Пластинка на винчестере

Утром мы выступили в поход. Наш проводник кроме ящика с аппаратурой нес еще старый винчестер. Зачем он ему?

Когда я увидел этого человека, во мне сразу шевельнулось отчуждение. Что-то в его внешности заставляло внимательно присматриваться к нему. Он равнодушно поглядывал на нас раскосыми глазками, окаймленными полоской воспаленных век. Лицо с редкими волосами на подбородке напоминало лица грубых каменных баб, оставленных в степи кочевниками. Приземистый, коренастый и кривоногий, он двигался немного вперевалку. На нем — комбинезон из крепкой китайской дабы, подбитый искусственным мехом. Ноги — в тяжелых горных ботинках. Такие здесь носили все. Их кованые подошвы гремели, когда кто-нибудь из нас проходил по комнате. Только проводник ухитрялся двигаться бесшумно.

Вчера, знакомясь, он каждому из нас сунул свою небольшую холодную ладонь, еле отвечая на пожатие.

За день до его прихода, вечером, я долго не мог заснуть и слышал, как начальник базы говорил Олегу Павловичу, руководителю нашей группы:

— До перевала трое суток ходу. Там будет один такой хитрый поворот… С одной стороны — уступ, с другой — тропа. Глядите в оба. Впрочем, проводник надежный. Забыл, как его зовут. У монголов такие имена, что натощак и не выговоришь… Он когда-то охотился в тех местах… Ну, а от перевала всего километров пять до станции.

…К первому привалу я страшно устал. Сказались отсутствие тренировки, тяжелый груз и разреженный воздух. Все болело, как будто меня хорошенько поколотили, частыми толчками тукало сразу увеличившееся сердце. Ноги так дрожали и горели, что я не чувствовал холода, на который постоянно жаловался Вдовин, четвертый из нашей группы. Он ожесточенно колотил ботинками, потом быстро снял их и засунул ноги в спальный мешок.

Когда я протянул руки к спиртовке, на которой грелись консервы, перед глазами вдруг все поплыло. Стукнувшись затылком об ящики, сложенные за моей спиной, я пришел в себя и больно закусил губу. К счастью, этого никто не заметил.

Проводник сидел спиной ко мне, безучастно уставившись в снежную муть. Вдовин укутывал свои ноги. Наш старшо́й быстро писал, не снимая теплых перчаток. Большой блокнот лежал у него на колене.

Потом ели дымящиеся консервы и осторожно глотали огненный чай, немного долитый спиртом.

Сквозь слипающиеся веки я увидел нашего проводника совсем рядом. Он дышал в сложенные лодочкой ладони и мял их, пытаясь отогреть. Вяло, уже засыпая, я подумал: «Почему он ни разу не подошел к спиртовке, чтобы погреться?» Олег Павлович и я долго держали руки над огнем, поворачивая их. Вдовин даже пытался погреть у спиртовки ноги, но чуть не сжег свои шерстяные носки. Когда Олег Павлович сказал, что пахнет паленым, Костя оторвался от синеватого пламени…

Ночью я проснулся. Разбудил меня сон, но я никак не мог вспомнить, какой именно… Только появилось чувство облегчения.

Рядом со мной, обняв винчестер, спал проводник. Легкий пар его размеренного дыхания таял, едва успев отлететь от воротника. За ним смутно темнело присыпанное снегом плечо нашего руководителя и острый локоть скорчившегося Вдовина.

Днем я успел заметить на ложе винчестера четырехугольную коричневую вмятину с черными дырками по углам. С дырками от шурупчиков.

«Именное ружьишко, — подумал я, — уж не свистнул ли он его?..» И тут же обругал себя за эту мысль.

За весь день монгол не сказал и десятка слов. Общительный Костя Вдовин несколько раз пытался шутить с ним, но тот смотрел на Костю спокойно, с чуть заметной усмешкой, словно скрывая свое превосходство. Рассерженный Вдовин замолкал, но скоро опять брался за свое.

Олег Павлович не выдержал, заметил с досадой:

— Оставьте, пожалуйста, в покое человека. Вы же видите: ему не до вас!

Вдовин, кажется, обиделся окончательно и больше не заговаривал с проводником. Зато подошел ко мне и вполголоса сообщил:

— Не нравится мне этот тип. В простачка играет, а у самого глаза так и зыркают… Подозрительная личность. Не люблю молчунов.

Признаться, я и сам никак не мог отделаться от чувства неприязни, возникшей еще там, на базе, при первой встрече с проводником. Это глухое и тяжелое чувство к человеку, молчаливому, словно горы, через которые он вел нас, въедалось все глубже. И шепот Вдовина мог только усилить его.

А монгол невозмутимо, наравне с нами, тащил груз и свой никчемный винчестер, ни разу не обратившись к нам с жалобой или просьбой отдохнуть…

На второй день, к вечеру, подул ветер, понес мокрый снег, клочья тумана, и мы заблудились.

Мы разгребали потоки снега, падали грудью на ветер, проваливались по колено в заносы. Раза два неожиданно сворачивали. Я плелся следом за проводником. Олег Павлович замыкал шествие.

Проводник шел, не оборачиваясь. Иногда он останавливался и поджидал нас. Как я ни пытался держаться от него в пяти-шести шагах, мне не удавалось, и я все время злился. На погоду, на проводника, на бездорожье, на себя…

Олег Павлович крикнул, и мы остановились. Потом он подошел к проводнику, заговорил с ним. Тот пытался что-то объяснить старшо́му, помогая себе руками. Из его смутного объяснения мы поняли, что сбились с пути, но что он знает эти места, что к перевалу подойдем с другой стороны…

Мы нашли скалу, мало-мальски прикрывшую от ветра и мокрого снега, и расположились на привал.

Я засыпал со смешной ненавистью на всех, потому что устал и замерз. Вдовин подошел ко мне, опустился на корточки. Словно прочитав мои мысли, толкнул локтем в бок и повел глазами в сторону монгола.

Хотя я и не раскаивался, что напросился в эту группу, но мне очень хотелось оказаться сейчас в теплой и тихой комнате.

Мне приснилась база, откуда мы вышли с этим чертовым проводником, свет, желтыми брусками бьющий из окон, особый запах теплого и удобного жилья…

На базе жило пять человек: четверо мужчин и одна женщина. Женщину звали Гитой, ей было за тридцать. Сухое некрасивое лицо с длинным и прямым носом оживлялось вечно прищуренными острыми глазами. Она курила сигареты и носила мужские брюки. Гита была радисткой. Прямая, в сером свитере, она внешне мало отличалась от мужчин. Когда в наушниках возникал шорох и раздавались позывные, она садилась за передатчик и диктовала сочетания цифр хриплым, глуховатым голосом…

…Проснулся я от холода, ощущая во рту неприятный вкус оттого, что много курил перед сном.

* * *

Утром, на четвертые сутки, мы вышли на перевал. День перед этим прошел незаметно. Я уже втянулся и не очень быстро уставал. Даже сердце колотилось ровнее.

Было тихо, солнечно и морозно. Голые сиреневые утесы с глубокими лиловыми тенями, снег в расселинах скал, лед на пологих склонах, угрюмое молчание и яркое, слепящее солнце на немного белесом небе — все и радовало, и тревожило.

Олег Павлович, прищурившись и улыбаясь, осматривался. Вдовин со злостью пинал обломок скалы, пытаясь хоть немного отогреть ноги. Монгол сидел на корточках, беззвучно шевелил губами и, уставившись вперед невидящим взглядом, напряженно морщил нос. Во всей его позе чувствовалось беспокойство. В этот момент он был похож на старую колдунью, шепчущую заклинания. Мне показалось, что он молится своему монгольскому богу.

Олег Павлович подошел к нам и сказал тихо, словно скрывая радость:

— Ну, в путь. Теперь скоро.

Проводник медленно распрямился, шагнул к Олегу Павловичу и сказал хрипло:

— Погоди, начальник…

Старшой изумленно поднял брови. Опустив глаза, монгол повел рукой и заговорил, с трудом подбирая и выговаривая русские слова:

— Там — Олений Рог… станция… Здесь — два дорога… Я позабыл, какой дорога Олений Рог… я… Там есть хорошо, есть плохо… туда, — и резким жестом бросил небольшую ладонь сверху вниз. — Там много плохо… я забыл… снег все закрыл… много снег.

Я еще никак не мог понять сути сказанного, но уже почувствовал, что произошло непоправимое.

— Вот оно что… — протянул Костя и свистнул. Олег Павлович сверкнул в его сторону глазами, и Вдовин осекся, зачем-то кивнув старшо́му головой.

У меня упало сердце, а все растущее подозрение неожиданно окрепло. Подавляя возникшее вдруг желание броситься на проводника и трясти его до тех пор, пока он не вспомнит дорогу, я бессмысленно смотрел на сваленные кучей ящики, рюкзаки, моток черной веревки, ледорубы.

Вдовин стремительно переводил взгляд с Олега Павловича на проводника и обратно. Позабыв о своих вечно мерзнущих ногах, весь он сжался, так и подавшись в сторону монгола.

— Ладно, — сказал, помолчав, Олег Павлович, — что будем делать дальше?

— Я пойду… смотрю, — ответил монгол, поднимая глаза. — Один пойду. Потом говорю, где хорошо…

— Куда пойдешь? — начал было Вдовин, но не договорил и уставился на Олега Павловича.

Теперь я тоже почти не сомневался в том, что проводник с подлой целью завел нас в эти проклятые горы, что мы заблудились не случайно, что все — сплошной обман с самого начала и что мы не выполним нашего задания. И сверх всего он еще хочет оставить нас одних на этом гиблом перевале, откуда нам одна дорога — в пропасть.

И тут я снова почувствовал такую слабость и тошноту, что все начало колыхаться перед глазами, а в ушах возник тонкий комариный звон. Резко тряхнув головой, чтобы прийти в себя, я увидел, как Вдовин шагнул к проводнику. Олег Павлович предостерегающе поднял руку.

Монгол, сощурившись, как от резкого света, смотрел Косте прямо в глаза. Смотрел спокойно, казалось, с оттенком презрения и какого-то сожаления к его, Костиной, особе. Потом я услышал Вдовина:

— Надо искать выход. Отпускать его нельзя.

— Знаю, — отрезал Олег Павлович и с досадой потер колючий подбородок.

— Я не уйду, — тихо сказал проводник, заглядывая в лицо старшого.

— Здесь одна дорога… Я смотрю сейчас… Сиди, начальник.

Он прислонил свой винчестер к ящикам, отвязал от пояса замшевый мешочек с едой, положил его к нашим ногам, еще раз посмотрел на нас странным взглядом, как бы прося прощения за свою ошибку, и, круто повернувшись, зашагал в сторону. Этот взгляд я помню до сих пор.

— Хитрый, черт, — жарко зашептал мне в ухо Костя. — Разжалобить хочет, притворяется…

Олег Павлович быстро нагнулся и поднял веревку. Он окликнул проводника и, когда тот обернулся, показал ему веревку, потом указал на свой пояс. Монгол махнул рукой и пошел дальше. Мы видели, как он уходил от нас, видели его сухие крепкие плечи и тугую, напряженную спину…

— Эх, пистолет бы, — снова лихорадочно зашептал Костя. — Я б ему на прощанье всю обойму…

Но пистолета у Кости не было, как не было его и у меня. Кобура оттопыривала сзади куртку Олега Павловича, но он, по всей видимости, не собирался стрелять. Присев на ящики, он задумчиво потирал отросшую за эти дни на щеках и подбородке рыжую щетину. Костя Вдовин, вытаращив светлые бешеные глаза, смотрел вслед уходящему и скрипел зубами. И вдруг я увидел, как Костя взмахнул руками и, дико закричав, бросился за проводником, не забывая ступать в его следы.

Олег Павлович и я посмотрели в ту сторону, куда бежал Вдовин, и не поверили своим глазам. На ровном снежном скате не было видно проводника.

— Стой! — заорал Олег Павлович. — Стой, тебе говорят!..

Мы бросились за Костей.

* * *

Глубокий, в половину сапога, след обрывался внезапно. Там, где исчез проводник, зияла дыра, освещенная снизу, из пропасти. Оттуда тянуло острым и холодным ветром. Я видел, как на лице Олега Павловича крупными каплями проступил пот… Монгол сорвался вниз, не успев крикнуть.

Снег перемел расселину, скрыв трехсотметровый уступ, о котором говорил тогда начальник базы.

Осторожно подойдя к отверстию, мы увидели чуть заметную борозду, пропаханную в снегу телом сорвавшегося проводника. По борозде в синеватый мрак еще струился снег. Стояла такая тишина, что, казалось, снег, скользя по камню, звенит, подобно сыплющимся осколкам стекла. Дна ущелья мы не видели, побоялись подходить совсем близко.

Пока Вдовин обвязывался веревкой, я, не отрываясь, смотрел на обрывающийся след…

Обрушив часть снежного заноса, мы выбрали подходящее место, и через минуту Костя медленно заскользил вниз. Капроновая веревка разматывалась, втираясь в пальцы. Мы опустили Вдовина на всю ее длину, до последнего метра. Потом он ударил по веревке, и мы принялись вытягивать его.

Костя, захлебываясь, рассказал, что обрушенный снег разбился в пыль об острые уступы скал, и что с этих скал не видно дна пропасти. Никаких следов падения человека он не заметил, да и мудрено было бы заметить…

Сняв шапки, мы долго стояли на краю уступа. А когда пришли обратно к нашим ящикам, Олег Павлович, вытирая со лба пот, сказал сквозь зубы:

— Отдохнем и пойдем влево, по боковой тропе. Это и есть единственная дорога на Олений Рог. Он все-таки показал ее нам… Придется вызывать спасателей.

Вдовин взял в руки старый винчестер, осмотрел его и поставил обратно осторожно, словно боясь сделать больно. В узелке оказалось немного хлеба и желтого каменного сыра. В пестрой тряпочке было завернуто что-то остроугольное. Это оказалось серебряной пластинкой с дырочками по углам. На ней было выгравировано, что винчестер подарен проводнику начальником пограничной заставы за участие в поимке диверсанта. Даже дата не стерлась. Почти тридцать лет он не расставался с подарком.

Никто меня за язык не дергал, но я все равно неожиданно для себя сказал большую глупость:

— Олег Павлович, — сказал я, — а ведь мы с Костей не верили ему. Мы думали…

— Мне наплевать на то, что вы думали! — взорвался вдруг наш спокойный и вполне интеллигентный начальник. — Я не хочу, чтобы вы еще тут болтали!..

Он долго кричал, поминая чью-то мать, потом сразу утих и отвернулся от нас.

Почти всю дорогу до станции мы шли молча. Наш груз увеличился, но я не ощущал тяжести… Всю дорогу я не мог прийти в себя и думал о нашем проводнике. Сколько и где бы я ни жил, я никогда не забуду этого взгляда, последнего взгляда человека, который ошибся и которому не верят.