Пластинка на винчестере

НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

— Николай Иванович, — сказал Малкин. — Я звонил в райздрав. Вчера пришел вагон. Есть сыворотка, есть вакцина. Вам придется сейчас же собираться в город. Кошкин едет на совещание, подбросит. А завтра утром постарайтесь обратно… Дело у нас — сами понимаете…

Мельникову шел двадцатый год, ему льстило, что всеми уважаемый на селе врач обращается к нему по имени и отчеству. К тому же весь разговор слышала Фенечка. Фельдшер сделал озабоченное лицо, выпрямился и, скосив глаза в сторону Фенечкиного столика, громко ответил:

— Понятно, доктор. Все будет сделано.

— Ну и ладно. Поторопитесь. Да не забудьте у хозяина тулуп попросить.

Мельникова вначале очень смущало, что все зовут его Николаем Ивановичем. Два-три месяца назад, в техникуме, где он учился, товарищи и однокурсницы окликали его попросту: Коля, Колька, а то и просто — Никола.

На селе Николай стал жить в семье тракториста Карасева. Бабушка, мать Сергея Карасева, стирала, штопала носки и делала все, что было нужно. Питался он отдельно.

Из экономии бабка по утрам ставила ему на стол все ту же надоевшую горячую картошку с молоком. В остальном Николай чувствовал себя превосходно.

Одно только отравляло ему жизнь. Когда Николай Иванович, в белом халате и такой же шапочке, строго осматривал больного, неторопливо, с достоинством выслушивал, измерял кровяное давление и важно шел к шкафчику… О, черт! Опять этот смешок за спиной!

Опять эта Феня, увидев его озабоченное лицо, обжигала его синим огнем глаз и прыскала в кулак.

Николай злился, краснел, от этого еще больше злился и выходил к больному еще более важным и злым от смущения. Но оборвать Феню не мог.

Лучше бы его не звали Николаем Ивановичем, а просто Колей!

Вскоре подъехал председатель сельсовета Кошкин. Вошел, шумно высморкался в прихожей, снял огромный черный тулуп, сбросил полушубок и появился в приемной, приземистый, моложавый, в синих галифе. Он приехал в это степное село недавно, чуть пораньше Николая Ивановича. Говорили, что до этого работал в городе, руководил какой-то базой. Врач поморщился, когда Кошкин потер окоченевшие ладони и громко спросил:

— Лечим?

— Мой пассажир готов, — сказал Малкин.

— Погреться даже не дадут, — пошутил председатель.

— Некогда, товарищ Кошкин.

— Доедем, весь день впереди. Нет еще случаев-то?

— Больше заболеваний дифтерии не выявлено, — сухо проговорил Малкин, не отрываясь от бумаг.

Молодой фельдшер уже знал, что его начальник недолюбливал председателя за неуместные вопросы и за самоуверенное поведение в амбулатории.

— Поехали! — повысил голос Кошкин. — Тебя Мельниковым, что ли, зовут?

— Да, Мельниковым, — так же громко ответил фельдшер, взял со стула сумку и они вышли.

Резкий свет после темных сеней заставил сощуриться. Сторож пожарки отвязал карего жеребца и завалился боком в санки. Застоявшийся жеребец просил поводья, нетерпеливо дергал головой, и возница, откидываясь назад, сдерживал его.

Всю дорогу председатель насвистывал или говори, о колхозных делах с бородатым кучером. Тот простуженным голосом говорил «да» или «нет», и председатель снова принимался насвистывать.

Фельдшер смотрел по сторонам и думал о своем. Перед глазами вставало то озабоченное и лукавое лицо Фенечки, то больной ребенок учительницы, у которой только вчера был по вызову.

— Что с ним? — наверное, раз десять переспросила мать. — Это очень опасно? Говорите же!

А говорить было нечего. Высокая температура и хриплый глухой кашель давно все сказали Мельникову. Ребенок долго не давался, крутил головой, невозможно было посмотреть горло. Но и без того Николай Иванович знал, что там должно быть. Малыш даже не заплакал, когда фельдшер сделал ему первый укол. Три случая дифтерии… За это в райздраве доктора не похвалят. И всем теперь хватит работы, и доктору, и Фенечке, и ему, фельдшеру Мельникову…

Когда пальцы ног совсем закоченели, Николай Иванович хотел было спрыгнуть и пробежаться рядом с санками, но в морозной дымке уже показалась гора Долгая. Гора имела очертания провалившейся крыши и стояла за рекой Белой. Город был на этой стороне реки. Вскоре отчетливо проступили трубы заводов. Фельдшер все-таки спрыгнул и побежал рядом, держась одной рукой за санки. Когда он снова влез в них, началась окраина.

В райздрав фельдшер едва не опоздал. В кабинете одиноко сидела заведующая, которая сейчас же вызвала из эпидстанции Лену, подружку Фенечки, и Мельников пошел с ней в кладовку получать коробки с ампулами вакцины и сыворотки.

Муж Леночки был в армии, сама она была на сносях, но все же, несмотря на декретный отпуск, приходила в райздрав. Она говорила, что дома ей скучно и что свекровь надоедает бесконечными поучениями.

— Не женился? — спросила она.

— Нет, что ты, Лена, — смутился Мельников.

— И правильно, — почему-то одобрила Лена. — Успеется.

Уложив десяток коробок и два флакона со спиртом в сумку, Мельников направился в дом колхозника на окраине города, где остановились председатель и сторож пожарки.

Вечером, когда Мельников уже клевал носом над книжкой и собирался спать, пришел с совещания Кошкин. Он опять громко высморкался и потер руки:

— Получил?

— Ага.

— И спирт?

— Да. А что? — оторвался от книги Мельников.

— Да ничего. Давай его сюда, выпьем по маленькой, холодно как сегодня!

— Я непьющий. Да и нельзя. Это для прививок.

— У-у, сказал тоже: непьющий! А за спирт отвечаю я сам.

— Нельзя, товарищ председатель.

— Да что ты, маленький, что ли? Что у вас спирта нет? Нельзя-а!

Кошкин подошел к сумке, расстегнул ремешки и достал флакон. Он посмотрел через него на лампочку и проговорил:

— Эх, черт, как слеза. Садись, Мельников, погреемся. Да ты не бойся, я же сказал, что с Малкиным я сам буду говорить. Мы с ним разве по стольку пили… Эх, ты, зелень! Ладно, ладно, не сердись. На-ка вот, попробуй.

Председатель налил спирт в стакан, добавил немного воды и запрокинул голову. Потом он шумно выдохнул воздух, вытаращил глаза и понюхал корочку хлеба. Самоуправство Кошкина очень не понравилось Николаю Ивановичу, но делать было нечего. Не драться же с ним…

Смесь прожгла Мельникова насквозь и растеклась по всему телу. Он закашлялся, чуть не захлебнулся водой и, справившись с собой, долго и с аппетитом ужинал. Потом что-то рассказывал Кошкину и около полуночи крепко уснул, особенно тщательно сложив свои вещи на стуле.

Мельников проснулся бодрым. Первая мысль была о выпитом спирте. Это сначала кольнуло в сердце и застряло в голове, постоянно напоминая о чем-то таком, чего нельзя было делать. И чтобы ни делал Мельников, эта заноза давала себя знать… Кошкин тоже проснулся, начал бриться и не обращал на соседа никакого внимания. Николай Иванович и не пытался заговаривать с ним, ему было стыдно за свою вчерашнюю слабость и он, кроме того, боялся, что речь может пойти о втором флаконе, который уж ни за что не отдаст.

Мельников молча поел, оделся, взял в одну руку сумку, в другую — тулуп. Пробормотав: «До свидания», вышел на улицу, так и не расслышав ответа.

Скоро он вышел за окраину и направился к складам сельпо: там должен быть попутный трактор. Падал легкий снежок, было не холодно. Небо стало мутно-матового цвета. Порывами налетал ветер, заворачивая в спирали снежок, спешил скользнуть через дорогу белыми зыбкими струями. Мельников на ходу сдвинул на затылок шапку и вытер платком вспотевший лоб. Тулуп оттягивал руку, приходилось перекладывать его с локтя на локоть.

То, что узнал Мельников, когда пришел, ошеломило его. Трактор, который должен был подвезти его до села, сломался и никакого другого транспорта не предвиделось.

— И хорошо, что изнахратился, — сказал тракторист, поглядывая на небо. — Чую — буран будет.

Мельников очень много слыхал о знаменитых степных буранах, о путниках, погибших в нескольких шагах от деревни, о заметенных по трубы избах. Пятнадцать километров до села — пятнадцать возможностей превратиться в сосульку. Но там, за ними — больные дети, которым грозила медленная смерть от удушья.

После короткого, тяжелого раздумья Мельников решился.

— Можно у вас оставить тулуп? — просто спросил он у бухгалтера.

— Оставляй.

— Передайте его, пожалуйста, нашему председателю Кошкину. Он должен потом заехать к вам.

— Да ты уж не хочешь ли пойти?

— Ничего не поделаешь. Придется.

— С ума сошел! — встревожился вдруг бухгалтер, поняв, что парень не собирается шутить. — И думать перестань!

— Я дорогу знаю. А на ходу ведь не холодно, да и ветер в спину.

— Да ведь темный буран будет! Ничего не видно, чудак.

— Там дети болеют.

— Все равно лекарство свое заморозишь, пока идешь. И сам погибнешь!

— Не заморожу, — сказал Николай Иванович, снимая пальто и шарф. На глазах изумленного бухгалтера он сложил шарф вдвое и стал ставить в него коробки с ампулами. Получилось нечто вроде патронташа. Шарф был длинный, концы удалось крепко завязать на животе. Оставшиеся две коробки он опустил в сумку и переметнул ее через плечо, слегка удлинив лямку. Флакон со спиртом переложил в карман пальто: спирт не замерзнет. Натянул пальто, попробовал застегнуться. Полы не сходились почти на длину пальца. Поворачивая сумку и перекладывая коробки, удалось добиться, чтобы полы зашли одна за другую, но до петель пуговицы все же не доставали. Мельников попросил шпагату.

Когда пуговицы были притянуты к петлям, бухгалтер принес свой шарф и плотно повязал шею Мельникова. Мельников осмотрел свое снаряжение и, сопровождаемый бухгалтером, вышел на крыльцо. Холодное сеево сразу осыпало лицо. Мельников надвинул шапку на глаза, повернулся боком к ветру и зашагал по дороге.

Идти было не холодно. Только иногда ветер забирался под растопырившееся пальто, заставляя поеживаться и ускорять шаги. Снег повалил гуще. Мокрые хлопья прилипали к левой щеке и покрывали ее колючей коркой. Время от времени Николай Иванович голой рукой отдирал эту корку, но она быстро намерзала снова. И хотя ветер теперь дул как бы слева, фельдшер знал, что идет правильно: сбоку тянулась лесополоса, до половины занесенная снегом. Деревца долго не давали ему сбиться с пути.

Дорога стала опускаться в лощинку. Отсюда, Мельников это хорошо знал, не было уже лесополосы, зато дорога была переметена меньше, не во всех местах, как у рядов кустарника. Идти оставалось половину. Надо было миновать лощину, подняться на пологий бугор. На его гребне дорога поворачивала к амбарам и фермам.

На половине пути Мельников почувствовал усталость. Давали о себе знать разбухшие от влажного снега валенки, тяжелая, заваленная сугробами дорога и даже неудобно завязанный шарф. Сначала стал чаще оступаться. По его расчетам уже должен быть взлобок и поворот, но дорога все время медленно ползла вверх, выматывая остатки сил. И не понять было, откуда сейчас дует ветер? То он слепил глаза, налетая спереди, и тогда не было видно даже валенок. То вдруг бросался справа, пытаясь укусить шею в том месте, где сбился шарф.

Неожиданно Мельников споткнулся и, падая, еле успел выставить руки, чтобы предохранить ампулы. Это обозлило его, но прибавило упорства.

Он где-то читал, что в особо трудные минуты припоминается детство, родители, близкие люди и еще что-то в этом роде. Ничего подобного ему не припоминалось. Значит, не все еще потеряно, значит, выберется… Неясно брезжило лицо Фенечки. Вот она готовит перевязочный материал утром и лукаво косит в его сторону горячими, опушенными длинными ресницами глазами. Знает ли она сейчас, где он и что с ним?.. Откуда же она может знать? Говорят, у людей есть предчувствие гибели родных или близких… А Феня ведь не родная и не близкая…

Мать? Мать очень далеко от него, за добрые две тысячи километров. Вот она, может быть, чувствует тревогу…

Мельников поймал себя на том, что остановился и что-то мучительно пытается вспомнить. Очнувшись, он понял, что подъем из лощины кончился и надо поворачивать влево, к селу. Но он никак не мог припомнить, давно ли он вышел из лощины, сколько и в какую сторону шел?.. Буран усиливался, гудел на низких басовых нотах, швырял в лицо охапки снега. Мельников попытался тверже стать на дорогу и осмотреться, но осмотреться было невозможно.

Отдышавшись, Мельников весь внутренне подобрался и, рассчитывая каждый шаг, каждый взмах руки, рывком, почти падая на дорогу, пошел дальше. Он еще несколько раз спотыкался и падал на вытянутые руки. Снег набился в рукавицы, растаял, болезненно раздражая запястья.

Уже обессилевший, он еле переставлял ноги лишь только для того, чтобы не упасть, не остановиться, не уснуть. Он понимал: тогда — конец.

И когда уже оставалось сделать последние, в сотый раз — последние десять шагов, Николай смутно увидел — скорее почувствовал, чем увидел — впереди какое-то пульсирующее сквозь буран пятно. Это наполнило его душу таким отчаянным ликованием, что он готов был пуститься в пляс и запеть, хотя ни того, ни другого он не мог сделать. И в тот же момент он страшно похолодел, подумав на один миг, что это ему только показалось.

Он рванулся и тут же, стукнувшись грудью о что-то тупое и тяжелое, сел в сугроб. Падая, он отчетливо увидел торцы бревен. Несомненно, это был угол, обыкновенный угол бревенчатого сарая, рубленного «в лапу».

Выдохнув с шумом застрявший в груди воздух, он раскачался и с трудом встал на свои деревянные ноги. Держась рукой за паз, радуясь каждому сучку в бревне и клочкам мха, видя их как бы во сне, он пошел вдоль стены, нашарил дощатые ворота, налег на них боком, вместе с раскрывшимся полотном ввалился в темноту и рухнул в мягкую копну сена, пахнущего пряно и холодно.

— Кто там? — услышал он откуда-то сверху дребезжащий старческий голос. Николай облизал сухие, потрескавшиеся губы и тихо улыбнулся, не в силах произнести ни единого звука.

— Милай, да ты не из городу ли? Так оно и есть. Ты — фершал наш? А я сослепу не сразу тебя узнал. Каким тебя ветром сюда? Эх ты, мать честная!..

Возможно, старику показалось странным, что заметенный снегом, с обмороженным лицом человек блаженно улыбается. Мало ли что бывает с людьми в этакий буран. Этот ладно что еще жив…

А Николаю Ивановичу виделось сквозь колючую бороду деда милое лицо Фени, ласково грел синий огонь ее больших, восхищенных глаз.

— Как звать-то тебя? Зовут как? — повторил старик.

— Николай, — ответил Мельников и, подумав, добавил, — Иванович.