По родному Северу

В ПЛЕНУ У ВОЛН

В семье дьячка Никифора происходили спешные сборы в дорогу. Сам он укладывал на воз всякий домашний скарб, накопленный в течение многих лет, прожитых на одном месте; маленькая, толстая фигурка его в длинном подряснике то и дело хлопотливо бегала из дома на двор и обратно. Хозяйка его укладывала в дорожную корзину еду и самое необходимое для дороги, завязывала узлы с бельём, а двое детей, мальчик и девочка, последний раз бегали по двору, прощаясь со своим насиженным гнездом.

Большая передряга случилась в жизни дьячка: перевели его из одного прихода на службу в другой. Пришлось попрощаться с родным погостом. Прощальными глазами смотрел он на свою церковь, возвышавшуюся на крутом берегу Онежского озера, заросшую могучими елями и соснами, и вспоминал всю прежнюю жизнь. Перевели его в другой приход, на другой берег озера, а что ждет его там — неизвестно: лучшее или худшее? И дьячок, укладывая на воз свои пожитки, нет-нет да и задумается. Тяжёлая дума мозолит голову, а глаза, затуманенные непрошеными слезами, молча прощаются с родным погостом.

Воз готов. Трогай!.. Здоровенный мужик взял лошадь под уздцы и вывел его на улицу. Этот воз, наполненный дырявой мебелью и всякой рухлядью, должен был ехать берегом, обогнуть широкий угол озера и, сделав вёрст более двухсот, на пятые сутки прибыть на место; сам же дьячок решил ехать с семьёй в лодке чрез озеро, перерезая его поперёк. Здесь было несравненно ближе. Надо было вёрст тридцать проехать до островка, который чернел вдали длинной косой, войти в канал, перерезающий косу, а там рукой подать: вёрст десять, не больше. Хорошие гребцы в день доезжали туда! А разве дьячок Никифор плохой гребец? Он изъездил все ближайшие заводи, заливы, в которых много лет ловил вкусную рыбку. И вот корзина с провизией и посудой и узлы с бельём уложены в собственную лодку дьячка; уселась жена, дети, впрыгнул и сам дьячок.

Знакомые дьячка собрались на берег провожать его в путь-дорогу. Какие у дьячка знакомые: всего несколько человек! И с теми жалко расстаться. Сидит Никифор в лодке, смотрит в последний раз на свой погост, на друзей, с которыми столько раз и ссорился и мирился, и горько плачет. Вёсла не повинуются, лодка стоит на месте.

— Никешка!.. Да греби же ты скорее! — говорит ему жена, у которой слёзы тоже льются рекой.

— Шаничка!.. Не могу я... Больно мне, жалко своего места... Сердце разрывается!.. — лепечет, глотая слёзы, дьячок.

Он хватается за вёсла и начинает отчаянно грести, стараясь не смотреть на берег. Несколько десятков могучих взмахов вёслами отделили лодку от берега, который начал отдаляться.

Скоро дьячок успокоился.

— Ничего, Шаничка, это так, всплакнулось, — оправдывался он. Заживём по-новому, по-хорошему, вот увидишь. Заведём коровку, лошадку, огород будем пахать... Всё хорошо пойдёт...

День был удушливо-жаркий. Озёрная даль затянулась синеватой пеленой, словно дымом, — первый признак предстоящей непогоды. Но глаза дьячка не видели ничего — после прощальной выпивки они были немного затуманены. Но далеко ль ехать-то. И лодка быстро скользит по спокойной поверхности Онего, и гулко разносится по воде стук вёсел о борта. В лодке царит молчание — все находятся под впечатлением последней минуты. Только дети изредка перекидываются словами.

— А глубоко здесь, тятя? — спросил мальчик.

— Глубоко. Сажень тридцать будет! — неохотно отвечал отец.

— Должно быть, рыбы здесь много?

— Рыбы? Всякая рыба держится на своей глубине, и чем глубже, тем её меньше. Дышать ей трудно там.

Дьячок впал в уныние. Он переживал последние минуты, щемившие его сердце тоской, а по лицу его текли крупные капли пота.

— А жемчужниц много здесь? — опять спросил мальчик.

— Да кто их считал. Жемчужница держится в устье реки, где быстрая вода. Там и жемчуг самый лучший попадается. А тут видишь: вода стоячая.

— А может быть, они и глубину тоже любят?

— Отстань, короста! — нетерпеливо обрезал отец, и все замолчали.

Дьячку было не по себе. От дневной волокиты и от жары он сильно устал. Вёсла едва двигались. К тому же ему хотелось есть. Тщетно оборачивался он посмотреть на косу — близко ли она; коса была далеко. И дьячок молча грёб, напрягая силы.

Между тем начал дуть легкий ветерок с той стороны, откуда двигались тучи, и спокойное лоно вод поморщилось. Грести дьячку стало труднее. Он сильно устал. Его тучное тело не привыкло к такой продолжительной гребле и изнывало в тяжёлой работе. И когда он выехал на средину озера, где встречные волны, всё время усиливаясь, задерживали лодку, он подумал про себя: «Нет, здесь не в заводях. Здесь надо грести по-настоящему. А ну-ка, поднатужимся!»

Но потуги его были слабы, руки плохо работали, лодка подвигалась черепашьим шагом. Оглянувшись на косу, дьячок увидел, что она ещё далеко. «Ввек не доедешь до неё, — подумал он, — хоть домой возвращайся».

Волна усиливалась.

Ближе к берегу тучи сгустились и надвинулись тяжёлой массой. Дьячок испугался и работал сколько было сил. Но одеревеневшие руки плохо повиновались, тучное тело обливалось потом и ныло. Дьячиха всё время подгоняла своего мужа.

— Греби ты скорее! — кричала она. — Смотри, волна какая пошла. С тобой до завтра не доедешь.

Ворчания жены действовали на дьячка ещё хуже. В довершение всего пошёл дождик.

Дьячок выбивался из последних сил. «Смерть пришла», — думалось ему. Он понял, что дело плохо, и если не поторопиться, то конец будет печальный. Но что могли сделать утомлённые мускулы! Дьячиха грести не умела, дети тоже: просто ложись и умирай. Но коса всё ближе и ближе; уже виднеются отдельные сучья деревьев, видны камни...

Было близко к вечеру, когда выбившийся из сил дьячок причалил к берегу. Он едва вытащил лодку на берег и завалился на песок. Тучное тело его ныло, он страшно устал.

— Шаничка, дала бы хоть водочки!.. — просил он. — Дух весь вон вышел из тела.

— Чего разлёгся под дождем! — раздражённо крикнула дьячиха. — Ступай, укрой детей где-нибудь. Поесть надо, голодны все.

Дьячок нехотя встал и начал искать место. Вскоре он нашёл хорошее местечко на склоне косы, меж двух больших скал, над которыми подымались и защищали их сверху две высокие, развесистые ели. Сквозь густые ветки дождь почти не проникал. В этой щели вся семья расположилась на отдых. Разостлали на полу старое одеяло, разложили закуски и принялись за ужин.

Все были изнурены тяжёлым днем и страшно голодны. Дьячок любил много и сытно поесть и накинулся на еду, как голодный волк. Под шум дождика, под плеск разгулявшихся волн раздавалось звучное чавканье четырёх пар челюстей. И большая половина дорожной корзинки вскоре была опустошена.

Изредка дьячок бросал на озеро тревожные взгляды, потому что уже смеркалось, волны возрастали и шумели всё сильнее и грознее.

— А ведь придётся заночевать здесь, Шаничка, — обратился он к жене.

— Видимо, придётся. Не ехать же с детьми в такую волну да с твоей силой. Поменьше бы ел и пил, не был бы столь толст! — ворчала жена.

Дьячок чувствовал себя виноватым за свое бессилие и тучность; желая загладить свою вину, он начал успокаивать жену.

— Ничего, Шаничка, — говорил он, — разложим тут постели да подушки, прикроемся хорошенько — и переночуем, как Господь послал. А к утру буря уймется — переберёмся через косу на ту сторону и живо будем на месте. Ведь там пустяки. Вот увидишь, завтра пойду к воскресной обеденке с новым батюшкой... Эх, кабы чайку сейчас! Хорошо бы.

Мысль о чае, которого всем хотелось испить, подняла дьячка на ноги. Он пошёл собирать сухостой и хворост. Дети пошли за ним. Осторожно ступая по скользким скалам, поросшим лишаями и вереском, дьячок взобрался на верхушку гребня, шедшего вдоль всей косы, и взглянул на ту сторону его, где расстилалось волновавшееся озеро. В сумеречной дали он заметил едва мелькавшие огоньки того села, в которое он ехал. Да, близко, вёрст десять всего, а вот ведь близок локоть, да не укусишь. А как хорошо было бы теперь очутиться там, в тёплой поповой избе, где и дождик не мочит и чаю пей сколько хочешь. С грустью спустился дьячок с гребня и начал собирать по склону его хворост.

Несмотря на сумерки, хворосту удалось собрать достаточно для костра, но сколько мучений стоило разжечь его. Подмокший сухостой ни за что не хотел разгореться, и дьячок сильно упарился, прежде чем развел огонь. Вскоре вскипел чай в самоваре, все принялись за чаепитие. А потом разложили постели и начали укладываться на ночлег. Но дьячку спать не хотелось, он был сильно возбуждён событиями дня и, сидя на скале, глядя на бушующее озеро, на ближайшие волны которого костёр бросал красные блики, предавался грустным размышлениям о своей горемычной судьбе.

Кругом царила ночь. Сверху шумели деревья, а с озера доносился монотонно ровный, докучливый шум волн.

— Никешка, ложись спать! Чего там засел на каменьях? — крикнула дьячиха, уже улёгшаяся с детьми в постели. Но дьячок не шелохнулся. Он думал думу.

— Онего ты, Онего! — говорил он нараспев. Сидел он, обхватив руками колени, и покачивался телом в такт своим словам. — Родной наш Онего! Свирепый, угрюмый старик! Поседел ты от старости, а до сих пор не унял ты своего строптивого сердца. За что ты меня, яко Савла, гонишь? Что сделал тебе маленький дьяк Никифор? Все обижают дьячка: строжат батюшки, злятся, свирепствуют прихожане, теснит родня — все против дьячка. А что сделал я тебе? Что рыбку твою я ловил? Так ведь не я один ловил: и батюшка ловит, и прихожане, а за что на меня одного вознегодовал? Никто дьячка не пожалеет, не защитит, всяк ущипнуть норовит. Бедный я дьяк! Ой, Онего, Онего! Вразумись, успокойся, пожалей ты меня, горе-горького дьячка...

Долго еще раздавался над озером полутихий напев дьячка; наконец шум волн и одиночество утомили его, он залёг спать.

Длилась беспросветно-тёмная ночь над миром; ветер усиливался, озеро разгуливалось и шумело. И под этот шум, как под родной напев колыбельной песни, так хорошо спалось людям, укрывшимся меж двух скал, защищённых старыми ветвистыми елями.

Дьячку приснился интересный сон. Видит он, что ловит вкусную рыбку в заводи; от сигов и лососей просто рвётся сеть. И никто не мешает дьячку, и солнышко так тепло греет. Вдруг из сети показывается громадная лохматая голова седого деда Онего. Глаза страшные, стеклянные, в бороде — раки. Дух захватило у дьячка. «Ты кто такой?» — кричал страшным голосом старик. «Я... я дьячок Никешка... — лепечет дьячок. — Здравствуй, дедушко, как твое здоровье!» — «A-а! Ты ещё о моем здоровье справляешься! — рычит старик. — Ты смеешь ловить мою рыбу здесь, несчастный дьяк, точно сам поп, точно барин какой... Так я же тебе!..» И размахнулся старик своей исполинской рукой и повёл ею по воде. Поднялся громадный вал, навис над лодкой дьячка и начал обрушиваться. Сыплется сверху дождь брызг, сыплется все ниже и ниже и вот-вот засыплет бедного дьячка. С сильно бьющимся сердцем дьячок проснулся.

Кругом стоял невероятный шум. Стон и рёв оглашали воздух, озеро просто взбесилось. Ветер выл на все лады и бороздил мрачную поверхность озера гигантскими валами. Эти валы, как гигантские чудовища, шли одни за другими стройными рядами, то падали низко-низко, то подымались горами вверх и, достигнув берега, с бешенством разбивались о камни. И там, где они сталкивались с камнем, подымались и летели вверх миллионы брызг. Разыгралась одна из тех ужаснейших бурь, которыми так любит играть Онежское озеро, когда на него подует северо-восточный ветер.

Дьячок с изумлением смотрел на бушевавшую стихию и долго не мог прийти в себя. Наконец он понял, что это настоящая буря, какую он не раз видел на озере. Но, взглянув на берег, где с вечера он привязал лодку, он вскрикнул от ужаса:

— Шаничка-а-а!.. Шаня!.. Посмотри!..

Испуганная дьячиха проснулась и, когда посмотрела в сторону лодки, то тоже онемела от ужаса. Лодки не было.

Очевидно, за ночь громадные валы, которых супруги не ожидали, слизали лодку с берега и унесли её в озеро. Вся семья оказалась прикованной к острову.

Тщетно бегал дьячок по берегу и искал свою лодку; её не было. Положение вышло критическое. Теперь, если не стихнет буря, всё равно придется ждать, пока не проедет кто-нибудь этим местом или не покажутся в заливе рыбаки. Дьячок приуныл и впервые понял, что положение очень серьёзно.

Проснулись дети и потребовали еды. Увы! На дне корзины оставались одни объедки после вчерашнего пиршества. Родители кое-как накормили детей, а сами удовольствовались пустым чаем. Но дьячок чувствовал голод и впервые в жизни призадумался над тем, как бы поесть. Мрачный ходил он по косе, прислушиваясь к шуму волн и свисту ветра, и не знал, что предпринять. К полдню голод у дьячка до того разыгрался, что он не в состоянии был ходить.

— Шаничка! — плакался он. — Есть охота до смерти. Нет ли хоть корочки?

— Тебе сказано, нет ничего! Сама голодна, как волчица, — ответила дьячиха.

Опять поставили самовар и напились пустого чая.

Голодный человек изобретателен. Дьячок вспомнил про ягоды. Должны же они расти здесь, меж мхов. Но была пора, когда земляника уже кончилась, а брусника ещё не начиналась. Увы! На пустынной косе не нашлось никаких ни ягод, ни грибов. Тщетно дьячок ходил по гребню и его склонам: кроме шишек, ничего не нашлось. Тогда впервые пришла ему в голову мысль дать знать о себе на берег. Но как! Он решил повесить свою красную рубаху на одну из верхушек елей. Выбрав одну из самых толстых елей, он полез. Но это был непосильный труд. Тучное тело давало себя знать: дьячку никак не удавалось подтянуть его даже до средины ели. Измучившись, он позвал мальчика. Тот свободно влез на самую верхушку и прикрепил к ней рукавами красную рубашку. Дьячок обрадовался. «Теперь-то нас заметят, — думал он, — и приедут». Но что значит этот красный лоскут? Даже в ясную погоду его едва ли заметили бы за десять вёрст, а в ненастную его никто не мог увидеть. Потом дьячок решил развести на берегу громадный костёр. Весь остаток дня провел он с детьми в собирании валежника. Погода была благоприятная. Изредка сквозь разорванные тучи блеснёт солнце и тотчас же скроется; изредка прольётся дождик и тотчас же перестанет, а остальное время ветер дует и свищет на все лады. Валежника набрали целую гору и, когда наступил вечер, зажгли костёр. Вечером виднее. Может быть, этот костёр и увидели с берега, но кому придёт в голову, что это сигнал голодного дьячка и его семьи? Кому быть в озере в такое время?

К вечеру дети запросили есть и начали плакать. Дьячок с женой переживали неизъяснимые муки голода. Впервые в жизни им, любящим хорошо поесть, пришлось так долго голодать.

— Есть хочу, есть... — плакал мальчик.

Девочка вторила ему.

— Цыц вы, прожоры! — со злостью крикнул на них дьячок. — Я сам хочу есть. Вы ели сегодня, а я ничего. Молчать! Чтобы духу вашего не было!

Дети с тихим плачем замолчали. Вся семья залегла спать, в скрытой надежде на следующий день найти выход из своего положения. Но наутро — всё то же. Ветер свистит, озеро бушует, и в довершение всего полил беспрерывный дождь, так что нельзя развести костра. Дьячок почти не вставал. Он лежал на постели и громко стонал. С большим трудом развели дети самовар. Но это был последний, потому что дождь промочил насквозь не только шишки, которыми растопляли самовар, но даже пробрался сквозь ветви елей и залил постели. Тяжёлый это был день. Бесконечно долго длился он: казалось, ему не будет конца. Заглушая голод, все лежали животами вниз и тяжело стонали. Дети слегли последними.

— Онего, Онего! — причитал дьячок. — Что ты сделал со мной, горе-горьким дьячком? Чего тебе от меня надо? Лучше было утонуть, чем умирать с голоду. Ой-ой-ой!.. Успокойся же ты, наконец, злое озеро, нелюдимое. Ой- ой-ой!..

Озеро сжалилось над бедным дьячком не сразу. Оно бесновалось ещё день и только к концу четвёртого дня начало успокаиваться. Понемногу ветер начал стихать, к вечеру подул противоположный ветерок, волны смешались и начали сглаживаться. И когда на пятое утро взошло солнце, то крутые валы уже не бегали по озеру, а только широкие волны, остатки бури, плескались друг о друга, сталкивались и рассыпались в мелкую зыбь. Ветер стих, загорелось солнце, успокоился старый, седой Онего. Но что сталось с людьми? На косе их словно нет. Не слышно ни голосов, ни стонов. Только одна красная рубашка тряпкой висит на вершине одной из елей. Но под елью лежат четыре измождённых голодом, почти безжизненных человека, и никто не знает об их печальной участи. Они не могут ни встать, ни говорить и лежат в каком-то предсмертном забытьи.

Онего, Онего! Что ты сделал?

На шестые сутки приехал к месту своего назначения воз с дырявой мебелью и пожитками дьячка. Где дьячок с семьёй? Пять дней, как уехал на новую службу озером. В селе поднялась суматоха, пошли догадки и предположения. Если попал под бурю — погиб бедняга. Но некоторые видели с берега огонь на косе в неурочное время, и решено было поискать его там. Вдруг один из деревенских мальчуганов крикнул:

— Смотрите, смотрите! Там на ели что-то краснеется. Словно флаг.

Все глаза устремились на косу. Действительно, на одной из елей что-то краснелось едва заметным пятном. Крестьяне бросились в лодки и поплыли к косе.

Чем ближе подъезжали они, тем рубашка обрисовывалась ярче. Нет сомнения: это сигнал. Лодки причалили. Но где же дьячок и его семья?

После долгих поисков семью дьячка нашли меж двух скал, скрытых ветками елей. Все лежали вповалку на своих постелях, и никто из них не откликнулся на зов. Они были в бесчувственном состоянии. Осунувшиеся лица их были почти зелены, глазные впадины глубоки. Невыразимые страдания должны были пережить они за эти пять дней. Тогда люди вынесли их на берег и начали приводить в чувство.

Первым пришел в сознание мальчик. Он протяжно застонал и открыл мутные глаза.

— Жив, жив! — закричали обрадованные крестьяне.

Вслед за мальчиком открыла глаза и девочка. Дьячиху не скоро отходили и долго возились с ней, прежде чем она открыла глаза и попросила пить. Но с дьячком Никифором не было никакого сладу: он ни за что не хотел просыпаться. Он был очень тучен, страдал от голода сильнее других и не перенес страданий. Увы, он был мёртв.

Сердитый седой старик Онего доканал горемычного дьячка.