмотрев созданные Тарипом институты, отметим следующее. При ближайшем рассмотрении все эти должностные лица и государственные органы оказываются соответственно — вождем племени (потом царь); советом старейшин (senatus); собранием свободных членов племени, являвшихся обязательным атрибутом любой племенной организации[71]. При Тарипе мы наблюдаем не только дальнейшее развитие этих традиционных органов, но и более четкое определение их функций и полномочий. Не случайно большинство историков, изучавших «конституцию» молосского царя-реформатора, пришли к выводу, что не следует преувеличивать его роль в создании государственных институтов Эпира.

Кроме того, опираясь на приведенное выше сообщение Плутарха, ряд исследователей заключил, что Тарипу принадлежит приоритет введения в Молоссии греческого языка. Однако на этот счет имеются серьезные возражения. Дело в том, что в данном контексте указание Плутарха про , видимо, следует понимать, как «правила и управление». Так, у Аристотеля мы встречаем фразу: (Arist. Pol., III, 10, 4, 1286 а). Значение в сообщении Плутарха такое же, что и во фразе Аристотеля , т. е. править в соответствии или руководствуясь законами.

Что же касается внешней политики Тарипа, то здесь мы вступаем в область догадок и предположений. Вместе с тем можно думать, что в этот период произошла ее полная переориентация на Афины. Вероятно, тогда же молоссы добились и доминирующего положения в Эпире[72].

Завершая краткий обзор деятельности Тарипа, нужно признать, что он должен был быть незаурядной личностью. Неоспоримым является и то, что афинское воспитание повлияло на его реформаторскую деятельность. Нельзя не согласиться с мнением К. Клоцша, что «конституция Тарипа» (Verfassung des Tharyps) касалась только Молосского царства, поскольку Эпиротский союз в это время еще не существовал[73]. Вся деятельность царя, таким образом, была направлена на реформирование государственных институтов одного племени — молоссов. И все же реформы Тарипа были своего рода революцией. Его деятельность стоит назвать проявлением на практике античного рационализма, когда наделенная определенными властными полномочиями личность, действуя в интересах общества, преобразует его на новых началах.

Между тем возникает вопрос: как понимать выражение Юстина, что Тарип первым ввел законы (Just., XVII, 3, 12: primus itaque leges)? С опровержением этого мнения выступил М. Нильссон, который заявил, что у молоссов законы существовали задолго до Тарипа[74]. Впрочем, следует выяснить, что мог понимать Юстин, говоря здесь о введении законов. Вероятнее всего, leges Юстина — это писаные законы, которых ранее не существовало. Как и всякий вид законов, они должны были зафиксировать уже сложившиеся отношения. Наличие писаных законов придавало, по мнению древних, облик конституционного государства. Введение же греческих обычаев вообще было постоянным процессом и до, и во время, и после правления Тарипа.

Реформы Тарипа имели важное историческое значение. С их помощью был преодолен первобытный хаос, аморфное молосское общество встало на путь превращения в гражданское общество античного типа. Историческая заслуга молосского царя заключается в том, что при нем уже сложившиеся отношения получили свое законодательное закрепление. Иными словами, Тарип был ответственен за введение писаных законов и правил, которые обеспечивали легитимность функционирования всех государственных институтов. Теперь молосские цари управляли государством, руководствуясь писаными законами и правилами (). Тем самым Молосскому царству придавался «конституционный» облик, что должно было сделать его очень близким другим греческим государствам.

Эпир от Алкеты до Александра I

После смерти Тарипа молосский трон наследовал его сын Алкета (Plut. Pyrrh., 1; Paus., I, 11, 3), деятельность которого в современной историографии исследована очень слабо. Причиной этого может служить то обстоятельство, что в античных источниках обнаруживается значительная лакуна: собственно эпирская традиция, остатки которой мы находим у Плутарха, Юстина и ряда других авторов, отсутствует полностью, и мы черпаем сведения только из тех источников по греческой истории, в которых упоминания об Эпире даются в связи с общегреческими событиями. При этом мы вообще не располагаем никакой информацией ни о начальном периоде царствования Алкеты, ни о его борьбе с оппозицией, завершившейся, как известно, его изгнанием. Кроме того, лишь приблизительно может быть определена и хронология этих событий.

Первые достоверные сведения об Алкете мы находим у Диодора, который сообщает, что Алкета, изгнанный из своего царства, бежал в Сиракузы, где некоторое время жил при дворе тирана Дионисия (Diod., XV, 13, 2). И хотя в источниках ничего не говорится о причинах изгнания Алкеты, общий ход исторических событий на севере Греции в начале 380-х гг. до н. э. позволяет сделать в данной связи некоторые предположения.

Как уже было сказано, ориентация на Афины была краеугольным камнем внешнеполитической деятельности Тарипа, отца Алкеты. То, что Алкета выступил продолжателем дела своего отца, не вызывает никаких сомнений. Но в этот период Спарта активизировала свои действия на севере Греции. Под ее властью оказались Амбракия и племя афаманов (Diod., XIV, 82, 3–7). Успехи Агесилая в Акарнании в 389–388 гг. до н. э. способствовали не только переориентации политики некоторых соседних государств на Спарту, но и изгнанию правителей, которые противостояли ей (Xen. Hell., IV, 7, 2–7)[75]. Подобная судьба, по всей видимости, постигла и Алкету, изгнание которого должно было произойти в результате военно-политической активности спартанцев и действий проспартанских сил в самом Эпире.

Так или иначе, Алкета оказался при дворе сиракузского тирана в качестве изгнанника. Этот факт может показаться противоестественным, ибо общеизвестно, что Дионисий был союзником спартанцев. Но при более детальном рассмотрении политики Дионисия прием им Алкеты и содействие его дальнейшему восстановлению на молосском троне выглядят естественно вытекающими из политической программы тирана Сиракуз. В этом отношении нужно согласиться с мнением Э. Д. Фролова, который считает, что «он (Дионисий. — С. К.) осуществлял систематическое вмешательство в дела Балканской Греции, действуя здесь на пользу своей союзнице Спарте, но одновременно имея в виду свои собственные державные интересы»[76].

И действительно, едва ли будет верным абсолютизировать союз Дионисия со Спартой. Реализация великодержавной программы Дионисия: распространение влияния на Адриатическом и Ионийском морях, захват выгодных торговых путей[77] и само по себе создание империи в бассейне Ионийского моря[78] — все это в конце концов неминуемо вело к охлаждению отношений тирана со Спартой. Не далек от истины Д. Кросс, который считал, что «беглец от власти Агесилая не мог найти более надежного убежища, чем при дворе Дионисия»[79].

Некоторые косвенные данные также убеждают нас в том, что появление Алкеты при дворе сиракузского тирана не было случайным. В этом отношении большой интерес представляет почетный декрет, который афиняне посвятили Алкете, сыну сиракузянина Лептина, за какие-то неизвестные нам заслуги (Ditt. Syll³., № 154). Ни у кого из историков не вызывает сомнений то, что в данной надписи речь идет о Лептине, брате сицилийского тирана и сиракузском навархе, который был известен своими симпатиями к Афинам[80]. По мнению К. Клоцша, Алкета еще до своего изгнания бывал в Сиракузах и его именем был назван сын Лептина, о котором и идет речь в упомянутом декрете[81]. Согласно Д. Кроссу, Лептин, желая почтить молодого молосского царя, союзника Афин, находившегося в изгнании, мог назвать его своим приемным сыном[82]. Правда, некоторые исследователи считают подобное толкование произвольным[83]. Как бы там ни было, все это указывает на определенные связи между молосской правящей династией и двором Дионисия.

Далее Диодор сообщает, что при помощи варваров-иллирийцев, которым Дионисий послал 2000 воинов и 500 греческих доспехов, молосские войска были разбиты, страна опустошена и Алкета вступил в Эпир (Diod., XV, 13, 2–3). Как метко отметил К. Клоцш, «по трупам тысяч своих соотечественников Алкета проложил себе дорогу к трону»[84]. К сожалению, этот пассаж Диодора оставляет много неясностей. Во-первых, мы не можем со всей четкостью представить, что было конечной целью политики Дионисия. Во-вторых, не ясно, имел ли место союз тирана с иллирийцами против Эпира. В-третьих, трудно понять, чем было вызвано последующее вмешательство лакедемонян в эпирские дела.

На все эти вопросы, сформулированные Г. Шмидтом, мы можем дать лишь приблизительные ответы[85]. Что касается иллирийцев, то для них, по всей вероятности, главной целью было не восстановление Алкеты, а возможность грабежа эпирской территории[86]. Последующее вмешательство лакедемонян привело к изгнанию иллирийцев, но Алкета остался на молосском престоле. Правда, другие источники ничего не сообщают об этих событиях, но большинство исследователей, рассматривавших данный вопрос, единодушны в том, что авторитетная фигура сиракузского тирана, стоявшего за спиной Алкеты, оказывала сдерживающее влияние на спартанцев[87]. Вместе с тем мы не имеем никаких оснований утверждать, как это делал К. Клоцш, что якобы в это время Алкета «наверняка вступил в спартанскую симмахию и изменил традиционную политику молосских царей»[88]. Этого не могло произойти даже временно: Афины всегда были политическим ориентиром для Алкеты.

После этих событий где-то на полтора десятилетия Алкета исчезает из наших источников. Думается, его положение после восстановления на престоле своего отца, достигнутого при помощи извне, не могло отличаться особой прочностью. Без сомнения, в этот период Алкета должен был улаживать свои внутриполитические проблемы. И хотя мы ничего не знаем об обстановке в Эпире в тот период, но, как станет ясно из дальнейшего хода событий, полностью решить внутриполитические проблемы Алкете не удалось.

В период правления Алкеты происходит возвышение тирана Ясона из фессалийского города Феры. В это время из-за успехов фиванцев Северная Греция освободилась от влияния Спарты. Ксенофонт, описывая могущество фессалийского правителя, указывает, что ему подчинялся и царь Алкета, и называет последнего (Xen. Hell., VI, 1, 7).

В реализации своей обширной внешнеполитической программы Ясон, вероятнее всего, отводил мало внимания горному Эпиру. Полное господство над этим регионом, сопряженное с большими трудностями, видимо, не входило в его планы. В то же время союз с эпиротами должен был обеспечить Ясону прочный тыл во время его возможных действий в Средней Греции или где-либо еще. Следовательно, этот союз должен был отвечать интересам Ясона. С другой стороны, поскольку Дионисий из-за разгоревшейся новой фазы борьбы с карфагенянами был вынужден уйти с головой в сицилийские дела (Diod., XV, 15), Алкета фактически остался без внешней поддержки. Так что в союзе с могущественным Ясоном молосский царь был заинтересован весьма сильно. Во-первых, этот союз имел яркую антиспартанскую направленность: и Алкета, и Ясон имели все основания опасаться спартанской активности на севере Греции. Во-вторых, в лице фессалийского тирана Алкета искал поддержку своим великодержавным планам внутри Эпира. При этом сам Ясон мог быть заинтересован в том, чтобы связанный с ним молосский царь распространил свою власть на весь Эпир: это было бы для фессалийского тирана лучшей гарантией безопасности от беспокойных племен этой области[89].

Как понимать выражение Ксенофонта Обычно греческий историк использует термин для обозначения персидских сатрапов. Довольно остроумное предположение на этот счет выдвинул Г. Шмидт. По его мнению, это выражение Ксенофонта следует понимать не с точки зрения внешнеполитического положения Эпира, а именно с позиции его внутреннего развития. Алкета, должно быть, был не только царем молоссов (это само собой подразумевается Ксенофонтом), но и одновременно властителем Эпира, т. е. повелителем отдельных эпиротских племен. Назвать же Алкета, как полагает Г. Шмидт, эпирским царем Ксенофонт не мог, ибо это было бы явным искажением действительности; термин отражал не столько вассальную зависимость от кого-либо извне, сколько не очень прочное, не «царственное» положение молосского правителя в Эпире[90]. Стоит заметить, что даже если какая-то зависимость Алкеты от Ясона и могла иметь место, то она была кратковременной и эфемерной.

Имя Алкеты и его сына Неоптолема несколько позднее мы находим в числе членов II Афинского морского союза (Ditt. Syll.,³ № 147). В тексте надписи после Алкеты и Неоптолема выскоблено чье-то имя, и Э. Фабрициус выдвинул предположение, что это было имя Ясона[91]. Одним из приводимых им аргументов является то, что Алкета и Неоптолем, будучи вассалами Ясона, не могли без него вступить в союз[92]. Э. Фабрициуса поддержал Р. Шуберт, утверждавший, что присоединение Алкеты ко II Афинскому морскому союзу было следствием вступления туда фессалийского тирана[93]. Против этого предположения выступил Г. Шмидт[94]. По мнению А. Шефера, «Алкета в поддержке Афин искал опору против Ясона»[95].

Примерно в 373 г. до н. э. Ясон и Алкета прибыли в Афины для участия в процессе по делу Тимофея (Dem., XLIX, 10). Это последняя известная совместная акция Ясона и Алкеты. После смерти Ясона в 370 г. до н. э. Алкета разорвал все связи с ферскими тиранами и продолжил свою традиционную ориентацию на Афины.

С именем Алкеты обычно связывают большие изменения, происшедшие в Эпире. Хотя в период его правления Эпир еще не был объединен, но он уже явно был на пути к этому[96]. Корнелий Непот, рассказывая об экспедиции Тимофея, сообщает, что к союзу с Афинами примкнули эпироты, афаманы, хаоны и другие народы, живущие на побережье (Nep. Timoth. 2: … sociosque idem adiunxit Epirotas, Athamanas, Chaonas omnesque eas gentes, quae mare illud adiacent). То, что под эпиротами здесь понимаются молоссы и подчиненные им племена, ни у кого сомнений не вызывает[97]. Вместе с тем бросается в глаза, что хаоны и афаманы как бы противопоставлены остальным эпиротам[98]. Когда мы определяем положение хаонов и афаманов по отношению к Алкете, перед нами вновь встает вопрос: были ли эти племена зависимы от молосского царя или нет? Сообщение Феопомпа (FgrHist 115 F 382 = Strab., VII, 7, 5) о том, что в Эпире господствовали сначала хаоны, а затем молоссы, при прямолинейной трактовке не оставляет места союзническим отношениям. Но, по мнению Р. Шуберта, указание Ксенофонта на то, что Алкета по просьбе афинян переправил войско Стесикла на Керкиру и владел частью территории (Xen. Hell., VI, 2, 10), не может служить веским основанием для предположения, что молосский царь господствовал над хаонами. Противопоставление же Непотом хаонов и афаманов другим эпиротам, наоборот, может служить свидетельством их самостоятельности[99]. Р. Шуберта активно поддержал М. Нильссон, полагавший, что хаоны и афаманы не принадлежали к Молосскому государству[100]. В свою очередь, К. Клоцш отметил, что молосский царь для того, чтобы переправить афинян на Керкиру, обязательно должен был использовать территорию хаонов, заключив с ними союз[101]. Это, впрочем, не должно было означать, что хаоны находились в подчиненном положении по отношению к молоссам. В то же время афаманы, избавившись после смерти Ясона от власти тирана, были полностью самостоятельны (Diod., XIV, 82, 7); в 355 г. до н. э. они, единственные из эпиротов, находились в антифокидской коалиции (Diod., XVI, 29, 1).

К сожалению, из сохранившихся источников мы не в состоянии узнать, как осуществлялось расширение гегемонии молоссов в Эпире; мы также остаемся в неведении относительно того, какие племена были в зависимости, а какие в союзе с молоссами.

Завершая рассмотрение процесса усиления политической гегемонии молоссов при царе Алкете, нужно сделать ряд выводов. Продолживший политику своего отца, он добился укрепления власти молосских царей в Эпире. Некоторые племена, как феспроты и паравеи, оказались полностью под властью молоссов[102], другие, как хаоны и афаманы, по-видимому, находились не только в тесном союзе с ними, но и в некоторой зависимости. Укреплению внутриполитического положения Алкеты в значительной мере способствовали внешние факторы: во-первых, союз с Дионисием Старшим; во-вторых, дружба с Ясоном; и, наконец, участие во II Афинском морском союзе. Во время правления Алкеты это были влиятельные и авторитетные силы.

Приведенное выше определение Ксенофонта — — показывает, что фактически Алкета был больше, чем просто царь молоссов: не царь Эпира, а, возможно, вождь или гегемон основной части эпиротских племен, представлявший их во II Афинском морском союзе. Ко времени царствования Тарипа и Алкеты молоссы прочно владели территорией Додоны (Ps.-Scyl., 28; Hyper. Pro Euxen., 25). Пользуясь в Эпире правом гегемона, Алкета провел через территорию хаонов отряд афинских пельтастов (Xen. Hell., VI, 2, 10). Все эти данные позволяют сделать вывод, что при Алкете проблема унификации Эпира получает свое первое, хотя еще и не полное, разрешение.

Несмотря на то что К. Боттэн, давая оценку правлению Алкеты, произносит в его честь целый панегирик и даже сравнивает деятельность Тарипа и Алкеты с деятельностью Ришелье и Мазарини для Франции[103], попытаемся все же оценить царствование Алкеты беспристрастно. В целом отдавая дань его умению находить точные ориентиры в сложной политической ситуации, нельзя не отметить, что он не был разборчив в средствах достижения своих целей. Так, от союза с Дионисием Алкета переориентировался к союзу с Ясоном, а затем и вовсе перешел на сторону Афин. Когда это потребовалось, он, не задумываясь, пожертвовал жизнью 15 тыс. своих соотечественников для возвращения трона. И все-таки очевидно, что его деятельность, объективно соответствующая историческому развитию Эпира и направленная на укрепление его могущества, была прогрессивной.

После смерти Алкеты, дата которой неизвестна, на престол вступил его старший сын Неоптолем I. О царствовании последнего известно лишь то, что вскоре его младший брат Арибба заставил сделать себя соправителем царя. По словам Павсания, возникновение двоецарствия не обошлось без конфликта (Paus., I, 11, 3). Неоптолем умер между 363 и 357 гг. до н. э., оставив дочерей Трою и Олимпиаду, а также малолетнего сына Александра. Их опекуном стал Арибба, который в тот период являлся единственным хозяином в царстве. В 357 г. до н. э. Арибба, надеясь заручиться внешней поддержкой, выдал замуж за Филиппа II Македонского одну из дочерей Неоптолема — Олимпиаду (Plut. Alex., 2; Just., VI, 6).

Арибба, унаследовавший от своих отца и деда традиционную дружбу с Афинами (главным противником македонского царя в то время), не мог не вызывать подозрительности у Филиппа II, которая затем переросла в открытую вражду[104]. В 350 г. до н. э. македонский царь вторгся в Эпир. Филипп мог законным путем подчинить Эпир своему влиянию, посадив на престол брата Олимпиады Александра, который являлся законным наследником трона. Но, опасаясь за его жизнь, Филипп от имени Олимпиады потребовал отправить Александра в Македонию. В результате тот получил воспитание при македонском дворе (Just., VIII, 6, 5) и превратился в сторонника Филиппа и убежденного противника Афин. Когда Александру исполнилось 20 лет, Филипп вновь вторгся в Эпир, изгнал Ариббу и посадил Александра на престол (342 г. до н. э.).

История Молосского царства в правление Александра I практически не нашла отражения в нарративных источниках. Доподлинно известно лишь то, что в 334–331 гг. до н. э. Александр во главе молосского войска совершил экспедицию в Италию. Первоначально ему удалось добиться определенных успехов в сражениях с италиками, но затем, покинутый своими союзниками, он пал в сражении с варварами (Liv., VIII, 24; Just., XII, 2).

Сестра Александра Олимпиада, будучи формально опекуном его юного сына Неоптолема, в действительности обладала всей полнотой власти в Эпире. Однако ни она, ни вдова Александра Клеопатра не могли официально претендовать на престол. В этом плане вполне удобной фигурой для Олимпиады мог быть сын Ариббы Эакид, которого она намеревалась использовать для восстановления своих позиций в Македонии в начале периода войн диадохов. Но когда Эакид двинул свои войска из Эпира на помощь Олимпиаде, эпироты, поддержанные Кассандром, восстали и свергли его (Diod., XIX, 36). Другой сын Ариббы, Алкета II, тоже долго не продержался на троне: эпироты, сначала добровольно признавшие его царем, потом восстали и убили его вместе с сыном (Diod., XIX, 88). И лишь после этого на престоле оказался сын Александра Неоптолем II, соправителем которого вскоре стал Пирр.

Политическое объединение Эпира

Установление молосской гегемонии в Эпире в IV в. до н. э. поставило вопрос об унификации страны. Любая попытка объединить Эпир, населенный множеством племен, имевших различное «конституционное» устройство, могла показаться довольно тяжелым делом. Тем не менее в Эпире в течение IV–III вв. до н. э. произошли значительные изменения, в результате которых мы видим достижение относительного политического единства среди эпиротских племен.

Исследование форм политического объединения эпиротов представляет немалый интерес. Главным источником здесь являются додонские надписи, содержащиеся в издании Г. Коллитца (SGDI, № 1334–1377). Согласно классификации, предложенной Д. Кроссом, эти надписи можно условно разделить на три группы в зависимости от упоминающихся в них органов власти и должностных лиц[105].

В первой группе надписей присутствуют упоминания о царях, простатах, секретарях (грамматевсах) и содержатся решения, которые принял союз (койнон) или экклесия (народное собрание) молоссов (SGDI, № 1334–1335, 1337).

Вторая группа содержит упоминания о простатах без упоминания царей (SGDI, № 1340–1341).

К третьей группе Д. Кросс относил одну надпись, где упоминаются решения симмахии эпиротов (SGDI, № 1336). Эта надпись, по-видимому, датируется периодом единодержавного правления Неоптолема II (до раздела им власти с Пирром)[106]. Как следует из текста надписи, симмахия эпиротов предоставила атинтану Клеомаху ателию и энтелию в Эпире. Таким образом, упоминаемая в надписи симмахия эпиротов должна быть той формой политической общности, которая оказалась наиболее приемлемой для племен Эпира.

Весьма сложным является вопрос о союзе молоссов и симмахии эпиротов. Одним из первых вопрос о соотношении этих двух структур поставил К. Ю. Белох. Сущность его позиции заключалась в том, что союз (койнон) молоссов был современен симмахии эпиротов, являясь его отдельной единицей: подобные союзы (койна), по мнению ученого, должны были существовать и у других племен, которые посылали своих представителей на общее собрание делегатов симмахии эпиротов[107]. Идею К. Ю. Белоха поддержали, например, К. Клоцш[108] и Г. Гильберт[109].

Другая, более многочисленная группа исследователей, среди которых можно назвать К. Боттэна, М. Нильссона, М. Фрэзера и П. Р. Франке, считала союз молоссов организацией, которая предшествовала созданию симмахии эпиротов[110].

Для решения данной проблемы нам представляется необходимым попытаться установить время организации союза молоссов и рассмотреть его функции. Некоторые исследователи считают, что союз молоссов был образован в период царствований Тарипа и Алкеты[111]. Действительно, молоссы, установив свою гегемонию в Эпире, в этот период рассматривались как главная и авторитетная сила, к тому же опиравшаяся на могущественных союзников извне. Из большинства эпирских племен лишь афаманы и хаоны, как можно заключить из источников, не были полностью подчинены молоссам и, видимо, пока еще не принадлежали к единой с ними политической организации.

Судя по названиям (койнон молоссов и симмахия молоссов) возникает мысль, что в эти структуры входили только молосские племена. Так ли это? Ответ на этот вопрос тесно переплетается с вопросом о роли молосских простатов. Порядок упоминания этих должностных лиц в надписях обычно таков: при простате молоссов ( ), далее следует имя, затем местность, откуда он происходил (например, при простате Аристомахе из племени омфалов — ). Помимо омфалов, на этой должности мы находим также представителей других племен: надпись SGDI, № 1346 упоминает простата по имени Филон из племени онопернов. Все это позволяет предположить, что, несмотря на обозначение союза как , простаты избирались не только из молоссов, но и из других племен, входивших в союз молоссов.

Таким образом, первой формой политического объединения эпиротов может считаться союз молоссов (). Его название указывает на то, что союз молоссов был образован при явной гегемонии молоссов, и входившие в его состав племена находились в некоторой зависимости от них. Соответственно, все упоминающиеся в надписях местности должны были относиться к сфере влияния молоссов. Как справедливо указывал М. Нильссон, союз молоссов нужно рассматривать как «сообщество молоссов, феспротов и хаонов при гегемонии молоссов»[112].

Последняя четверть IV в. до н. э. может считаться переходным периодом от союза молоссов к симмахии эпиротов, которая давала покоренным молоссами племенам гораздо больше автономии и практически уравнивала их в правах с молоссами.

Разгром молосского войска в Италии и гибель царя Александра I не могли не пошатнуть господствующего положения молоссов в Эпире и обусловили переход к следующей форме объединения эпиротов — симмахии. Примечательно, что воевавший в Италии в 334–331 гг. до н. э. Александр I изображен в источниках отнюдь не как царь Эпира и вождь союзного эпиротского войска: он всегда именуется Александром Молосским. Эсхин в речи против Ктесифонта сообщает, что последний был направлен посланником афинян к Клеопатре, дочери Филиппа II и вдове царя Александра I, с официальными соболезнованиями по поводу смерти ее мужа, который именуется оратором «царем молоссов» (Aesch., III, 242). Войско, отправившееся с Александром в Италию, характеризуется в источниках только как молосское; оно не состоит из различных племенных подразделений, как это будет позднее в случае с армией Пирра, что опять же не позволяет нам говорить о существовании симмахии эпиротов в рассматриваемый период. Но упомянутая выше надпись SGDI, № 1336, относящаяся к периоду единодержавного правления преемника Александра Неоптолема I, уже содержит указание на симмахию эпиротов. Исходя из этого вполне уместен вопрос: возможно ли было полное отсутствие союзнических связей у эпиротов до гибели царя Александра и почти мгновенное образование у них симмахии в первые годы правления его сына Неоптолема?

Думается, помощь в решении данного вопроса способна оказать надпись SGDI, № 1336, где наряду с царем молоссов Александром и простатом молоссов Аристомахом упоминаются, во-первых, секретарь (грамматевс) Менедам из племени омфалов и, во-вторых, экклесия эпиротов, а не молоссов. Это, на наш взгляд, позволяет говорить о том, что образование симмахии эпиротов не было случайным и скоротечным актом. Надписи, датируемые временем правления Александра I (SGDI, № 1334–1335, 1337), как кажется, относятся к периоду непосредственного перехода к новой форме политического объединения эпиротов — симмахии.

Какой смысл обычно вкладывается в понятие симмахия ()? По В. Швану, симмахия предполагала «первоначально только фактические связи, а позднее и правовые союзные связи, устанавливавшиеся (посредством государственного договора) между двумя или несколькими государствами ввиду угрозы со стороны третьего … при соблюдении полной самостоятельности союзников»[113]. Но в большинстве случаев создание симмахии происходило под эгидой какого-то более сильного полиса или племени при формальном (не фактическом) равенстве входящих в нее членов.

Учеными долго дискутировался вопрос о времени образования симмахии эпиротов. Так, Р. Шуберт в качестве terminus post quem предлагал рассматривать 429 г. до н. э., когда эпиротские племена вместе участвовали в походе спартанца Кнема в Акарнанию[114]. Впрочем, подобное суждение не подкреплено никакими свидетельствами источников. Против такой ранней датировки выступил М. Нильссон, по мнению которого, союз молоссов был сменен симмахией эпиротов в период юности царя Неоптолема II[115]. С точки зрения П. Р. Франке, образование симмахии эпиротов падает на 317–312 гг. до н. э., хотя приводимая им в данной связи аргументация весьма уязвима[116]. На 330 г. до н. э. как на примерную дату образования симмахии эпиротов указывает Д. Кросс[117]. П. М. Фрэзер, справедливо отметив, что нам известен только один Неоптолем, сын Александра, фактически относит основание симмахии эпиротов, сменившей союз молоссов, к 330–300 гг. до н. э.[118]

Между тем было бы глубоко ошибочно рассматривать союз молоссов и симмахию эпиротов как две резко отличающиеся друг от друга организации. Из надписи SGDI, № 1336 следует, что должностными лицами и симмахии эпиротов, и союза молоссов являлись царь и «простат молоссов».

Таким образом, создание симмахии эпиротов было важным шагом на пути политического и военного объединения эпирских племен. Особенностью симмахии эпиротов может считаться то, что она существовала в IV–III вв. до н. э. при сохранении племенной организации[119]. Подобное мы едва ли найдем в истории других греческих государств. Отдельные эпиротские племена, вошедшие в симмахию, продолжали собираться на собственные собрания, обсуждая там как свои, так и общеэпиротские дела, и сохраняли при этом относительную автономию. Вместе с тем они посылали делегатов на общие собрания в Додону, на которых председательствовал «простат молоссов» (который, как было показано выше, отнюдь не всегда был молоссом по происхождению). Другим чиновником собрания союзников был секретарь (грамматевс), в функции которого входило ведение всех письменных дел симмахии. Молосские цари, выполнявшие функции вождей союзного эпиротского войска, имели ограниченные политические права. При этом нельзя не отметить, что положение молосских царей как среди своих соплеменников, так и в симмахии эпиротов во многом зависело от их личностных качеств.

Процесс дальнейшего развития и функционирования симмахии эпиротов будет рассмотрен нами в разделах, непосредственно посвященных правлению царя Пирра.

Развитие эпирских городов

Рубеж IV–III вв. до н. э. может считаться переломным и в том смысле, что именно в этот период происходит возникновение и развитие полисной организации в Эпире. Эпироты, отстававшие в своем развитии от племен Средней и Южной Греции, вполне обоснованно (с точки зрения античных авторов) заслужили обвинение в варварстве. Это и не удивительно: в то время, когда полисы Греции переживали период подъема и расцвета, их северные соседи (хотя и близкие к ним этнически) находились еще на стадии родового строя.

К выводу об отсутствии в Эпире полисной организации пришли в свое время М. П. Нильссон[120] и А. Джованнини. Главным основанием для такого суждения у А. Джованнини служит наличие племенных этниконов, прилагаемых в надписях к именам высших должностных лиц. Следовательно, по его мнению, «государство состояло не из полисов, а из племенных подразделений, которые имели своих делегатов в центральных органах власти»[121].

Диаметрально противоположной является позиция Т. В. Блаватской. Согласно ей, «полисы Эпира являлись очагами античного рабовладения в его классических формах», а развитие товарно-денежных отношений в эллинистическом Эпире шло теми же путями, что и в областях Средней Греции[122].

Что же представляли собой полисы Эпира? Когда и при каких условиях они возникли? Геродот и Фукидид в своих сочинениях ни единым словом не упоминают об эпирских полисах. Для Фукидида народы данного региона еще даже не «эпироты», а варварские племена, имеющие (либо не имеющие) царскую власть.

Любопытные сведения мы находим в «Перипле» Псевдо-Скилака, где дается довольно полное описание Эпира и его обитателей. Это произведение обычно датируют второй половиной IV в. до н. э.[123], хотя представленное здесь описание Иллирии, Италии и Малой Азии было создано не позднее 380 г. до н. э. и базировалось на сведениях Филиста. Наиболее вероятно, что описание соседнего с Иллирией Эпира датируется тем же периодом и основывается на том же источнике[124]. Вот что можно найти у Псевдо-Скилака: «После иллирийцев живут хаоны… Хаония богата удобными гаванями и хаоны живут в деревнях… Напротив Хаонии остров Керкира, на котором находится греческий город. После Хаонии располагается племя феспротов. Они также живут в деревнях. Здесь много гаваней. Одна из гаваней называется Элея… После Феспротии находится Кассиопея. Племя кассиопов также живет в деревнях. После Кассиопеи живет племя молоссов. Они также живут в деревнях. За Молоссией находится Амбракия, греческий город…» (Ps.-Scyl., 28–33). Сообщение Псевдо-Скилака о том, что четыре эпирских племени — хаоны, молоссы, феспроты и кассиопы — жили в деревнях (), представляет для нас большой интерес. Резко бросается в глаза то, что сельской организации эпирских племен противопоставлен греческий город () Амбракия.

Указания Псевдо-Скилака подтверждаются рядом эпиграфических источников. До нас дошла надпись из Эпидавра, датируемая 365–355 гг. до н. э., в которой идет речь о предоставлении гостеприимства священным миссиям от различных государств и народов (IG², IV, 1, № 95). Эпир представлен здесь тремя основными племенами — феспротами, молоссами и хаонами, а также городами Пандосией, Кассиопой и Амбракией. На основании данного списка Н. Хэммонд сделал вывод о сохранении сельской организации эпиротов в 360–350 гг. до н. э.[125] Исключением тут может считаться лишь Кассиопа, поскольку Пандосия и Амбракия были греческими колониями.

Не менее интересным источником, относящимся к IV в. до н. э., является список теародоков из Аргоса[126]. Нет ничего удивительного в том, что Левкада, Амфилохский Аргос, Амбракия и Аполлония, будучи греческими полисами, представлены в нем отдельно. Эпир в целом представляет Клеопатра, вдова царя Александра I, на основании чего П. Шарно, издатель надписи, сделал обоснованный вывод, что в рассматриваемый период в Эпире еще отсутствовало деление на полисы, а деревня () оставалась главной ячейкой общественной жизни[127]. Но как в таком случае понимать последующее присутствие в списке Фенике и Кассиопы, представленных тремя теародоками каждая? К тому же и в упомянутой надписи из Эпидавра Кассиопа упоминается как самостоятельный полис. Ответ может быть только один: к этому времени и Фенике, и Кассиопа уже приобрели статус и функции полисов.

Изыскания археологов также подтверждают вывод о том, что эпиротские города еще не появляются ни в V в., ни тем более в VI в. до н. э.[128]

Приведенные факты свидетельствуют о длительном сохранении у эпиротов сельской общинной организации, единицей которой была деревня. Английский ученый Я. Рой, исследовавший сельскую племенную организацию юго-западной Аркадии, предложил использовать термин tribalism для обозначения тех общин, которые были политически объединены и составляли как бы независимое государство, но не имели при этом крупных городских центров, будучи расположенными в нескольких деревнях[129]. Термин tribalism, который подразумевает сохранение архаичных институтов и организаций, связанных с родоплеменным строем, и характеризует общую архаичность социального развития, полностью соответствует сельской организации Эпира V–IV вв. до н. э. В то время как большинство полисов Греции уже вступили в стадию кризиса[130], в Эпире преобладало сельское поселение — .

«Протоурбанический период», как его называют современные албанские археологи, в истории Эпира представлен укрепленными поселениями железного века, для которых было характерно наличие крепостных стен, построенных из необработанных каменных блоков различных размеров, скрепленных без раствора[131]. Хронологически эта группа поселений относится к VII–VI вв. до н. э. и предшествует возникновению городской организации.

Вместе с тем не все эпиротские сельские общины трансформировались в более или менее крупные полисы. Некоторые из них как бы заняли промежуточное положение, уже не будучи , но по своим размерам еще не развившись до полиса. Так, Страбон, описывая Кассиопию, указывает, что около Кихиры находится Бухета, маленький городок кассиопов (Strab., VII, 7, 5: … ).

Павсаний, рассказывая о некоторых греческих поселениях городского типа, использует термин не (Paus., V, 22, 4). По всей вероятности, такие маленькие городки () были широко распространены и на территории Эпира. Сельские общины, связанные общностью происхождения, языка, культов, экономической жизни и необходимостью обороны от внешних врагов, объединялись вокруг какой-то естественной возвышенности, образуя город.

Теперь посмотрим, что из себя представляли важнейшие города древнего Эпира. Пассарон, без сомнения, являлся крупнейшим из них. О нем, являвшемся древнейшей столицей Молосского царства, известно, к сожалению, очень немного. В течение длительного времени исследователи не могли достичь единства по вопросу о его локализации[132]. Ближе всех к разрешению данной проблемы подошел Н. Хэммонд. В середине 30-х гг. XX в. греческий археолог Д. Эвангелидис раскопал храм около местечка Радотови, который он датировал концом IV в. до н. э. По своим размерам данный храм гораздо больше, чем храм в Додоне, что свидетельствовало о его значимости. Было высказано мнение, что здесь находился важнейший центр молоссов с храмом Зевса[133]. В храме были обнаружены и две надписи. Одна из них датируется концом III в. до н. э. и содержит решение союза (койнон) племени атерагров с упоминанием молосских простатов. Другая надпись, датируемая началом II в. до н. э., упоминает «эпиротов»[134]. Эти надписи говорят о том, что поселение около Радотови было, во-первых, в древности центром общины атерагров внутри Молосского государства, а во-вторых, позднее и центром Эпиротского союза. Существование подобного центра с полным основанием нужно отнести уже к IV в. до н. э. Подтверждением вывода об идентификации Пассарона и Радотови, по мнению Н. Хэммонда, может служить и описание Плутархом церемонии традиционного обмена клятвами между царями и их подданными (Plut. Pyrrh., 5). Обмен этими клятвами должен был происходить в начале лета или ранней осенью, когда пастухи перегоняли стада из долин в горы. Местечко Радотови как раз и лежит на пути из прибрежных равнин в долину Янины, где имелся удобный проход для пастухов. В местечке Куренды, недалеко от Радотови, была сделана еще одна интересная находка — кусок черепицы с надписью . Все это позволяет идентифицировать храм в Радотови с храмом Зевса в Пассароне.

Возвышенность Гардики к юго-востоку от храма, находившегося на открытой равнине, была сильно укреплена. Стоит ли, однако, считать эти укрепления стенами акрополя в Пассароне? Здесь мы можем опираться только на косвенные данные, ибо прямых свидетельств в источниках не имеется.

У Тита Ливия сохранился рассказ о событиях 167 г. до н. э., когда римляне вторглись из Иллирии в Молоссию и уничтожили молосские города. К моменту подхода римской армии под командованием Аниция все молосские города, за исключением Пассарона, Текмона, Филака и Хоррея, капитулировали. Римляне двинулись сначала против Пассарона, так как он лежал первым на их пути в равнину Янины. Лидеры промакедонской партии Антиной и Феодот закрыли ворота, надеясь выдержать осаду, но их противники сдали город. Из указаний Тита Ливия (Liv., LXV, 26–33) можно сделать вывод, что Пассарон был хорошо укрепленным городом. Едва ли вожди молоссов рассчитывали бы отстоять его от римлян, не будь тут надежных укреплений. Мощные и хорошо укрепленные стены рядом с храмом в Радотови обнаружены только в Гардики. Эти стены построены с применением нескольких архитектурных стилей — свидетельство того, что они ремонтировались и достраивались в разное время. Стены имеют трое ворот, которые являются более древними, чем обнаруженный тут булевтерий III в. до н. э. Сейчас археологами открыты и остатки более древней границы города. Первоначально окружность стен составляла около 850 м, а площадь поселения — 3,65 га. Н. Хэммонд идентифицировал Гардики с акрополем Пассарона[135]. Вероятно, акрополь был построен во время царствования Пирра, но большое пространство было огорожено стенами в более поздний период[136]. Все это позволяет предположить, что Пассарон, будучи племенным и религиозным центром молоссов, со временем превратился в один из крупных и хорошо укрепленных полисов Эпира.

Наряду с Пассароном Тит Ливий упоминает и такие укрепленные пункты, как Текмон, Филак и Хоррей (Liv., LXV, 26, 4). К сожалению, проблема, связанная с локализацией этих городов, еще далека от своего разрешения. Впрочем, есть все основания полагать, что это были поселения с мощными оборонительными сооружениями, с сельской округой и, что характерно для Эпира, относительно небольших размеров.

Возникновение полисной организации характерно не только для молоссов, но и для самого северного эпирского племени — хаонов. Из всех хаонских городов наиболее полной информацией мы обладаем о центре Хаонии — городе Фенике. В данном случае в нашем распоряжении имеются и отрывочные сведения из сочинений античных авторов, и довольно обширный археологический материал[137]. Город располагался в бассейне Дельвины у современной деревушки Феники[138]. Первоначально Фенике был самым обычным племенным центром, лишенным единой системы оборонительных сооружений, акрополя и других характерных для полиса строений.

Важность Фенике как политического центра возрастает в IV в. до н. э. В декрете в честь некого Кассандра Фенике упоминается в качестве центра союза эпиротов, т. е. в качестве столицы союзного Эпирского государства (Ditt. Syll.,³ № 653: ).

Акрополь Фенике находился на вершине высокого холма. Укреплен он был примерно в то же время, что и Пассарон, иначе говоря, где-то в IV в. до н. э. Сам город лежал на холмистой равнине около озера. Та часть города, которая выходит к местечку Каливо, представляет интерес тем, что с этой стороны не было никаких укреплений, поскольку озеро служило естественной защитой от врагов. Внимательно присмотревшись к расположению укреплений, можно сделать вывод, от кого и откуда исходила угроза: она исходила с запада, из прибрежной зоны, а именно от жителей Керкиры и иллирийцев[139]. На территории Фенике был обнаружен небольшой храм, по-видимому посвященный Афине, который датируется последним десятилетием IV в. до н. э. Хорошо укрепленные стены Фенике несут на себе следы неоднократных перестроек. Наиболее серьезной реконструкции стены подвергались при Пирре. Фортификационные работы, вероятно, проводились в два этапа. Первый, по мнению Н. Хэммонда, охватывает период 325–320 гг. до н. э., т. е. период функционирования симмахии эпиротов, столицей которой стал Фенике. На втором этапе, во время правления Пирра, мы наблюдаем расширение площади акрополя и огораживание места жилых кварталов. На расстоянии 5 км от центра города находилась удобная гавань под названием Онхесм.

Кроме Фенике, на территории Хаонии обнаружены остатки таких полисов, как Биллиак, Буфрот, Орик. На территории этих городов были раскопаны оборонительные укрепления, рыночные площади, театры, обнаружены надписи.

О полисах Феспротии нам практически ничего не известно. Отсутствие относительно их сведений у большинства античных авторов, очевидно, свидетельствует об их крайне незначительном количестве. В Феспротии находилась область Абантида, где был маленький городок Троний (Paus., V, 22, 2). Основание города связывали с троянским эпосом: возвращавшиеся из похода на восеми кораблях локры и эвбейцы, сделав здесь вынужденную остановку, основали город. По вопросу о локализации Трония среди ученых единства нет.

Убедительным свидетельством существования и функционирования полисной организации в Эпире являются декреты и постановления народного собрания (экклесии) молоссов, где упоминаются цари и простаты (последнее обстоятельство дает возможность относительно точно датировать эти документы). Как известно, без народного собрания — с той или иной широтой его политической компетенции — полисная организация вообще немыслима[140].

Как следует из надписей, молосская гражданская община решала те же вопросы, что и афинская или какая-либо другая. Несмотря на наличие эпирской аристократии, усиливавшей к тому же свое влияние на политическую жизнь страны, народное собрание занималось решением широкого круга вопросов. При этом удивляет тот факт, что народное собрание в надписях именуется по-разному. Так, надпись SGDI, № 1334 упоминает союз молоссов, а надпись SGDI, № 1335 сообщает уже об экклесии эпиротов, хотя оба этих документа относятся ко времени царствования Александра I. При его сыне и преемнике Неоптолеме мы уже узнаем о симмахии эпиротов. Еще более любопытна надпись SGDI, № 1337, также датируемая временем царствования Александра I и упоминающая одновременно и синедрион, и симмахию молоссов (). Такое обилие названий, однако, не должно вводить нас в заблуждение — практически везде речь идет о народном собрании молоссов, а также представителей союзных им племен.

Большой интерес представляют те вопросы, которые относились к компетенции народного собрания. Надпись SGDI, № 1334 сообщает о том, что молоссы в период правления Александра I, при простате Аристомахе и секретаре Менедаме (примечательно, что оба происходили из хаонского племени омфалов), даровали исополитию жителям Аполлонии, обитающим не в самом городе, а в поселении Типтин. Стало быть, предоставление исополитии было одним из вопросов, которые решало народное собрание. Более того, создается впечатление, что царь Александр представлен здесь как некая пассивная фигура, имеющая лишь самое отдаленное отношение к решению подобных вопросов.

Весьма любопытной, на наш взгляд, является надпись SGDI, № 1335, упоминающая тех же должностных лиц. Как следует из текста, экклесия эпиротов даровала политию жителям неизвестного нам поселения Ктесона и их потомкам. Предоставление политии — права гражданства — является характерной чертой общественно-политической жизни греков, типичным признаком наличия полисной организации. И здесь право гражданства дается не царем, не простатом, а народным собранием при царе Александре, простате Аристомахе и секретаре Менедаме.

Несколько позднее, после гибели Александра I в Италии, при его наследнике и сыне Неоптолеме и простате молоссов Дерке, симмахия эпиротов предоставила ателию и энтелию в Эпире некоему атинтану Клеомаху (SGDI, № 1336).

О даровании прав гражданства неизвестному лицу либо группе лиц из неизвестного поселения (текст документа сильно поврежден) рассказывает надпись SGDI, № 1337, в свою очередь относящаяся к периоду правления Александра I. Однако тут в качестве органов, предоставляющих политию, мы находим одновременно и синедрион молоссов, и симмахию молоссов. Как кажется, речь в данном случае идет о двух различных органах — о народном собрании и совете представителей племен из десяти человек. Во всяком случае, и здесь коллектив граждан предоставляет право гражданства.

Не менее интересна надпись SGDI, № 1340. Ее своеобразие заключается прежде всего в том, что в ней упоминается простат Леохар, но отсутствует упоминание о царе молоссов. К сожалению, мы не располагаем возможностью даже приблизительно датировать эту надпись, однако, думается, по своему стилю она очень близка к рассмотренным нами ранее надписям (SGDI, № 1334–1337), что, возможно, позволяет отнести ее приблизительно к концу IV — началу III в. до н. э. В декрете сообщается о том, что молоссы даровали проксению жителям Акраганта. Пожалование проксении — установление взаимного, двустороннего гостеприимства и в силу этого оказание дополнительных привилегий проксенам — было типичной чертой межгосударственных отношений в греческом мире.

Следующая надпись (SGDI, № 1341), не содержащая не только имени молосского царя, но и простата, также весьма характерна: молоссы даруют проксению и асфалию (т. е. гарантируют безопасность и неприкосновенность) жителям поселения Аргетия и их потомкам как во время войны, так и во время мира. Известно, что Аргетия — центр, а впоследствии полис эпирского племени афаманов (Liv., XXXVIII, 1, 4). Немногим отличается от вышеприведенных и ряд других надписей в издании Г. Коллитца. Так, судя по фрагментам надписи SGDI, № 1343, становится понятно, что молосская симмахия даровала политию какому-то неизвестному поселению.

Некоторую дополнительную информацию о предоставлении гражданских прав в Эпире способны дать две надписи, обнаруженные в 1935 г.[141] Обе надписи датируются периодом правления царя Неоптолема I, сына Алкеты, т. е. относятся примерно к 370–368 гг. до н. э. Основное содержание этих декретов состоит в том, что в них даруются права гражданства двум неизвестным женщинам и их потомкам. Правда, остается неясным, за какие заслуги удостоились такой почести женщины из неизвестного местечка Аррона. Пропуск имени одной из женщин в надписи и указание на дарование прав гражданства ее потомкам должны означать, что предоставление подобного права женщине не имело такого значения, как его распространение на ее детей и мужа[142]. Сопоставление этих двух надписей с другими позволяет сделать ряд важных наблюдений о «гражданском праве» в Эпире. Для того чтобы считаться полноправными гражданами и, соответственно, пользоваться вытекающими отсюда правами и привилегиями, было необходимо, чтобы гражданами были оба родителя. Как мы видим, если мужчины брали себе жен из поселений, не входящих в молосский союз, особым декретом даровались права гражданства их женам и детям. Дж. Ларсен остроумно заметил, что «эти женщины не были Аспасиями, а их дети не были бастардами»[143]. Это свидетельствует о том, что, в отличие от Афин, предоставление гражданских прав в Эпире не было сопряжено с большими трудностями, хотя и здесь подобный акт фиксировался особыми декретами, в которых фигурируют должностные лица Эпирского государства.

Экономическое развитие

Следующим убедительным свидетельством того, что эпирское общество находилось на качественно новой ступени своего развития, являются те перемены, которые происходят в экономической жизни региона. Действительно, конец IV — начало III в. до н. э. были переломным моментом в экономическом развитии Эпира. Развитие товарно-денежных отношений ломает старые патриархальные устои, устанавливаются более тесные экономические связи с другими регионами Греции. Это не могло не ускорить уже начавшийся процесс дифференциации эпирского общества. С отставанием от остальной Греции в Эпир пришел полисный строй.

Какие же факты свидетельствуют о переменах в экономике Эпира? Здесь мы располагаем обширным археологическим и нумизматическим материалом. На территории Эпира, особенно в окрестностях Додоны, найдено большое количество изделий из бронзы[144]. Практически все они относятся к периоду IV–III вв. до н. э. Бронзовые изделия отличаются большим разнообразием: это изящные фигурки Зевса, Посейдона, Диоскуров, Ганнимеда, Аполлона, Афродиты, Гермеса, Одиссея, спасающегося от Полифема, и др. Широкая география их распространения в Эпире свидетельствует о том, что названные предметы являлись не столько пожертвованиями додонскому Зевсу, сколько были объектами купли-продажи и пользовались тут широким спросом. Нельзя не согласиться с мнением Н. Хэммонда, что успехи в социально-экономическом развитии Эпира были неразрывно связаны с морской торговлей[145]. Многочисленные находки привозной керамики (особенно характерной является черная глазуревая керамика, широко распространенная в период эллинизма), подавляющее большинство которой относится к периоду IV–III вв. до н. э., говорят об оживленной торговле, которая охватила и территорию Эпира.

Особым спросом у жителей Эпира пользовалось привозное оружие. К. Карапанос обнаружил шлемы беотийского происхождения, привозные щиты и другие подобного рода вещи[146].

В свою очередь Эпир, славившийся прекрасным скотом, мог быть потенциальным поставщиком продуктов животноводства.

Крупные перемены в экономической жизни, связанные с развитием товарно-денежных отношений, должны были объективно поставить вопрос о чеканке и использовании собственной монеты. Нумизматический материал как источник, характеризующий и подтверждающий возникновение и развитие полисной организации в Эпире, мы можем рассматривать в двух аспектах. Во-первых, как свидетельство разрушения патриархальных устоев под воздействием товарно-денежных отношений со всеми вытекающими отсюда последствиями, присущими полису, который являлся особой стадией в развитии рабовладельческого общества. Во-вторых, как свидетельство того, что монетное дело находилось в руках не молосских царей, а именно, общины, гражданского коллектива, что также служит подтверждением наличия полисной организации в Эпире.

По мнению П. Р. Франке, первые молосские монеты метрологически идентичны афинским, а серебряные монеты выполнены в соответствии с аттическо-эвбейскими стандартами[147]. Указывая на Тарипа и Алкету как на зачинателей монетного дела молоссов, немецкий ученый относил его к началу IV в. до н. э.[148] Однако в Эпире монетное дело находилось не в руках царей, а в ведении эпиротов. Убедительным доказательством этого является сопутствующая надпись на монетах[149]. Вместе с тем в условиях военного времени, находясь вдали от своего отечества, цари были способны чеканить монету. Данное обстоятельство лишний раз является подтверждением того, что во время войн цари пользовались относительной самостоятельностью. Наиболее отчетливо это проявилось в период царствования Александра I. Не имея права чеканить монеты в Эпире, он выпускал их во время похода в Италию. Только здесь были обнаружены золотые, серебряные и бронзовые монеты с его именем[150]. Но это надо считать исключением: из двенадцати известных нам царей только Александр и Пирр чеканили монеты, и оба, очевидно, во время своих походов. В целом же монетное дело контролировалось общиной молоссов, что подтверждает большая часть нумизматического материала.

При рассмотрении городов Эпира из нашего поля зрения выпал еще один важный признак, который был характерен для полисной жизни: совместная эксплуатация рабов свободными гражданами городов. Едва ли можно согласиться с мнением Т. В. Блаватской о том, что «полисы Эпира являлись очагами античного рабовладения в его классических формах»[151]. Все предположения о широком применении рабов на общественных работах и в сельском хозяйстве не имеют никаких документальных подтверждений и лишены, на наш взгляд, оснований. С другой стороны, нет причин и для сомнений в том, что рабовладельческие отношения постепенно проникли на территорию Эпира. Об этом свидетельствуют как манумиссии из Додоны (SGDI, № 1349, 1350, 1351, 1352), так и некоторые косвенные данные. Несмотря на свою неразвитость и некоторую патриархальность, эпирское общество было обществом рабовладельческим.

Завершая рассказ об истории Эпира до начала III в. до н. э., отметим главное: это был переломный момент в жизни страны, когда на смену старым патриархальным отношениям пришла эпоха полисного строя. Серьезные изменения произошли в экономической жизни страны, которая поддерживала оживленные контакты со всем остальным греческим миром. Территория Эпира стала хорошим рынком для греческих товаров. Законодательная деятельность Тарипа, которая по своей значимости была близка к реформам выдающихся эллинских законодателей, придала Эпиру вид цивилизованного греческого государства. Свидетельством наступления качественно новой ступени в развитии Эпира в IV–III вв. до н. э. был рост городов-полисов. Деревня () уже не отвечала интересам развивающегося общества.

Установление молосской гегемонии позволило приступить к унификации Эпира. Главным результатом этого процесса стало строительство федеративного государства, обеспечившего относительную автономию всех входивших в него племен. «Эпироты» были уже не чуждыми эллинам варварами, а близкими к грекам носителями определенной политической общности. Таким видится нам Эпир к моменту начала царствования Пирра.