Пластинка на винчестере

МАРТОВСКИЙ СНЕГ

Мне навсегда запомнились бесконечные синие сугробы, набегающие на дорогу, небо с редкими, яркими звездами и какое-то особое чувство легкости и простоты. По всей России от Гдова до Камчатки, от Ямала до нашего городка лежали синие сугробы. А мы с винтовками за плечами шагали вдоль тускло отсвечивающего снега, тихо переговаривались, останавливались на минуту, чтобы раскурить тоненькие папиросы, и шли дальше. Винтовки у нас были учебные, с просверленными дырками в патроннике, зато штыки были примкнуты и грозно поблескивали от холодного лунного света.

В прошлом году, в День победы, незнакомые люди обнимались и плакали прямо на улице. А Борька Борщев, поскрипывая деревянной ногой, ходил под окнами, играл на хромке и пел пьяные песни. Мальчишки ходили следом и, когда Борька замысловато ругался, мальчишки понимающе переглядывались. Потом Борьку увела молодая женщина, заплаканная и тоже немножко пьяная.

Хлеб все еще выдавали по карточкам, но уже не было такого, чтобы очередь занимать с вечера. Хлеб часто привозили ночью и сразу начинали давать. От него пахло до дикости вкусно, и пока мы, ребятишки, несли его домой, буханка была почти вся ободрана. Мы уверяли дома, что такую дали, нас бранили, а на следующий день все повторялось.

Осенью я поступил в техникум. До этого пришлось побывать в ремесленном училище, потом работать в столярке и доучиваться в седьмом классе.

И вот наступил март, первый послевоенный марте синим снегом. В этом году мне исполнилось восемнадцать лет, и я впервые был занесен в списки избирателей.

Взрослым я стал два года назад, когда получил паспорт. В военное время взрослыми считались все, кто получал рабочую карточку.

Накануне выборов нас троих: меня, Мишку Волоха и Витьку Доброва — вызвал физрук. Физрука звали Иван Сергеевич. Иван Сергеевич служил на флоте и на гражданке не снимал морскую форму. В то время военная одежда была в моде. Может быть потому, что другой было мало. Из нас троих только Витька был одет по-человечески. На мне, например, была перелицованная зеленая шинель не то польского, не то английского образца. На базаре тогда этого добра было полно.

Наш физрук ходил всегда наглаженный, в него были влюблены поголовно все молодые преподавательницы техникума, и мы это знали. И на этот раз он был аккуратно выбрит, от него пахло одеколоном, но жил он не очень хорошо, как все.

— Вот что, ребята, — сухо сказал он. — Вы трое пойдете сегодня в патруль. Я вам расскажу, куда вы должны явиться. Будете охранять линию телефонной связи от лесозавода до шестого отделения совхоза. Сейчас идите по домам, оденьтесь потеплее, ночь впереди. Придете сюда, получите винтовки, отведу вас в караулку. Ясно?

— Как божий день, — ответил Мишка и добавил. — А патроны дадите?

— Все дам, — пообещал физрук и улыбнулся.

Когда мы пошли, Иван Сергеевич остановил нас:

— Дома скажите, что дежурите в техникуме!

Мы понимающе кивнули.

Витька жил на квартире у старушки, в центре города, вся его теплая одежда была на нем, поэтому он пошел со мной.

Витька был гордый. Он ни за что не сел ужинать у нас, хотя мама его пригласила. Витька сказал, что он сыт. А я знал, что Витька часто ест один раз в день. Витька Добров был старше всех нас, знал многое такое, о чем мы и не догадывались. Он читал нам стихи Есенина, показывал самодельный радиоприемник и учил, как защищаться, если на тебя напали с ножом. Помню, нас еще осенью послали на лошади отвезти в соседнюю деревню плуг, одолженный техникумом. На обратном пути мы нагрузили рогожный куль картошки из огромного бурта и завезли Витькиной хозяйке. Старушка так обрадовалась, что дала нам по каменному прянику, с которыми Витька и я не знали что делать.

Когда мы вышли от нас, Витька вынул пачку тоненьких папирос, гвоздиков, как мы их звали, и предложил мне. Я робко взял одну и, неловко вытянув губы, закурил. Курить я научился недавно, в столярке. Там все курили, а некурящих считали сопляками и презирали.

Мишка Волох дожидался нас у техникума. На Мишке была старая разношенная телогрейка, а шея обмотана материным платком, который он старательно прятал, но платок все равно был виден. Шея у Мишки из-за этого не поворачивалась, и он вынужден был поворачиваться всем телом.

— Ну, — сказал Витька, и мы вошли в коридор.

В освещенной кладовке копались в связках тренировочных костюмов и старых бутс завхоз и наш физрук.

Винтовки нам дали учебные, по ним мы учились военному делу, или артикулам, как говорил Иван Сергеевич. Больше всех меня мучало взаимодействие частей затвора. Я никак не мог запомнить, что и куда идет при повороте рукоятки затвора влево. Наше огорчение из-за неполноценности оружия скрашивалось тем, что у винтовок были самые настоящие штыки. А кто, кроме нас, знал, что патронники винтовок просверлены? Однако, как оказалось, дело было серьезное. Витька получил под особую расписку пистолет «ТТ» с полной обоймой.

По дороге к лесозаводу Иван Сергеевич наставлял нас, как надо поступать, если нам встретятся подозрительные люди или кто-нибудь посмеет резать линию связи.

У караулки лесозавода ребята из педучилища немного посмеялись над нашим воинственным видом. Сами они тоже не очень отличались от нас. Но они дежурили днем, и им не дали никаких винтовок. Мы отвечали им презрительным молчанием.

Иван Сергеевич принял от представителя педучилища дежурство, пошептался в стороне с Витькой и ушел. Мы остались одни в проходной. За барьером сидела вахтерша, девица в толстых ватных штанах, на которых как-то привычно висел милицейский наган. Витька попытался пошутить с ней, но она нахмурилась. Витька по всегдашней привычке сказал:

— А жаль! — и отошел.

Девица внезапно улыбнулась. Ее лицо показалось мне симпатичным, но я знал, что она на посту, ей нельзя говорить с посторонними.

Много лет спустя я увидел в газете снимок кубинской революционерки. Она была в мужской куртке и сбоку висел большой пистолет в кобуре. Я сразу вспомнил, как я охранял свои первые выборы, вспомнил и ту девушку в толстых ватных штанах.

Вскоре в проходную пришла пожилая женщина с коротким карабином за плечом.

— Картошку не смотрела? — спросила она устало.

— Готова, сейчас ужинать будем, — ответила вахтерша.

Картошки напекли много, поэтому женщины пригласили и нас. Мы для приличия отказались, потом подсели к столу. Как приятно обжигали руки черные картофелины! На вкус они были похуже, чем осенью, не так рассыпчаты и белы, но ели мы их с удовольствием. Потом Витька посмотрел на свои большие ручные часы и, не глянув на девицу, строго сказал:

— Пора.

Мы вышли из жарко натопленной караулки в синюю мартовскую ночь. Длинный заводской забор, дома по ту сторону дороги, сама дорога, убегавшая в город, осевший немного снег и оледенелые штабеля бревен — все было синим. Навстречу нам шли рабочие с пилорамы. От их телогреек и брезентовых роб резко пахло спиртовыми опилками.

Снег мягко поскрипывал под ногами. Мы молча подошли к Ольховскому мосту.

Мост был деревянный. Он горбом висел над речкой. Дорога, взбегающая на него, с боков уставлена полосатыми столбиками. Некоторые из них покосились.

Теперь лед потемнел, как снег в городе. Я смотрел вниз и вспоминал, как мы с ребятами из столярки прошлой весной выкатывали из реки на берег бревна. Целый месяц выкатывали. Председатель артели, в которую входила наша столярка, выдавал нам в конце каждой недели по четвертинке водки, пахнувшей одеколоном. Именовалась она почему-то «степной»…

К полуночи мы прошли половину дороги и решили отдохнуть. За редким кустарником на берегу Ольховки мерцали окна домика.

— Пойдем к лесничему, — сказал Мишка Волох, — там и погреемся.

— К леснику, — поправил его Витька. — Лесничий — слишком большой чин, чтобы ютиться в такой хибаре.

Мы постучали и вошли в незапертую дверь. Из угла на нас уставились любопытные глазенки. Заурчала и смолкла, подходя к нам, собака. Худая женщина в темном платье смотрела на нас испуганно. Лесник сидел за столом около лампы и чистил ружье. Он спокойно оглядел нас и, не сказав ни слова, продолжал свое дело. Мишка начал суетливо объяснять, кто мы такие, потом стал извиняться, но Витька дернул его за рукав. Мишка перестал. Мы постояли недолго в неловком молчании и вышли. Лесник шагнул за нами и глухо сказал:

— Сына сегодня похоронил. Чахотка у него.

Мы скорым шагом дошли до отделения совхоза. Агитпункт был в длинном бараке, крытом соломой. На стенах висел плакат военного времени. Красные полотнища резко выделялись на ослепительно белой стене. Под плакатами стоял длинный стол, на котором пачками разложены бюллетени. Грузный человек поздоровался с нами левой рукой. Правый рукав гимнастерки аккуратно заправлен под ремень.

Домой я шел утром через весь город. Винтовка воинственно торчала у меня за спиной. Прохожие недоумевающе смотрели мне вслед, и это переполняло меня гордостью. «Смотрите, вы спали, а я всю ночь охранял ваш сон и покой».

Мать посмотрела на меня и от страха не могла сказать ни слова. Младший братишка уцепился за приклад. Отец шлепнул его. Малыш обиженно насупился, но не уходил, исподлобья глядя на винтовку.

— Ты когда пойдешь голосовать? — спросила мать. — С нами или один?

— Как же, с вами! Не могу же я оставить оружие. Идите, я потом, когда придете.

…Я возвращался с избирательного пункта и дышал синим мартовским воздухом.

Хотя было холодно, я знал, что вслед за синим снегом скоро придет настоящая весна. Я сдам экзамены за первый курс и начнутся каникулы.

Винтовка стояла в углу. От нее подозрительно быстро отошел мой братишка. Ложе уже отогрелось, дерево было теплое. А затвор по-прежнему холодил руку. Сталь была синяя, как мартовский снег.