Пластинка на винчестере

РОДНЫЕ ЛЮДИ

— Да перестань стучать! Голова разваливается. Сколько можно говорить…

Стук стал тише, но не прекратился.

— Сейчас же перестань. Слышишь? Кому я говорю. Марш в угол!

— Некогда, папка. Модель через два дня сдавать надо. Не могу же я ребят подводить.

— Ребята тебе дороже, чем отец.

Из угла донеслось сопение, и стук стал еще тише.

— Димка, принеси водички холодной попить.

— Нельзя же, тебе мамка не велела.

— Ладно, ладно, неси давай…

Димка вздохнул, поднялся с пола, осыпая с себя стружки, пошел на кухню. Оттуда послышалось урчание водопроводного крана.

Год назад, когда Димка пошел во второй класс, с отцом приключилось несчастье. На складе при погрузке он замешкался, и машина прижала его к забору. Полгода Петр Сергеевич лежал в больнице. Потом его выписали, а через месяц семья переехала в новую двухкомнатную квартиру, выделенную отцу производством. Петр Сергеевич мог только лежать. Его мучили по ночам бессонница и пролежни. Он стал раздражительным и придирался по пустякам то к Димке, то к жене…

Димка принес полную кружку холодной воды. Петр Сергеевич отпил несколько глотков, стараясь делать их поменьше, и подолгу держал воду во рту, чтобы скорее утолить жажду. Осторожно поставил кружку на стул, вытер губы полотенцем и велел Димке:

— Кружку отнеси обратно, подай мне свежий «Огонек» со стола и не забудь открыть форточку, когда пойдешь.

Димка сделал все, подмел стружки и стал собирать в портфель тетрадки и книги.

— Ключ опять не забудь, — листая журнал, напомнил отец.

— Я его к портфелю привязал, теперь не забуду и не потеряю.

Через минуту дверь лязгнула автоматическим замком. Петр Сергеевич остался совсем один. Когда устали глаза, он положил журнал поверх одеяла и задремал.

…Ему приснился Дон, веселая, большая станица на берегу. Это было давно, сто лет назад… Всей семьей они гостили у родственников. Отпускники долго спали по утрам, потом втроем шли купаться. Петр Сергеевич брал Димку подмышки и с невысокого берега бросал в речку. Сын выскакивал из воды и громко смеялся. Потом Петр Сергеевич тащил жену за собой на глубокое. Она не умела плавать, сердилась и звонко шлепала мужа по крепкой спине. Размашистыми саженками он переплывал неширокую в этом месте реку и долго с наслаждением барахтался и нырял…

После купания у всех разгорался аппетит. Поедалось невероятное количество борща, мяса, начинающих поспевать яблок. Вечером со свояком они пили вино и шли в клуб смотреть картину или слушать заезжих артистов. Ночью Петр Сергеевич жадно целовал жену и обнимал так жарко, словно они только что поженились.

Однажды в клубе случилась драка. Ее начали подростки. Ввязались взрослые парни, парней поддержали женатые… Переворачивались столики, с грохотом падали стулья, звенели разбитые стекла.

Петр Сергеевич, его свояк и еще несколько человек растаскивали дерущихся. Кто-то сильно ударил его в поясницу. Петр Сергеевич от боли застонал и… проснулся.

Спина затекла. Она казалась намертво спаянной с постелью. Петр Сергеевич со стоном поворочал плечами, но удобнее от этого не стало, только он почувствовал, что спина снова взмокла.

Щелкнул замок, и в комнату вошла медсестра Дуся. Ей дали ключ. Медсестра была совсем молоденькая, смуглая, с очень озабоченным лицом. Она прокипятила шприц и катетер, спросила, как спал и что кушал. Сделала укол, положила под спину сухую салфетку и старательно вымыла руки под краном.

Когда Дуся ушла, Петр Сергеевич долго смотрел на свои плоские, тонкие и беспомощные руки, бывшие когда-то сильными и умелыми. Пальцы тоже стали тоньше, длиннее, ногти пожелтели. Зато рыжие волоски на тыльной стороне ладони выглядели толще и грубее. Он достал из-под подушки круглое зеркальце и долго рассматривал в нем свое осунувшееся лицо, синие круги под ввалившимися глазами. Потом тихо и бессильно заплакал.

В шесть часов вечера с работы пришла Катя. Чем-то возбужденная, она поставила на стул тяжелую сумку и, не снимая пальто, подошла к мужу:

— Дуся приходила?

— Приходила. Как у тебя дела?

— А что? Ничего. Как всегда.

— Просто так. Что-то ты сегодня веселая.

Когда Петр Сергеевич был здоров, Катя не работала. Она и теперь могла не работать — пенсии хватало. И Петр Сергеевич не хотел, чтобы она уходила. Но Катя решила хоть чем-нибудь занять себя и устроилась буфетчицей в рабочую столовую. Заработок там не ахти, зато всегда можно было без беготни по магазинам достать продукты. Она не оспаривала, что просто ей хотелось быть на людях. Муж сердился, пробовал даже обижаться, потом переломил себя и смирился.

Катя разделась, дала мужу лекарство, закрыла форточку и пошла готовить ужин. Петр Сергеевич слушал рокот воды из крана, шорох и стук, затем, когда на сковородке зашипело, до него донесся запах жареного лука и томата.

Прибежал Димка, веселый, задыхающийся. Он зашвырнул портфель на полку — завтра выходной.

— Господи, опять пиджак порвал, не напасешься на тебя. Нельзя разве поосторожнее!

— Это Васька. Он меня тянет, а я ему как дам!..

Поздно ночью, когда Димка крепко уснул, Петр Сергеевич тихо позвал жену. Она подошла, села рядом. Он погладил ее руки, попробовал сжать пальцы, чтобы стало больно, но снова понял, что силы у него мало, совсем не стало у него силы. Он попросил, чтобы она наклонилась и погладил ей волосы. Боясь, чтобы не услышал Димка, стал говорить.

— Трудно тебе со мной. Только не уходи, слышишь, Катя. Не знаю, может, скоро поправлюсь…

Жена молчала.

— Потом сын. Со мной он не останется. А что я без вас? Пропаду.

Катя не протестовала и не соглашалась. Петр Сергеевич все говорил, немного заискивающе, еле слышно:

— Неужели ты за весь год так и… одна, а? Скажи, я ведь не рассержусь, сам понимаю… Скажи, ну… Толку-то что от меня?

— Что ты, что ты, Петя?.. Разве можно? Родные ведь мы.

— Можно, Катя, можно.

— Я и не думаю об этом. Зачем?

— А ты думай… Только не говори мне, если что… не рассказывай. Тяжело мне будет. Лучше ничего не знать. Тогда не так трудно.

— Перестань, Петя, я и так вся измучилась.

— А я… разве не измучился? Я тоже…

— Что же теперь поделаешь?

— Вот я и говорю… Но ты все-таки не говори мне, если что…

Они долго шептались. Петр Сергеевич все гладил руки жены и прислушивался к тому, как она отвечает на ласку. Ему казалось, отвечает она, жалея его за беспомощность. Он скоро утомился от горьких дум и волнений, наплыла дремота.

Катя выпрямилась, посидела еще немного и, осторожно высвободив руки, встала. Петр Сергеевич не слышал, как она раздевалась и разбирала свою постель.

Катя легла, но сон отчего-то пропал. Она встала, подошла к кровати сына, села на краешек. Потом осторожно просунула руку под спину Димки и приподняла его. Димка замычал спросонья, завертел головой. Она быстро прижала его к себе. В темноте Катя увидела, как разлепились Димкины веки, как расширились его зрачки.

— Мамка, ты чего? — тихо спросил он.

— Тише, Димка, тише. Папку разбудишь.

— Ты чего? — не унимался Димка.

— Ничего. Ложись, спи, — Катя поцеловала его в лоб и укрыла одеялом.

Вернулась в свою кровать, стала слушать ночь. Скоро засопел Димка. Простонал два раза муж, прозвенел поздний трамвай…

А Димке снился сон.

…В углу, в голубой полутьме стояла незаконченная модель корабля. Он был совсем как настоящий. Пройдет немного времени, мастер обработает последнюю заклепку, покрасит борт, из-под боков его выбьют клинья, корабль заскользит по стапелям, взбурлит воду у дока и закачается на вольном заливе, готовый плыть к дальним берегам.