По родному Северу

В ТРОСТНИКАХ

Ранним утром старый Архип вошёл в мою спальню, которой служила простая хворостяная клетушка, и без всякой жалости разбудил. В моей клетушке на свежем душистом сене так хорошо спалось, что я не сразу проснулся. На лоне природы вообще хорошо, крепко спится, в особенности, когда проведёшь день на воздухе, среди дикой тайги. Но после такого здорового отдыха сон всегда быстро соскакивает: хочется скорее жить, всё видеть, всё чувствовать.

— Вставай, детка, вставай! — ласково приговаривал Архип, стоя у костра, над которым уже висел чайник. — Чай готов. Попьём чайку — да и в дорожку.

Сон как рукой сняло. Я сразу вскочил со своей душистой постели и побежал купаться к реке.

Было раннее июльское утро. Солнце едва выглядывало из-за острых верхушек елей и пихт, ярким пламенем сквозилось меж рогатых чёрных веток и окрашивало противоположные стволы в ярко-красный, пурпурный цвет. Над рекой носилась разрежённая, прозрачная мгла, смешанная с дымом от костра, а кругом царствовала та сказочно-мертвенная тишина, которую только и можно найти в торжественно-спокойной тайге далёкого, мрачного Севера. Стоя на берегу реки, я созерцал чарующую картину просыпающегося северного утра и не мог на неё насмотреться. На противоположном берегу возвышались гигантские деревья и угрюмо смотрелись в белесоватую поверхность утренней воды; в глубине меж стволов ещё виднелась непросвеченная, жуткая темнота, а на этом берегу, на полянке, которую окружили мощные ели и осины, стоит маленькая избушка-зимовье, в которой всю свою жизнь прожил старый Архип. Ели наклоняют над ней свои рогатые, толстые ветви, словно принимают её под свое покровительство и защиту: избушка, мол, наша. Исполинские деревья думают, что зимовье — это то же гнездо, или берлога, устроенная большим двуногим зверем, называемым Архипом, который умеет разводить такой красивый, издали согревающий огонёк. А костерок, действительно, пылает около самой избушки; от него широкой полосой несётся голубоватый дымок и легко расстилается над дремотной рекой; у огня сидит Архип и делает приготовления к чаепитию.

— Скорее, детка, скорей! — говорит он. — Чтобы к ночи вернуться назад, надо пораньше выехать.

В этот день нам предстояла дальняя поездка. Целый месяц прожил я у гостеприимного старика, не зная никаких забот, позабыв о всем мире с его суетой и тщетой. Целые дни бродил я по ближайшей тайге и по берегам рек, собирая интересовавшие меня растения, мхи и лишаи. Архип знал много целебных трав, знал, когда какие растения начинают здесь цвести, на каких местах водятся, в моих ботанических изысканиях был для меня неоценимым помощником. Мы жили с ним очень дружно, душа в душу, он относился ко мне как к ребёнку и, несмотря на мои усы, называл меня деткой. По утрам и вечерам мы ловили себе на обед и ужин рыбу в реке; излишек рыбы Архип вялил на солнце, в запас на долгую зиму; изредка он ходил на охоту; этим мы и питались. Но вот однажды Архип сказал мне:

— Детка! Запасы вышли. Муки нет, соли нет... Опять же, сала надо бы купить, мыла... спички на исходе.

Оказалось, что у нас вышли самые необходимые жизненные продукты. Приходилось ехать за ними вверх по реке в далёкое село, в котором была единственная на этот безлюдный край лавка. Обсудив наше положение, мы решили ехать немедленно.

— А только по реке мы с тобой не поедем, — говорил Архип. — По реке против воды будет трудно, дня три промаемся. А поедем мы ближним путём. Есть тут невдалеке речушка малая, — в нашу реку влилась; вот по этой- то речушке мы и поедем; и въедем мы в озеро Травяное, переедем его поперек, а на том берегу начинается тропа, которая и ведет прямо в то село. Вёрст десять пешком пройдём, купим товар, привезем его верхом на лошади к нашей лодке, и — айда домой. В ночь дома будем. Эге! Ладно ль я придумал, детка?

— Ладно, дедушка! — поторопился согласиться я.

— А чтобы нам не скучно было, — продолжал старик, — возьмём с собой сеточку. Как въедем в озеро-то, сейчас начнётся троста. Трава такая со дна растёт. Целые поля её пойдут. Дичи в ней сколько, помилуй, Господи! А кончится троста, тут, на краю её, и лови рыбку. Тут самый вод ей и есть. Закинем сеточку, а сами уедем, а на обратном пути, вечерком, стало быть, и вытащим.

Напившись чаю у костра, мы стащили в лодку сеть и всё необходимое для дороги и тронулись в путь. Архип сидел на вёслах, я шестил где можно было, лодка довольно быстро шла против течения. Это была обыкновенная лодка-душегубка, так распространённая на озёрах и реках нашего Севера. Большое осиновое корыто, в котором свободно могут поместиться три человека; по бокам лодки широкие, во всю длину её, плавни, поддерживающие её, чтобы она не качалась, — вот и вся лодка.

— Сам долбил ее, — рассказывал Архип. — Долго выбирал осинину, выбрал-таки толстую, крепкую. Два дня рубил, наконец повалил. Вижу, с комля чистая, крепкая — слава Богу, думаю, ладная будет ладейка. Отмерил я чурбан в пять аршин и давай снова рубить. Рубил- рубил, а как добрался до середины, и топор бросил. Сердцевина вышла гнилая. Какая лодка будет, если нос у нёе гнилой. Бросил я это дерево, хоть и жалко было работы, нашёл другое. Начал рубить — с комля пустая серёдка вышла. Помаялся я. Только третье дерево удачное вышло, из него-то вот и выдолбил эту ладейку. Кажинный день ходил в лес, целое лето долбил и все-таки выдолбил.

— А что, дедушка, не утонем мы в ней там, в озере? — спросил я, когда в одно время душегубка сильно накренилась.

— Что ты, что ты, детка! Господь с тобой! — всполошился старик. — Разве можно такие слова в путе говорить! Беду накликать можно... Чур нас от всякого лиха! Помилуй нас, Господи!..

Суеверный старик замолчал; моя неосторожность привела его в мрачное настроение. Никогда не удавалось мне своевременно уберечься от тех вопросов, которые, в глазах суеверного северянина, не следует задавать, чтобы не накликать беды. Однажды, отправляясь с Архипом на охоту, я спросил его:

— А что, с медведем мы не встретимся?

Старик так оторопел от такого вопроса, что возвратился домой. Он был уверен, что охота всё равно не будет удачна.

И теперь, глядя на неспокойное лицо старика, я понял, что если б не крайняя нужда в продуктах, он с удовольствием повернул бы назад. Моя излишняя болтовня убила в нём веру в благополучный исход поездки, и я решил, во что бы то ни стало, успокоить доброго старика и отвлечь его от дурных мыслей..

— А что, дедушка, часто ты ездишь в село? — спросил я.

— В село редко езжу... не каждый год... а на озере часто бываю, — отвечал старик. — Рыбы там больше, чем в реке, и крупная такая попадается... Опять же, дичи столько, что хоть руками бери. Набьёшь по осени гусей этих самых, уток, чирков столько, что на всю зиму хватит. Сидишь себе в зимовье и ешь птицу да еще приезжих угостишь.

— Что же, ты коптишь её?

— Не... Не умею коптить я. А просто посолишь в кадке, она и держится всю зиму.

— И рыбу так же?

— Рыбу, которую не успел завялить, тоже посолишь.

— Копчёная вкуснее, дедушка. Погоди, я тебя научу коптить и рыбу, и птицу. Ну, а если хлеб выйдет, соль тоже, огонь? Как тогда? Ведь надо же ехать в село.

— Да, летом-то никто не привезёт. Хоть умри, никто не узнает. А зимой, как замёрзнет река, так по ней, по открытой санной дороге и потянутся обозы с товаром. Обогреться ли надо или отдохнуть — всяк завернёт в зимовье: на то оно и есть. Вот, тогда и запасайся всяким товаром. Шкурки они берут у меня — беличьи, лисьи да медвежьи, если есть, а за это да за постой и угощение оставят всякого товара столько, что на круглый год хватит.

— А как же теперь не хватило-то?

— Да зима зиме рознь. В прошлую зиму мало обозов приезжало, и запасы мои поэтому невелики были. Опять же: живу я всегда один, а тут с тобой вдвоём живём лето... а на двух больше надо запасов. Один я иной день и забуду поесть, а вдвоём не забудешь.

— А не скучно тебе здесь жить одному?

— Чего скучно. Хорошо тут жить. Тихо, смирно, никто не замутит... Привык я к тайге как к родной матке, люблю я её, и она меня любит. Всякое добро дарит она: и здоровье, и пищу, и шкуру зверя, и дрова... Поит, кормит и согревает меня. И река-кормилица тут же, тоже благодетельница моя. Нет, в тайге не скучно. К ней надо привыкнуть как к живому человеку. А верно твоё слово: сначала и я скучал.

— А ты давно ль живешь здесь, дедушка? Как сюда попал-то?

— Лет тридцать, поди, живу здесь. И первый-то в летнее время ты забрался сюда, в мою глушь. А как я сюда, в эту пустынь, попал, это я тебе расскажу. Один я, видишь ты, на свете, один-одинёшенек. Ни отца, ни матери, ни родни... Был только один сродственник — купец в городе, и служил я у него работником. И ездил он вот по этой самой реке зимним путем далеко за полночь, в глухие сёла — товары туда всякие возил: хлеб, соль, порох, спички и всякую всячину; обменивал эти товары на звериные шкуры, на всякую пушнину, которую потом в городах с лихвой продавал. А я у него с обозом ходил. И всегда, как дойдём до этого места, так хоть умирай. Потому перегон большой: от одного жилья до другого вёрст, поди, сто будет, и люди, и лошади выбьются из сил, окоченеют, а притулиться, отдохнуть негде. А как подымется вьюга, так просто и деться некуда. Проклинали мы всегда этот перегон. Вот и случилась в одну зиму такая история. Шли мы с обозом этим местом уже второй день. Мороз крепнет, все застыли, лошади едва плетутся, и нас ноги не держат. К вечеру поднялась вьюга, такая, что и не приведи Бог. В двух шагах не видать ничего. Дорогу замело, лошади стали останавливаться. Остановился обоз раз, другой, третий... «Что делать?» — спрашиваем хозяина. Думали-думали и решили заночевать здесь, на реке, в снегу. Авось, мол, к вечеру вьюга уймётся. Закрыли мы лошадей брезентами, привязали им мешки с овсом к мордам, а сами тоже забрались под брезент, сидим тут же, у лошадиного брюха, ни живы ни мертвы сидим. «Хоть бы кто догадался построить зимовье на этом проклятом месте», — сказал хозяин. И так-то с этих слов захотелось попасть в тёплое зимовье!.. Чайку бы горячего испить, отогреть кости, поспать да лошадкам дать отдых... Только раздразнили нас эти самые слова, потому — до зимовья далеко, а холод так и донимает, а ветер так и свищет... Провели мы так всю ночь; уж не знаю, как и живы остались. К утру вьюга унялась. Уже здорово ободняло. Повылезли мы из-под брезентов, а один обозный как лежал, так и лежит и вставать не хочет. «Чего, — говорим, —лежишь? Вставай!» А он все лежит. Начали толкать его, а он уже и заледенел весь. Измаялся, стало быть, заснул крепко и застыл. Взвыли мы от такой беды, взвалили мёртвое тело на сани и поехали дальше. Хозяин очень убивался. «Жив не буду, — говорит, — а построю на этом проклятом месте зимовье». С трудом выбились мы из снегов и только в следующую ночь пришли в то село, куда и сейчас за провизией едем. Вот какое дело было, детка! Страшное дело! До сих пор помню я эту страшную ночь, сейчас вижу всё как на ладони... А когда после Сретенья мы поехали в обратный путь, хозяин мне и говорит: «Архипушка, не хочешь ли ты быть зимовщиком?» Я было оторопел. Какой-де из меня зимовщик? Не знаю я этого дела... опять же, пустынь кругом, дикое место, зверя много, а поблизости ни души человеческой. «Ничего, — говорит хозяин, — живут же зимовщики на Божьем свете и не гибнут. Тебе, — говорит, — уже полсотни лет, работать тебе трудно, с обозами ходить тебе тоже тяжело, а тут никакой тебе заботы не будет. Тихо, спокойно. Примешь ты зимой обоз — всякий крещёный и некрещёный спасибо тебе душевное, божеское, скажет, а сыт ты будешь от меня на всю жизнь. Такой зарок даю». Подумал я день, думал другой, а потом и говорю: «Согласен, хозяинушко, давай строить избу». Расцеловал он меня даже на радости. И как приехали мы к этому месту, сейчас же — сколько нас было народу, — давай рубить лес. Известно, летом в эти места не пробраться, надо было дело делать сразу. Нарубили, сколько надо было, лесу, натаскали его в одно место, построили крепкий шалаш из хвои, и вся артель уехала. Остались лишь двое: я да ещё один работник. На прощанье хозяин оставил мне ружьё, порох и дробь и всякой провизии до самого лета.

— Живите здесь с Богом, стройтесь, а построитесь, приезжайте на плоту вниз по реке, домой, буду ждать вас! — сказал хозяин и уехал. Сначала страшновато и нелегко показалось нам. Словно в дикую пустынь на край света попали, а через несколько дней свыклись. Начали рубить сруб, заготовлять жердьё да топливо и не заметили, как проходили дни. Ходили по тайге за дичью, в шалаше своем разводили огонь, кипятили чай, варили похлёбку... так и прожили до весны. А как согнало снег, мы принялись за постройку. Установили сруб как следует быть, обомшили его, полы и потолки сделали из жердья, крышу из хвороста, а печку склали из кирпича-сырца. И кирпич-то мы сами изготовили из прибрежной глины. Плетёнку из хвороста, в какой ты спишь, тоже сделали, чтобы было куда лошадей от непогоды укрыть. Только окна и двери осталось сделать, да не было подходящего материала и инструмента. А как кончили постройку зимовья да сделали всякое приготовление на зиму, так сейчас же сшили плот и айда по реке вниз. Через три недели приехали к хозяину, говорим: так и так, зимовье готово, милости просим, хозяинушко. Обрадовался хозяин, угостил нас, гостинцев подарил, из одёжи. А как настала зима, мы и поехали снова с обозом. Целый воз шел сзади со всякой заготовкой для меня. Провизия всякая, одежда, порох, инструменты, сеть рыболовная — всего захватили. Даже оконные рамы и двери готовые везли с собой. Вот приехали мы, обледенелые, сморённые, к своему зимовью — смотрим: стоит изба с заколоченными окнами, как и оставили её, а кругом снег и снег. Вошли мы в зимовье, развели огонь, — дрова-то ведь у меня были ещё весной заготовлены, в печку положены, поднес спичку к бересте, и задымило; кое-как приладили на скорую руку рамы да двери — и давай хозяйничать. Коней укрыли под навес, а там у нас пол мхом был выстлан: тепло животинкам стоять-то. Нагрели кое-как избу, вскипятили чай, сварили щи с мясом и сели за ужин. И так-то у всех на душе весело, тепло стало! Словно в родную избу влезли, словно у себя на полатях сидим!.. На другой день обоз уехал дальше, а я остался один. Принялся я устраивать по-настоящему свое жильё, закупорил все дыры, приладил окна и двери, и стало у меня в избе тепло и светло, как в раю. И когда через месяц обоз обратным путём заехал в мое зимовье, у меня уже было настоящее, тёплое жилье, и принял я их как дорогих гостей. С тех пор живу я в своем жилье вот уже тридцать лет. Сначала скучно было, особенно зимой. Волки пугали, медведь нередко подходил... а потом ко всему привык. Хозяин ездил с обозом из года в год, привозил всякое довольствие, даже собаку и курочек привёз... я ему всю пушнину сдавал, какая у меня набиралась. За нашими обозами стали останавливаться у меня и другие, и все рады теплу и приюту. Потом умер мой хозяин — Царство ему Небесное, — а всё равно обозы водят его сродственники; они и привозят мне всякую провизию. Да и другие обозники тоже харчат меня. Так вот, слава Богу, и живу.

Я с интересом слушал рассказ старика. Вот каким образом, думалось мне, устраиваются эти, рассеянные по пустынным пространствам Севера, маленькие зимовья, эти этапы или станции, служащие для дела промышленности нашего далёкого Севера. Перебираясь от зимовья к зимовью, обозы доходят до самых глухих мест, несут туда дары цивилизации, а оттуда вывозят те дорогие меха, которые мы видим выставленными в ярко освещённых электричеством окнах столичных магазинов. Всякий проезжий, странствующий человек находит в жалком, заброшенном зимовье, как в таёжной гостинице, приют и горячую пищу... Да, великое дело делал этот маленький, невзрачный, добродушный старичок. Он нёс на своём посту нужную для людей службу.

За разговорами мы и не заметили, как проплыли по реке вёрст более пяти и приблизились к устью небольшой речки. Оно было скрыто нависшими кустами и ветвями леса, и под навесом их мы вплыли в речку. Она была неширока. Вёсла едва не доставали берегов, и надо было всё время держаться средины. Течение было тихое, едва заметное, а мой шест всё время доставал дно, так что лодка просто мчалась. Под носом её бурлила вода. Красива была эта неведомая таёжная речка. Склоны деревьев всё время нависали над ней с обоих берегов, а в некоторых местах ветки доставали друг друга, переплетались, смешивались и образовали такой густой свод над нашими головами, что не было видно ни клочка неба. Утреннее солнце напрасно старалось заглянуть в этот глубокий ров; оно играло где-то высоко на верхушках и отдельных ветках деревьев, но дальше его не пускали могучие стены леса. Внизу на реке, по которой мчалась наша лодка, были полумрак и прохлада. Впереди виден был узкий полутёмный проход, который при крутых изгибах реки кончался каким-нибудь кустом. Казалось, тут речке и конец, но это только казалось, потому что, достигнув предполагаемого конца реки, мы видели крутой поворот её вправо или влево, и перед нами снова открывался тот же узкий полутёмный проход. Извиваясь, речка заманивала нас всё дальше и дальше в какую-то неведомую глушь. Изредка прибрежные деревья уступали место пышной травянистой поросли, и много заметил я здесь интересных для меня растений, выросших в особенных условиях вечной прохлады и полутьмы. Я решил непременно побывать здесь в другой раз.

Прошло часа два нашего плавания по таинственной речке, и я заметил, что тайга начинает редеть. Стена её стала пропускать впереди сильный дневной свет, деревья редели и перемешивались с кустарником. Вскоре деревья совсем отошли от низких берегов реки и встали вдали одиночками, а кустарник бархатистой каймой закруглил берега. Потом он перемешивался с высокой жёсткой травой — тростником, росшим тут же из воды, и чем дальше мы ехали, тем его становилось больше и больше.

— Въезжаем в озеро, детка, — сказал Архип.

Последние одиночные деревья остались далеко позади; вскоре исчезли и кусты: их скрыл тростник; мы ехали меж двух стен высокой тросты, из-за которой ничего не было видно. Солнце залило поверхность реки, но серые тростники были скучно-безжизненны. Только с одной стороны, откуда бросало свои косые лучи утреннее солнце, на воду легла и оживила её узкая полоска тени. Прошло еще полчаса, и эта скучно-однообразная картина уже начала утомлять.

— Когда же будет озеро? — спросил я.

— Да мы давно уже в озере, — ответил Архип.

— Как? Это озеро?.. — А я ожидал увидеть широкую поверхность воды, залитую солнцем, широкий простор, которого в тайге так долго не видал. Я был разочарован.

— Этой самой тросты здесь видимо-невидимо, — сказал старик. — Вдоль берегов она тянется на десятки вёрст, а чтоб выбраться на средину озера, тоже немало надо помучиться. Погоди, детка, не то ещё будет.

Действительно, вскоре я увидел нечто необычайное. Воображаемая река, по которой мы плыли, вдруг начала суживаться, тростник подступал с обеих сторон всё ближе и ближе... Вот уже вёсла задевают его; некоторые стебли уже ломятся под напором весла и, падая, задевают меня... Вдруг река совсем пропала. Перед нами был узкий малозаметный проход, который уходил куда- то вглубь, словно тропинка в непроходимом, дремучем лесу.

— Вот этим торопом мы и поедем, — сказал Архип. — Да только ухо тут надо востро держать, потому что много тут таких торопов пойдет и вправо, и влево, и прямо.

— Да мы тут заблудимся! — воскликнул я, не обдумав свои слова.

— Что ты, что ты!.. Чур нас, чур!.. Прости и помилуй, Господи!.. Экое ты слово опять сказал, детка! — говорил встревоженный Архип. — Уж лучше бы молчать, чем не в пору молвить. Садись-ка на моё место, я сяду на твоё, чтобы видеть путь-то...

Я понял, что опять необдуманно проговорился и ввел старика в суеверный страх; Архип даже побледнел, но напряжённое внимание, с каким он всматривался в тресту, отвлекло его от суеверных мыслей.

«Чего он всматривается, что особенное видит он в этом однообразном тростнике?» — думалось мне. Тщетно разглядывал я тростник и ничего не замечал: всё одно и то же, всё тот же узкий проход в мрачно-сером, неподвижном тростнике. А старик, несомненно, что-то видит и знает. Вот дорожка раздвоилась; куда плыть: налево или направо? Старик уверенно повернул направо. Но вот опять раздвоение, и старик снова берёт направо. «Почему не налево?» — думалось мне. Вдруг нашу дорожку пересекла другая. Понятно, казалось мне, мы должны ехать тем же прямым путем, но старик повернул душегубку налево. Я окончательно сбился с толку и перестал соображать. Этот переплетённый лабиринт узких, едва заметных проходов был для меня совершенно непонятен, но я чувствовал, что старик знает куда плывет и выберется из этого лабиринта, и я был спокоен.

На одном из поворотов в тростнике вдруг послышался отчаянный шум и крики птиц. Быстро оглянувшись, я увидел целый выводок диких уток и моментально схватился за ружьё.

— Не тронь, — остановил меня Архип. — Это выводок. Молоды ещё. Зачем бить Божьих птенчиков-малолеток? Найдём крупную птицу — довольно здесь этого добра. Осенью постреляем.

Действительно, чем дальше мы ехали, тем птицы становилось больше. Видно было, что жить ей здесь — одно раздолье. Я то и дело видел здесь диких гусей, уток и ещё каких-то водяных птиц. Они близко подпускали нас и затем с оглушительным криком и гамом скрывались в густом тростнике. Таким образом, тростник не был таким безжизненным, как казалось: он был густо населён птичьим царством. А сколько рыб плавало около его корней! Там и сям носились шаловливые стрекозы, а мириады комаров иной раз просто затемняли и без того затенённую воду. Они проносились в бесконечной пляске, «толкли жито», то надоедливо залезали в уши, в нос, в рот, пили кровь на шее и руках. Да, в мёртвом тростнике была своя жизнь.

— Скоро ли выедем в озеро? — спросил я старика, предварительно обдумав свои слова: не содержат ли они чего-нибудь такого, чего не в пору нельзя говорить.

— Скоро, детка, скоро, — ответил он. — Проедем этим торопом малость, потом свернём налево, там, маленько правее, — и озеро.

Я почувствовал облегчение. Наконец-то выберемся из этих скучных рвов! Кусочек неба над головой, теснящие стены тростника, подымающиеся выше роста человеческого, закрывающие горизонт, — всё это наводило сильную скуку. Главное, я не мог работать здесь своим шестом и сидел в полнейшем бездействии, которое всегда утомляет больше всякой, самой тяжёлой работы. И когда вдруг, совершенно неожиданно, сделав крутой поворот, лодка из густого тростника вышла в открытое озеро, я вскрикнул от радости. Потому что было на что посмотреть. Впереди расстилался широкий простор воды, залитой солнцем; громадная масса воздуха и света наполнили, казалось, весь мир; вдали едва мелькал противоположный берег, а возле нас, направо и налево, стройными рядами уходили вдаль и сливались с горизонтом могучие поля тростника. Архип тоже повеселел и, глядя на меня, улыбался блаженной, счастливой улыбкой.

— Вот мы и в озере, — говорил он. — Благодать-то какая! Словно из леса на проезжую дорогу выбрались. А теперь, детка, скорее давай сеточку закинем и потом — айда на тот берег.

Проплыв немного вдоль тростников, Архип выбрал заливчик, самый рыбный, как он уверял, вторнул глубоко в дно длинный шест и повел от него сеть. Другой конец сети он прикрепил ко дну камнем, как якорем. После этого он перекрестился, сел на вёсла, взмахнул ими, и мы поплыли.

Озеро было спокойно. На его холодно-зеркальной поверхности не видно было ни одной морщинки, ни рябинки. Сверху палило солнце, снизу веяло прохладой вод. Мертвенная тишина нарушалась лишь равномерным, однообразным стуком вёсел о борта лодки. Стук этот далеко разносился по воде и отдавался где-то далеко-далеко едва уловимым эхом. Лодка быстро неслась вперед, перерезая озеро поперек; противоположный берег вырисовывался впереди все резче и яснее. Старик неутомимо работал вёслами.

— Дай-ка, дедушко, мне вёсла, я погребу, — предложил я свою помощь. Старик согласился, и мы переместились. Я с удовольствием взмахнул вёслами, и лодка понеслась еще быстрее. Был я далеко не плохим гребцом: когда-то мне случалось много и подолгу грести; но непривычка к упорному физическому труду вскоре дала себя знать: спина начала ныть, руки болели, вёсла не повиновались — я устал. После получасовой работы я с позором отдал вёсла старику, и он так же ровно и спокойно, как прежде, как заведённая машина, начал постукивать вёслами о борт.

— Не надо горячиться, детка, — благодушно говорил он. — Горячий конь всегда зарывается и раньше устаёт, а помаленьку, потихоньку, смотришь, старая кляча и вывезла воз.

Был самый полдень, когда мы приблизились к берегу. Тростниковых полей здесь почему-то не было, лишь изредка кое-где виднелись разрозненные кучки тросты, да неширокая полоса её зеленела у самого берега. А дальше сразу же поднимался кудрявый кустарник, и невдалеке уже виднелись деревья. Старик причалил как раз к тому месту, где начиналась тропа. Лодку мы запрятали в трос- те, а сами быстро пошли по тропинке.

После долгого сидения в лодке ноги шли сами собой, и мы не заметили, как прошли сначала кустарник, потом лес и вышли на открытое место. Впереди показались серые крыши нескольких изб, а меж ними возвышалась убогая церковь древнерусского стиля, печально рисуясь на сером фоне унылого северного пейзажа. Наше появление в селе было для жителей целым событием. На нас смотрели как на выходцев с того света и закидали вопросами. Чужой человек в летнее время в глухом селе, отдалённом от других населённых мест непроходимыми лесами и болотами, — редкий гость. Но разговаривать нам было некогда. Архип все время торопил.

— Скорее, скорее, детка, — говорил он, — не то запоздаем. Надо до ночи выбраться из тросты.

В лавке мы закупили все нужные вещи: муку, соль, крупу и прочие мелочи; купили даже карты, чтобы в ненастную погоду играть в дурачка, и начали расплачиваться. Архип вынул из своей дорожной берестяной сумки две лисьих шкурки и подал их торговцу.

— Стреляные? — спросил торговец.

— Не... В капкан попались, — ответил старик.

Торговец внимательно осмотрел меха и назначил цену. Оказалось, товар стоил дороже шкурок, и я доплатил из своего кошелька. Потом мы наняли лошадь, навьючили на нее товар и тем же путем поехали к озеру. В дороге старик дал волю языку и, идя вслед за лошадью, всё время говорил с проводником. Мы узнали все таёжные новости: за сто вёрст сгорело село; в другом месте нашли убитого купца; в третьем — важный чиновник проезжал; сена вдоволь накосили; ожидают хорошего лова трески к осени. Небогаты таёжные новости, а на всю дорогу хватило их. Приехав к озеру, мы перегрузили товар на лодку, распростились с проводником и поехали к своему берегу.

Было далеко за полдень. Озеро по-прежнему было спокойно, но лодка, нагруженная товаром, уже не могла идти так быстро. Она глубоко сидела в воде, почти касалась её своими плавнями.

— Успеем ли до темноты выбраться из тростника? — спросил я.

— Бог даст, выберемся, — ответил старик. — Там по речке легко будет ехать, хоть и ночью, только тросту засветло проехать. А глянь-ка, детка, туда!

Я обернулся посмотреть, на что указывает старик, и увидел вдалеке лёгкие, мутные тучи.

— Быть дождику, — сказал старик. — Только б озеро не взыгралось: намаемся тогда вволю.

— Тучи еще далеко: успеем переплыть озеро, а в тро- сте не страшно, — успокаивал я старика, но по лицу его видел, что он неспокоен. И действительно, когда час спустя мы были на средине озера, оно уже начало морщиться и рябить. Тучи быстро надвигались, и со стороны их уже тянул лёгкий ветерок, замедлявший и без того медленный ход нашей лодки. И чем ближе мы подъезжали к берегу, тем сильнее возрастало наше нетерпение: берег казался тут же, недалеко, уже видна была троста, казалось, ещё десять минут, и мы достигнем тросты; но это только казалось. Проходило полчаса, а берег приближался очень немного. На воде расстояние всегда кажется меньшим: нет перспективы, предметов, по которым можно было бы сделать сравнение расстояния; но слишком уж долго мы ехали, и это начинало раздражать.

А тучи, между тем, нагнали нас, надвинулись совсем близко и уже закрыли солнце. День потускнел, краски пропали; поверхность воды сделалась серой, стальной и начала колыхаться.

— Не бойся, детка, не бойся, — говорил старик, видя моё раздражение. — Успеем. Большой волны не будет, а помочит нас изрядно. Только б товар не подмочило.

Товар был сложен у нас в двух мешках: в одном находилась мука, в другом — остальные мелочи. Я поспешил закрыть мешки своим пальто, потому что первые редкие капли дождя уже упали мне на лицо и шею; сам я закрылся своей резиновой накидкой, без которой далеко из дома не отлучался.

Когда мы подъехали к тростнику, уже лил мелкий, как сквозь сито, беспрерывный дождик. Но нам предстояла еще нелёгкая работа — вытащить под дождём сеть. Подъехав к тому концу сети, где было брошено в воду грузило, Архип взял шест и начал им бить по воде налево и направо, чтобы напугать рыбу и загнать возможно больше её в сеть; потом старик перекрестился и начал вынимать сеть с другого конца. Наступила торжественная минута. Под неумолчным дождиком происходило чуть ли не священнодействие. Что Бог послал? Есть ли что в сети или пустая? В такую минуту лишнее слово не молвится и работа совершается в глубоком молчании. Но на первых же порах оказалось, что сеть полна. Заметалась, забилась рыба в опутавших ее нитях, показался здоровенный лещ, и окунь, и щука, и треска. Я держал лодку на вёслах, чтобы она не наезжала на сеть, а старик спешно вытаскивал сеть, ловко вынимал рыбу и бросал её в лодку, к своим ногам. Пустую сеть он в порядке укладывал на носу лодки. Дело быстро подвигалось вперёд, когда вдруг почти в самом конце в сети что-то страшно забилось. Лодку потащило вперёд, а старик с большёй силой потащил к себе сеть и не мог вытащить.

— Греби сильней!.. Держи лодку крепко!.. — крикнул мне Архип. Он был страшно возбуждён, на лице его был написан настоящий охотничий азарт.

Упираясь изо всех сил вёслами, я старался удержать лодку, а Архип никак не мог вытащить зверя, попавшегося в сеть. Несомненно, там была очень крупная рыба, настолько сильная, что в борьбе с ней надо было остерегаться. Можно было накренить и потопить лодку, а она и без того сидела глубоко, нагруженная товаром, рыбой и мокрой сетью; поэтому Архип был осторожен. Видя, что рыбу не вытащить, он решил взять её хитростью.

— Дай-ка палку, детка, — торопливо сказал он, — а сам греби и греби. Поезжай вдоль тросты... Помучаем её малость...

Началось замучиванье рыбы. Я беспрерывно греб и, как мне казалось, ехал вдоль тросты, а рыба неистово билась и тащила к себе. Иной раз она бросалась в стороны, и лодка наша не раз была в опасности. В воде происходила глухая борьба. Дождик спокойно лил и лил. Но мы его не замечали. Мы позабыли всё на свете, схватившись с чудовищной рыбой. Кто победит? Не разорвала бы сети. Но Архип ловок: знает, когда натянуть сеть, когда ослабить. Он держит сеть обеими руками, но в одной из них наготове палка — короткий багор. Наконец я почувствовал, что лодка у меня под вёслами идет легче: значит рыба перестала упираться, выбилась из сил. Этого момента старик только и ждал. Он сильно потянул к себе сеть, и из неё высунулась на поверхность чудовищная голова щуки. Я увидел громаднейшую, как у крокодила, пасть, усеянную острыми, большущими зубами; круглые, как серебряные рубли, глаза смотрели на свет с каким-то холодным, неподвижным ужасом... Мне стало даже жутко.

У щуки есть скверная привычка. Когда голова её окажется над поверхностью воды, щука раскрывает пасть и, словно поражённая новой стихией — воздухом и светом, — цепенеет и перестаёт биться. И только когда ее всю вытащат из воды, она начинает опять рваться и метаться. Рыбакам хорошо известна эта привычка, ею и воспользовался Архип. Держа одной рукой сеть, другой он замахнулся палкой и ударил ею щуку по голове. Удар был сильный и оглушил рыбу настолько, что она безжизненно повисла в сети. Тогда Архип без труда втащил её в лодку.

Это была исполинская щука, более пуда весом. Было над чем потрудиться.

— Вот так штучка!.. Вот так удачу послал Господь! — воскликнул счастливый старик. — Ведь этакую рыбищу две недели есть будешь и не съешь. И намаяла ж, подлая! Сопрел весь... Э, детка!.. Что же это мы, а? Ведь уже темнеть стало! Живее, не то беда!..

Действительно, были уже сумерки, озёрная даль потянулась мутной, дождливой пеленой, небо было серо, а дождик все лил и лил. В возне со щукой мы потеряли драгоценное время и опомнились только теперь. Архип внимательно осмотрел тростник, сел на вёсла и быстро поехал вдоль стены подымавшихся стеблей.

Для моего глаза тростник представлялся везде одинаковым, и я не мог понять, каким образом старик узнаёт путь. Должно быть, чутьём. Мы проехали мимо нескольких проходов-тропинок, и все они были одинаковы; отчего бы, думалось мне, не свернуть туда. Но старик миновал их и, лишь подъехав к четвёртому проходу, точь-в- точь такому же, свернул в него. Мы очутились в тростниковом лесу.

Сумерки сгустились. В проходе стало полутемно. Архип напряженно всматривался вперед и, прежде чем свернуть и войти в новый проход, внимательно исследовал его. Лодка шла медленно. Я попробовал было тестить, но шест так глубоко уходил в вязкое дно, что приходилось с силой вытаскивать его, а это лишь задерживало лодку. Я сидел без дела и скучал.

— Давно бы были на речке, если б не эта рыбина, — ворчал Архип. — А теперь вот — валандайся тут в тросте.

— Если б на бережку, чайку можно бы сварить, — мечтал я вслух.

— Только бы до берега добраться, там сварим, — отвечал старик.

Во весь день мы съели по куску холодного жареного тетерева, когда первый раз переплывали озеро, и теперь чувствовался голод. Но до берега было далеко.

— Вишь, небо заволокло... Если б не тучи, просто было бы ехать: звёзды посветили бы, а теперь добирайся до берега как знаешь, — ворчал недовольный старик.

В тростниках становилось всё темнее и темнее. Наше положение было печальное. Надвигалась ночь, до берега было далеко, а плыть наудачу опасно. Неужели придётся здесь ночевать? Удовольствие маленькое. Дождик всё время моросит, тростники шелестят, кругом стены и стены, над головой кусочек мутного неба, а внизу — вода и тинистое дно; не знаешь, где и находишься: ни на берегу, ни на озере, а в каком-то необыкновенном надводном лесу.

Лодка вдруг остановилась.

— Чего стал?

— Ничего не вижу. Не понять, так ли едем... Не запутаться бы...

Я попробовал зажечь спичку и осветить путь; она осветила небольшое пространство впереди и погасла. Но и при этом свете мы заметили справа поворот. После некоторого раздумья Архип направил лодку туда.

— Кажись, верно поехали, — сказал он.

Но ехать было почти невозможно, потому что лодка то и дело врезалась в стены тростника; в темноте трудно было направить ее серединой прохода, вёсла то и дело путались в тросте. Наконец лодка так далеко врезалась в тросту, что пришлось остановиться.

— Тороп узковат... будто не тот... — словно про себя говорил старик. — Тот, наш, будто пошире был. Гм... Вот так штука! А попробуем-ка ещё.

Лодку поддали назад, выехали на средину торопа и снова поплыли вперед. Архип грёб, глядя на небо, потому что только по верхушкам тросты, видимых с обеих сторон, и можно было определить середину прохода. Я сжёг еще несколько спичек — поворотов не было видно.

— Аль верно едем, аль нет — не понять! — рассуждал Архип. — Надо быть, верно. Скоро будет поворот; смотри, детка,свети.

Мы не теряли надежды достигнуть берега, где могли бы развести костёр, напиться чаю и даже переночевать, и, согреваемые этой сладкой надеждой, медленно, но упорно подвигались вперёд. Прошла еще добрая четверть часа нашего тихого плавания в надводном лесу, когда вдруг при одной из вспышек спички старик неистово крикнул:

— Не там едем, не там!

— Как! Почему? Тороп все тот же!

— Не тот, не тот! На нашем торопе не было такого широкого места. Посвети ещё.

Я посветил. Действительно, перед нами была маленькая бухта, маленькое озерко в озере, — и сразу нам стало ясно, что мы едем не той дорогой.

— Господи, Иисусе праведный! Куда мы заехали?! Вправо, влево, к реке ближе или к озеру? Ничего не понять!.. — причитал старик; и по его дрожащему голосу я понял, что он в большом страхе.

Проехали мы ещё немножко вперёд и окончательно убедились, что едем не так; повернули, поехали назад и приехали к разветвлению. Проход раздвоился: один пошёл направо, другой — налево. Когда мы ехали оттуда, с озера, то этого бокового прохода не заметили; но по которому же из них — по правому или левому — мы все время ехали оттуда? Думали-думали, решили, что по левому, и поехали. Для нас ясно было, что бродить по тростникам наудачу нельзя, надо во что бы то ни стало возвратиться в озеро, разыскать свой проход и поискать счастья снова. И вот мы поехали назад. Но нам только казалось, что назад. Проехав по проходу некоторое время, мы убедились, что это не тот первый проход: здесь справа и слева пошли частые повороты, а там мы не видели никаких поворотов. Значит, мы сделали новую ошибку, взяв влево. Наш проход был правый. И вот мы снова повернули назад, по направлению к берегу, чтобы доехать до разветвления, войти в правый проход, а по нему плыть в озеро. Но как было найти это первое разветвление? На этом торопе было так много разных поворотов и пересечений, и все они так похожи были друг на друга, что ошибиться было легко. После долгих колебаний мы выбрали один из поворотов, показавшийся нам нашим прежним путём, и поплыли к озеру. И снова сделали ошибку. Проход оказался не тот. Окончательно сбившись с пути и потеряв всякое понятие о направлении, мы упали духом.

— Иисусе праведный! — бормотал старик. — Что делать? Где мы?.. Сбились мы с толку, детка, запутались...

Мы держали продолжительный совет и решили заночевать. Мои дорожные часы показывали время близко к полуночи. До рассвета оставалось ждать часа два. Конечно, нам очень хотелось развести на берегу огонёк, попить горячего чайку, но благоразумие заставило нас выжидать рассвета.

— Тут и днем вволю напутаешь, а ночью далеко ль до греха: влезешь в такую гущу, что и не вылезешь. Посидим, детка, до свету, — говорил Архип.

Мы въехали в самую густоту тростника, чтобы лодка надёжнее держалась, и устроились на ночлег. Ноги давно затекли, и так хотелось распрямить их, но не было места. Я кое-как устроился, полулёжа на мешке с мукой, свернувшись калачиком, а старик так и остался сидеть — ему негде было даже повернуться: в ногах у него была рыба, а сзади, на носу лодки, мокрая сеть.

— Спи, детка, усни, — говорил он, — ты намаялся за день, а я посижу да посторожу... Мне не впервые.

— А тебе, дедушка, разве уже случалось ночевать здесь?

— Ночевать не случалось, а путался вволю. Потом уж я их распознал, а сначала, бывало, здорово намаешься, пока войдёшь в озеро. Опять же, когда солнышко, легче найти дорогу: и по солнышку видно, и тень тебе показывает путь, а в серый день ничего не понять; и так собьёшься с толку, что не знаешь, куда едешь. Думается: едешь к берегу, а на деле колесишь вдоль него. А вдоль хоть неделю езди — ничего не выездишь, потому что то- ропы закругляются, поворачивают. Бывало и так, что едешь от берега, а к нему же и приедешь. Только по приметам на глаз и можно ехать. А без примет и сгибнуть можно.

— А разве были и такие случаи?

— Как не были! Нехорошее дело было года три назад. Два парня поехали сюда с того берега рыбу ловить. Известно, рыба вся здесь, на этом берегу, у тросты; дичь тоже. Вот начали они рыбку ловить, а потом, надо думать, чайку им захотелось, поехали к бережку. Ладно. Закинули снова сети, а сами в тросту. Водки бутылка у них с собой была: известно, выпили малость. А в тросте- то и начало их кружить. Сколько ни ехали, берега нет. Измаялись совсем — айда, говорят, назад в озеро. Поехали к озеру, и его нет. Будто все озеро сразу заросло тростой. Чего-чего ни делали они: и плакали, и молились, и голос подавали — ничего не помогает; нет тебе свету Божьего, и только. Ночь подошла. Провизию, какая была, всю съели: завтра, мол, с утра выедем в озеро. А назавтра опять начало их кружить. И так кружило их несколько дней. Хватились в деревне мужики, что парни пропали, — неладное, стало быть, случилось, — и поехали на поиски. Приехали, нашли сети, вытащили — полные рыбы. Стало быть, давно закинуты; а парням сколь ни подавали голос — их нет и нет. Давай они тогда обыскивать тросту. Поехали широкой цепью, да перекликаются, чтобы и самим не сбиться-то. Вот с тех пор-то тут всяких ходов и переходов втрое прибавилось. И что б ты думал? Нашли лодку за десять вёрст от сети, стоит почти у самого берега. Лежат в ней оба парня. Один-то уже умер, с перепугу или с голодухи, а другой едва жив лежит и голоса не подаёт. Ослабел. Привезли его в деревню, отходили. Очухался. А только с тех пор заговариваться бедняга стал по временам: иной раз какую-то небылицу несет да про всякие ужасти бормочет. Вот он-то и рассказал, как было дело, какая притча с ними приключилась.

— Они, должно быть, перепились или испугались, поэтому и не могли выехать.

— Бог их знает. Может, и то и другое было. Оторопь взяла, смутились. А главное, не надо в таком месте и при таком деле лишнего слова молвить. Скажешь слово в неурочный час, а оно, глядь, и попало в уши кому не следует. Вот и ты, детка, давеча лишнее слово ненароком молвил, может, потому и спутались. Дал бы Бог хоть завтра выехать-то подобру.

Для меня ясно было, что сбились мы не из-за лишне сказанного, неурочного слова, а лишь благодаря темноте, но я не стал разуверять суеверного старика: пусть себе думает по-своему, спокойнее ему будет, и завтра вывезет из тросты, не раздразнив водяных и травяных духов неверием в их власть. Я закрылся своим плащом в твёрдой решимости уснуть. Но образ двух несчастных парней, заблудившихся в тресте, не давал мне спать, и я долго лежал с открытыми глазами.

С полночи дождик перестал. Только ветер, лёгкий и свежий, шёл по верхушкам тростника и шелестел ими. Лёжа на своем куле, я смотрел вверх, на клочок неба, по которому пробегали тучки, и вслушивался в шелест тросты. Удивительно своеобразен этот шелест, в нём есть что-то особенное. Немного он напоминает шум сосны, когда её обдувает ветер, или шум волнующейся спелой ржи; но в шелесте тростника есть свой, немного заглушённый, отзвук, который можно объяснить лишь присутствием воды. Монотонно-скучный, сухой и глубокий шум; тростники шумят и шумят и понемногу начинают убаюкивать. Я начал задрёмывать. В промежутках, когда я просыпался, я видел непонятную для сонного глаза, неестественную обстановку: видел стены тростника, вверху кусочек неба с бегущими облачками... На носу сидит и дремлет чёрная фигура старика, а тростники шумят и шумят.

— Господи Иисусе праведный! — услышал я на заре голос старика. —Детка, глянь-кось, где мы!

Я сразу вскочил и чуть не опрокинул лодку, так как забыл, где сплю. И что же я увидел! Впереди нас, на расстоянии пяти шагов от лодки сквозь тресту искрилось и алело залитое огненной зарёй озеро.

А мы были уверены, что находимся в глубине тростников, среди бесконечных ходов и переходов.

— Вот и правду я говорил, что не надо лишних слов молвить, — сказал старик, объяснивший это чудо делом нечистой силы.

Немедленно мы въехали в озеро.

Свежий утренний воздух прогнал весь сон; я чувствовал себя бодрым, хотя тело ныло от неудобства постели. Хотелось расправить члены, пробежаться. Над озером кое-где носился лёгкий туман, а от тростников валил пар. Кое-где уже «толкли жито» комары и гонялись стрекозы; в тростниках начиналась жизнь. Из-за белого пара, которым дымились тростники, уже брызгали лучи весёлого свежего, утреннего солнца.

— А не закинуть ли нам еще сеточку? — спросил я старика. — Теперь ведь самый лов и есть.

— Не... Полно, детка, — ответил он. — Не надо жадничать, нехорошо в таком деле. Вишь, лодка глубоко сидит. Поедем на бережок.

Проехав вдоль тростников, мы дошли до того места, где закидывали сеть, и отыскали свой проход. Смело вошли мы в тростники, и Архип уверенно повёл лодку по своему проходу. Днём он хорошо знал его и сбиться не мог.

— Вот, поди, знай, где вчера мы свернули с него да угодили в чащу? — говорил Архип. — Должно быть, здорово колесили, если снова въехали в озеро.

Вскоре и мне показалось, что я узнаю наш настоящий, вчерашний путь. Со вниманием всматривался я в эти таинственные проходы, проложенные неизвестно кем, и перед моими глазами рисовалась картина величественного явления природы. Царство тростника впервые представилось мне таким же величественным и грозным, как и царство тайги, как леса и тундры. Оно подчиняет своим законам, своему быту других, но само непобедимо. Можно срезать эту траву, можно сжечь её, а она вырастет со дна ещё гуще, ещё лучше. Вырвать её с корнем невозможно: корни слишком глубоко сидят в тинистом дне. Лишь когда высохнет озеро, когда переменятся географические условия, лишь тогда царство тростника будет побеждено.

Когда я смотрел на эти бесчисленные проходы и повороты, мне вспомнились знаменитые лабиринты, созданные уже не природой, а человеческим умом. Под старинными храмами в Аахене и Реймсе есть такие лабиринты, в которых можно блуждать всю жизнь и не выйти из них. Точно так же вспомнились мне бесчисленные ходы и галереи пещер, в которых так легко заблудиться и погибнуть. Тростники с их проходами представляли из себя такой же естественный лабиринт: здесь все было перепутано, перерезано, переплетено.

Несколько раз из-под нашей лодки срывались и с шумом уносились птицы; это напоминало нам о необходимости позаботиться об обеде, и вот четыре большие утки и один гусь пожертвовали своей жизнью ради нашей сытости.

Вскоре проход начал расширяться; я понял, что мы въехали в реку. Потом потянулись с обеих сторон кусты. Но выйти на берег нам долго не удавалось, потому что кусты росли в воде, берег был низменный, болотистый. И только когда началась тайга, мы причалили и выскочили на берег. С каким удовольствием я ступил на свою родную стихию, как приятно было распрямить онемевшие ноги!.. Вскоре запылал яркий огонь костра, а над ним, на вторнутом наклонно в землю шесте, висел и дымился чайник. В горячей золе мы испекли одну из уток, и за все наши ночные треволнения и неудачи вознаградили себя сытным завтраком с чаем и отдыхом у горящего костра, от которого в свежем воздухе разносится такой вкусный дымок.

Через два часа мы уже подъезжали к зимовью. Снова глянула на меня с берега маленькая избушка, защищённая ветками сосен и пихт, и как на ладони предстал весь этот симпатичный, затерянный на краю света уголок, в котором я должен был прожить все лето, до самой осени. На берегу нас встретила радостным лаем собака, сторожившая зимовье; мы поспешили внести свои товары и рыбу в зимовье.

Мы были дома.

Прошло с тех пор несколько лет. Но и сейчас из далека мне живо вспоминается убогое зимовье, в котором я когда-то провел целое лето; как живой стоит передо мной старый зимовщик Архип, кроткий, ласковый, гостеприимный, хороший товарищ в тайге и в игре в дурачка. Вспоминаются мне и тростниковые поля, из дебрей которых я мог выбраться лишь благодаря опытности старого зимовщика, — и меня часто влечёт туда, в эти глухие, закинутые на край света, полные жизни и дикой красоты лесные дебри нашего далёкого Севера.