По родному Северу

I. ПОЖАР НА БАРКЕ

По пустынным улицам города, слабо освещённым мерцающими фонарями, медленно подвигалась вперёд небольшая фигурка мальчика. Потоки беспрерывного осеннего дождя обливали тусклые стёкла фонарей, хлестали мальчика в лицо, а он все шёл и шёл вперёд, без мысли, без цели, лишь бы идти и не стоять на одном месте. Его пронизывал холод, он весь промок и старался согреть руки, засунув их в рукава. На улицах не было ни души, люди попрятались в дома, ваньки мирно дремали под кузовами своих экипажей; лишь изредка прогрохочут вдалеке дрожки по булыжной мостовой, да порывы ветра и плеск дождя нарушат тишину и наполнят пустоту ночи. И долго бродила в этой ночной пустоте одинокая, печальная фигурка мальчика. Но бокам улиц высились чёрные силуэты громадных скучных домов, ворота были негостеприимно закрыты, и некуда было укрыться от потоков дождя, присесть для отдыха. И, подвигаясь медленно вперёд, мальчик приблизился к окраине города. Впереди показалась широкая река, откуда с такой силой ветер нёс дождевые потоки, а на берегу её выросли чудовищные силуэты громадных, неуклюжих чёрных барок.

Мальчику стало страшно.

Он давно промок и прозяб, ноги подгибались от усталости, а в довершение всего — зловещая река и угрюмые барки навеяли на него жуткость. И под шум и плеск дождевых капель, под завывание ветра на пустынном берегу раздалось едва слышное, заглушённое рыдание маленького скитальца.

Вскоре барки преобразились. Из низких, приземистых они превратились в высокие, словно дома. Вглядевшись в них, мальчик увидел, что это были барки, высоко нагруженные сеном. «Хорошо бы теперь зарыться в сено!» — подумалось ему. Тепло, сухо, ветер не продувает там. Вон, на одной барке сено наполовину разгружено. Но барки стоят на воде, прикрепленные к берегу канатами, и хода к ним нет. Вдруг до слуха мальчика донёсся глухой, продолжительный кашель. Мальчик остановился. Кашель раздавался в одной из барок, исходил изнутри её. Значит, там есть люди. Но где они, как попали туда? Мальчик стоял несколько минут в недоумении и вдруг увидел длинную, широкую доску, ведущую от берега к борту барки. Он решил идти туда. Будь что будет. Не пропадать же здесь, в этой пустыне. А может быть, добрые люди сжалятся и пустят переночевать. И он пошёл по мокрой доске.

— Кхэ-кхэ-кхэ!.. О Господи Иисусе! — послышалось из сена, когда мальчик ступил на барку. Впереди себя, в стене сена, он увидел рогожу, закрывавшую вход в недра сена; из-за этой рогожи и раздавался кашель. Мальчик не решился приподнять рогожу и дал знать о себе тоже кашлем.

— Кто там? — послышалось изнутри.

— Пустите, дяденька, переночевать!.. — сквозь слёзы проговорил мальчик.

— Переночевать! Кхэ-кхэ-кхэ!.. А у меня постоялый двор, что ли? Или гостиница? Кхэ-кхэ-кхэ! Ну, показывайся, кто там?

Тогда мальчик приподнял край рогожи.

Впереди зияло чёрное отверстие в сене, и ничего в нём не было видно. Но человек, бывший внутри, хорошо видел маленькую фигурку, стоявшую у входа, промокшую, дрожащую от холода, робкую и нерешительную, и очевидно, сразу понял в чем дело.

— Ну входи, входи! — говорил он добродушно ворчливым голосом. — Не бойся. Закрывай скорее дверь-то, простудишь мои хоромы. Да не бойся же, говорят тебе. У меня украсть нечего, от тебя тоже нечего взять, стало быть, мы квиты. Вишь, как намок, прости Господи! Ну, скидывай свою бобровую шубу да зарывайся в сено, живо!

Добродушный старческий голос ободрил мальчика. Он вошёл в сено, в котором не видно было ни зги, и начал одевать свое намокшее платье. Здесь было тепло, даже душно. Подняв руку вверх, он нащупал низкий потолок из сена; слева тоже, а впереди рука не достала сена, должно быть, это дыра длинная. Где-то в глубине её лежит какой-то человек, должно быть, старик, и говорит, а лица не видно. Но мальчику уже не страшно, он понимает, что в этой тёмной, непонятной дыре, в душистом сене, с ним ничего не сделается и что лучше быть здесь, нежели под проливным дождём. Он ползком приблизился к старику и начал зарываться в сено.

— О Господи Иисусе! Мокрый весь, и дрожит, что лист осенний. Хорошенько зарывайся! У меня, брат, подушек и перин не полагается; такая уж гостиница, извини. Вишь, зубами ляскает. Стойка-с, брат, а ты не куришь?

— Нет, дяденька.

— Чтоб ни-ни, сохрани Бог! И спичек жечь тут нельзя; потому — чик и готово. Сразу всё сгорит. Ну, а как звать- то тебя?

— Матюшкой.

— A-а! Хорошее имя. Люблю его. У меня внук был, тоже Матюшкой звали. А меня звать Фёдором. А днём посмотришь на меня, так испугаешься. Ты думаешь, я — молодой? Э-ге! Седьмой десяток к концу идёт. Вот какой я! И борода длинная-предлинная... белая вся. А на носу у меня большая бородавка сидит. Вот какой я!

— А ты кто такой, дедушко? — спросил Матюшка. — Тоже от непогоды забрался сюда?

— Я-то? Ну, нет. Я, брат, у себя дома. Это моя изба. Сторожу я сено, вот и полагается мне эта фатера. Да, видишь, так разнемогся я. Второй день не выхожу, надо бы присматривать за хозяйским добром, особливо ночью. Дрянь, брат, дело, кхэ-кхэ-кхэ!..

— Я, дедушко, сбегаю, посмотрю, — вдруг вызвался Матюшка и быстро вылез из сена.

— Ты-то? Куда тебе! Ничего ещё не знаешь. Спи уж. А завтра посмотрим. Откуда ты взялся, скажи ты мне? Чего по ночам да под дождём шатаешься? Ты из какого места?

— Я из Архангельской губернии.

— A-а! Суседи будем. Я — вологжанин. А как попал-то сюда?

— Привезли сюда и отдали в лавку, мальчиком прислуживать. А приказчик драться стал, — сквозь слезы рассказывал Матюшка, — каждый день дерёт и дерёт, куда ни попало бьёт: и по голове, и по рукам... Ни за что, ни про что. Говорит: спасибо скажи, что учат тебя делу. Терпел я, терпел и не вытерпел. Сил не стало, взял и убежал. А в городе заблудился и не знал, куда деться, куда выйти. Двое суток бродил.

— Господи Иисусе! — воскликнул старик. — И чего только делают родители, присылаючи ребёнка на этакую каторгу! Знаю я эту науку хорошо, сам проходил её. Немало народу она сгубила. Мыслимое ли дело — из деревни парня прямо в лавку посадить, да ещё к этакому зверю. Душегубы! Кхэ-кхэ-кхэ!.. Ну ладно, не сокрушайся. Завтра подумаем, авось и проживём как-нибудь. Да ты говоришь: голоден?

— Сегодня не ел, дедушко.

— Эх, бедняга. Ну, до утра потерпи. А там покушаем вместе. Эки дела на свете. Спи!

В сене стало тихо. Изредка лишь раздавался глухой кашель старика. Снаружи завывал ветер да плескалась волна о борта барки, которая тихо покачивалась. Согревшийся в тёплом сене, убаюкиваемый покачиванием барки, усталый Матюшка крепко уснул.

Он спал долго.

Наутро старик открыл занавес, и свежий воздух вместе с слабым светом проник внутрь комнаты в сене. При этом свете старик впервые увидел своего ночного гостя. Матюшка лежал, весь зарывшись в сене, только голова была наверху. Прядки волос прилипли ко лбу, на лице играл румянец, мальчик сладко спал. Старик залюбовался им.

— Господи Иисусе праведный, — шептал он. — Такой крохотный, красивый, а столько горя претерпел! Не пущу я его, вот и всё. Пусть поживёт. Помощник мне будет. Вместо сына ал и внука оставлю...

Матюшка поздно проснулся.

С изумлением рассматривал он своё новое жилище. В одном углу стоял простой сундук, на нем жестяной чайник, чашка, ложка, в другом валялись лохмотья, служившие постелью для старика, а сам он сидел, прислонившись к сену, и с любовью смотрел на Матюшку. Впервые мальчик рассмотрел старика: у него был крупный нос, с одного бока которого сидела добродушнейшая бородавка, над глазами нависли длинные брови, а белая, жидкая борода закрывала всю грудь. Сначала Матюшке стало страшно, но потом он развеселился.

— Вот видишь, какой я страшный, — улыбаясь, сказал старик. — Да ты не бойся. Пока ты спал, я тут думу надумал. Ты куда думаешь деваться?

— Не знаю, дедушко. Домой бы надо.

— А как до дому дойдешь, дурашка ты?

— Не знаю.

— То-то. И я не знаю. Об этом надо не кое-как подумать, да я уж подумал. Есть тут у меня кум один, барку свою держит; вот как весной он поедет в путь, так и возьмёт тебя. До Бела-озера довезёт, а там, брат, сам смекнёшь, как дальше-то. До весны, стало быть, надо подождать, а пока она придёт, проживёшь зиму у меня. Ладно что ль, удумал я? Кхэ-кхэ-кхэ!..

— Ладно, ладно, дедушко, спасибо! — воскликнул обрадованный Матюшка.

— А жить ты у меня будешь тоже не без дела. Видишь, я занемог. Вот ты и помогай мне. За кипятком сбегаешь в чайную или там за харчами. Опять же, ночью надо пробежаться, сено осмотреть, в колотушку постукать... Харчей на двоих хватит: ешь вволю, хозяева не жалеют. А время будет, укладывай дрова. Тут рядом их продают. Заплатят тебе за работу, вот на дорогу и соберёшь. Ладно, что ль?

Матюшка был бесконечно счастлив. У него будет тёплый угол и пища, не придётся ему в осенний и зимний холод мыкаться по улицам, нищенствовать... Чего же больше? Да и жизнь интересная. И он сделался помощником старого Фёдора.

Прежде всего он осмотрел сенные барки, которые должен был сторожить. Они пришли издалека: одни — с Поволжья, другие — из Лифляндии, третьи — из Финляндии. Днём они показались ему иными. Длинным рядом, уходящим вдаль, стояли они на реке, вблизи берега, прикреплённые канатами. Каждая барка была сама по себе невысока, но нагружена сеном была очень высоко. Чтобы сено не разваливалось, оно с боков было окружено плетёнкой из хвороста: ото дна барки шли вверх высокие жерди, переплетённые прутьями.

«И куда столько сена запасено! — подумал Матюшка. — Нашей деревне хватило бы на век».

Ему и на мысль не пришло, что сена здесь запасено на всю зиму для столицы, а разве для неё нужно столько сена, сколько для деревни? Там есть коровы, лошади, а здесь ничего не видно, никакого скота. И вот он, маленький бродяжка, сделался сторожем всего этого добра, всего столичного сена. А много ль труда сторожить его? Пустяки. Но, так или иначе, весь корм для скота столицы был в руках маленького Матюшки.

Кроме обязанностей сторожа, Матюшке было много и другого дела. Каждый день утром и вечером он бегал в чайную заваривать чай, доставал провизию, ел, пил и спал вместе с Фёдором, а в свободное время укладывал дрова на возы, за что ему, хотя и немного, платили, а ночью старик часто будил его и посылал осмотреть сено и постучать в колотушку. Работа была нетрудная и интересная, а старик так хорошо относился к нему, что Матюшка привязался к нему всей своей детской душой.

А между тем старику становилось всё хуже и хуже. Изредка лишь выходил он на свежий воздух, всё время проводил в норе, хрипло дышал и тяжело кашлял. Незаметно прошла осень, наступили холода, а старик не поправлялся. Однажды он сказал Матюшке:

— Сынок, плохо мне стало. Пройди ты к куму Кузьме, на его барку. Стоит она на том берегу, по счёту сороковая. Надпись на ней есть: барка, мол, Кузьмы Герасимова. Скажи ты ему, что дед Фёдор плох больно стал, хочет видеть его. Пусть придет.

Матюшка без труда нашел указанную барку и исполнил поручение. На другой день барочник Кузьма пришёл. Это был здоровый мужик с окладистой чёрной бородой. Он долго разговаривал со стариком, и в заключение старик сказал:

— Вот что, кум. Видишь, вон мальчик. Взял я его с улицы, бродил он сиротой. Помог он мне, как родной сын; и славный мальчуган, старательный. Надо отправить его на родину. Так, ежели со мной случится что недоброе, довези ты его до Архангельской губернии. Он тебе помогай нелишней будет на барке.

— Ну что ж, чего не довезти, — подумав, сказал Кузьма. — Ничего не стоящее дело. Ладно, уж довезу. А если поможет мне в чём, так и сыт будет, и заработает кое- что.

— Вот видишь, сынок, — говорил старик после ухода кума, — дело сделано: весной сядешь на барку, кум тебя и довезёт. А ты старайся для него. Ох, жалко мне, жалко! Один останусь опять. Но надо тебе на родину, надо, ничего не поделаешь.

Как ни хорошо было Матюшке у старика, однако его тянуло на родину. Часто вспоминалась ему мать, которая с плачем провожала его в далёкий путь, и отец жалел его, только из-за денег и отпустил. Живы ль, здоровы они? И рвалось сердце Матюшки домой. А дни текли медленно, как один, так другой, и до весны было ещё далеко.

Казалось, ничто не нарушит заведённой однообразной жизни. Но случилось неожиданное событие, которое совершенно перевернуло жизнь Матюшки. Случилось оно в одну тёмную ночь, когда старик и Матюшка крепко спали на сене под свист вьюги, нёсшей целые вихри сухого холодного снега. В полночь Матюшка проснулся, чтобы осмотреть барки, всё ли в порядке, но едва он открыл глаза, как увидел сквозь рогожу, заслонявшую вход, ярко-красный свет. Он бросился к выходу и в ужасе увидел, что все барки с сеном объяты ярким жгучим пламенем. Казалось, весь мир наполнился ярко- красным светом, словно вся земля и река загорелись и горят адским огнем. Матюшка в ужасе бросился к старику.

— Дедушко! — крикнул он, толкая старика. — Пожар, пожар!.. Горим!..

Старик проснулся и в изумлении широко раскрыл глаза. Он с трудом приподнялся и тотчас же грохнулся на сено. От ужаса он сразу обессилел.

— Горим!.. Горим!.. Сено наше горит!.. Батюшки, Иисусе праведный!..

Матюшка метался взад и вперёд и не знал, что делать. Громадное пламя быстро приближалось к их барке. Становилось дымно и жарко. Как во сне увидел Матюшка обоз проехавших пожарных, услышал звонки, крики; в струящемся воздухе двигались затянутые дымом фигуры пожарных, отовсюду бежали люди... А огонь всё ближе и ближе. Матюшка бросился в свою нору.

— Дедушко, выходи! — крикнул он отчаянным голосом. — Огонь, огонь!.. Сгорим!.. Вставай!.. Скорее, скорее!..

— Огонь!.. О Господи Иисусе!..

Старик напрасно силился подняться и выползти из норы. Руки и ноги отказывались служить. Он уже несколько дней не подымался со своей постели, теперь же силы совсем покинули его. Матюшка схватил его сзади под мышки и старался помочь ему приподняться, но тщетно. А между тем огонь все ярче и ярче освещает нору, она наполняется едким, удушливым дымом. Что делать? Неужели сгореть? Скоро нельзя будет вылезть: огонь захватит барку, и тогда бросайся в воду.

Напрягая все силы, Матюшка схватил старика за ноги и потащил его к выходу. Старик глухо стонал и не делал никаких усилий, чтобы помочь мальчику. А между тем жар постепенно усиливался, и из конца норы вдруг повалил густой дым. Матюшка бросился наружу и увидел, что их барка загорается.

— Кар-раул!.. Спасите!.. — громко крикнул он. — Но никто не услышал. В этом море огня, в треске и шипении, в дыму маленькая фигурка не была ни слышна, ни видна. Тогда Матюшка снова бросился в нору, схватил снова ноги старика и потащил его к выходу. Хоть бы на доску вытащить, а там и берег недалек. Ужасная опасность удвоила его силы, и вскоре беспомощный, почти безжизненный старик был вытащен на перекладину.

— Эй, вы!.. Лешие! — вдруг раздался голос рядом. — Тут вы аль где?.. Тут?.. Да ведь сгорите, черти!.. Живее!..

То был кум Кузьма. На барках увидали пожар, забили тревогу, и все проснулись. Кузьма бросился в лодку и поехал спасать больного кума, думая, что старый Фёдор спит и сгорит живьем. Он причалил лодку к доске и начал помогать Матюшке.

— Держи лодку, ну... вот так. Да крепче!.. Кум, держись за меня... Слышишь!

Старик молчал. Море огня подвигалось и нестерпимо палило. Тогда Кузьма схватил старика в охапку и вместе с ним впрыгнул в лодку. Она едва не опрокинулась. Он быстро положил старика на дно, сам схватил вёсла, сильно оттолкнулся от перекладины, взмахнул вёслами и въехал в реку.

Старик неподвижно лежал на дне лодки и тяжело стонал. Матюшка весь дрожал, несмотря на то что даже на реке было тепло от пылавшего невдалеке сена. Он сидел на корме и широко раскрытыми глазами смотрел на грандиозный пожар. Там, где рядами стояли, точно громадные дома, их барки с сеном, кипело море огня. Огненные вихри кружились, сталкивались, сливались в одну общую массу, а она волнами хлестала налево и направо и посылала к небу миллионы сверкающих искр. Было что-то ужасное в этом огненном хаосе. Треск, шум, рёв и смятение наполняли воздух. В реке, ещё не успевшей замёрзнуть, отразился весь пожар. Пустые барки, стоявшие на другом берегу, всегда чёрные, угрюмые, окрасились в красный цвет. Видны силуэты людей, в испуге вьются голуби, кричат проснувшиеся вороны... Огненные брызги летят высоко вверх и падают дождём на студёную воду и, когда коснутся её, с шипением погасают. Весь мир залит красным светом, и всё кажется необычайным и враждебным.

— Смотри, паренёк, смотри!.. — говорил Кузьма. — Другой раз такой беды не увидишь. Я сам впервые вижу. Вот беда-то, вот горе!..

— Ас чего это оне загорелись, дяденька? — спросил Матюшка.

— С чего? А кто их знает? Может, какой озорник нарочно подшутил, может, кто цыгарку близко бросил, а её ветром донесло до сена да раздуло, а может, пароход близко проходил, выбросил искру из трубы... Как знать? А ты, поди, намаялся со стариком?

— Намаялся, дяденька. Три дня он не вставал, подняться не мог. Уж я тащил, тащил его, думал — оба сгорим.

— Ну, молодец ты. Ужо потолкуем обо всём.

Лодка пристала к барке.

С большим трудом втащили больного старика наверх и внесли в харчеву, то есть маленькую избушку, стоявшую на палубе барки, и уложили его в постель. А Матюшка ещё долго сидел снаружи и смотрел на пожар. Он видел, как одна за другой загорались барки, видел, как сгорела их барка. Там, в норе, остался сундук старика, овчинная шуба, чайная посуда... Все сгорело. Барки на одном конце уже сгорели, там было пусто. Доходя до воды, огонь прекращался. А на другом конце люди спешно рубили канаты, прикреплявшие барки к берегу, и отводили уцелевшие из них далеко в реку. Но таких барок удалось спасти очень немного. Все остальные погибли.

Пожар длился всю ночь. Постепенно огонь начал гаснуть. Последний стог сена загорелся ярким факелом, погорел, посветил и начал погасать. Начали исчезать диковинные краски на реке и кровавые блики на зданиях; тёмная ночь вступала в свои права и вскоре закутала мир своей чёрной пеленой. Барки на этом берегу снова превратились в угрюмых чёрных чудовищ, река сделалась чёрной, неприветливой, и только едкий запах гари, да тлеющие слабыми огоньками вдали остовы сенных барок, да неумолкшие в воздухе шум и крики говорили о том, что здесь только что произошло необыкновенное событие: пожар сенных барок на воде.

Матюшке постлали на полати харчевы кафтан, и он завалился спать. Тревожна была эта ночь; и не менее тревожные думы ползли в голову Матюшки. Лёжа на полати, он долго не спал, ворочался с боку на бок, и всё время думал:

— Что-то будет? Куда я денусь? Что теперь со мной станется?..

А меж этих дум вспыхивали яркие картины грандиозного пожара.

II. ЗИМОВКА НА БАРКАХ

Старый Фёдор долго не поправлялся. События последней ночи сильно повлияли на него и ухудшили его здоровье. Он лежал и бредил пожаром, а когда приходил в сознание, то всегда прочил поберечь Матюшку.

— Сбереги ты мне, кум, мальчишку... Довези, слышь, его до родины. Славный паренёк, привязчивый, работящий... Собьётся он здесь с пути истинного.

— Успокойся, кум, — говорил Кузьма. — Мальчишка мне самому нужен. А весной не токмо, что его, и тебя свезу на Двину, вот увидишь.

— А меня пошто?

— Да что тебе на старости лет валандаться тут? Свезу тебя к родне, будешь там полегоньку, по-стариковски работать, смолу курить... Э, выздоравливай скорее, кум.

— Ладно ты удумал, ладно. Да не поправиться мне, нет. Чую, плохо будет.

Тем не менее, спустя несколько дней, старик начал поправляться, а вскоре и на ноги встал. Крепок был человек.

Наступили морозы. Река стала, скованная льдом, барки крепко-накрепко примёрзли ко льду и уже не качались, как прежде. Среди белых снегов они казались ещё чернее. Издали казалось, что барки стоят пустые, брошенные на произвол судьбы; на самом деле они были заселены. Барочники сидели в своих тёплых харчевах и выходили лишь изредка. Барка Кузьмы была одна из лучших; харчева его была больше других. Внутри неё была небольшая комната: сразу у входа стояла крохотная плита для варки кушанья и для нагревания, от плиты к передней стене шли широкие нары-полки, верхняя и нижняя. На каждой такой полке свободно мог спать человек. Такие же нары шли вдоль противоположной стены, а впереди, у крошечного оконца, стояли столик и табуреты. Здесь было хотя и тесно, но чисто и уютно. Правда, когда плита накалялась, в комнатке было страшно душно, а к утру комната выстуживалась так, что изо рта валил пар, но жить здесь можно было великолепно.

В избушке жило четыре человека: сам барочник Кузьма с женой Аксиньей, старик Фёдор и Матюшка. Всем было место. Кроме того, здесь жило ещё семейство: это была кошка с четырьмя котятами. Она жила под нарами, в корзине, и по целым дням не отходила от своих детей: кормила и лизала их и спала с ними, свернувшись в один общий пушистый белый кружок.

«Это барочная кошка, — говорил Кузьма, — и ни за что никому не отдам я её. В одну зиму это было дело, слышу — мяучит за дверью кошка, и таково жалобно, просто спать нельзя стало. Встал, вышел, смотрю: беленький котёночек в дверь просится. А мороз такой трещал, что и волку не по силам, не токмо котёнку. Дрожит, пищит. Жалко стало. Впустил. Думаю, назавтра снесу на берег, к домам: авось найдёт хозяев. Накормили мы его, а он сразу прыг на верхнюю полать, в самый тёплый угол, свернулся и уснул как убитый. Как у себя дома. Наутро я проснулся от шума, будто что-то неладное у нас в избе делается. Открыл глаза, смотрю, а котёнок-то наш — ха-ха-ха! Прыгает, валяется, играет... То спрячется да сразу как выпрыгнет, а спину горбом изогнёт, то на задние лапы станет, а передними бахрому скатёрки достаёт... Нашёл где-то пробку и давай ее катать. И таково- то он чудил с этой пробкой, что смех меня разобрал. Разбудил я жену, — смотри, говорю; жена тоже смеётся. И так-то нам весело стало, словно ребёночек какой завёлся у нас. И не понё я его на берег, как хотел, а оставил при себе. Да и он не пошёл от нас. Выйдет на берег, побегает и опять в харчеву просится. Так и зажил у нас. С тех пор прошло четыре года, а кошка с барки ни шагу. И чего-чего только не видала эта кошка за эти годы! Иной человек за всю жизнь не увидит того. Видала она и град-столицу, и Ладогу широкую, и Волхов, и Свирь. Видала Онежское озеро, Мариинские каналы и шлюзы, ездила по Шексне, по Волге-матушке, видела и Рыбинск, и Нижний. В Тихвине была, в Вологде... и поДвине вплоть до Архангельска ездила. Это, брат, кошка учёная. Барка плывёт, а она сидит себе на крыше харчевы да посматривает, как мелькают берега, горы, леса и долы. Да, это кошка знаменитая».

— И ни разу не уходила от вас? — спросил Матюшка.

— Ни разу. Всегда при нас. А только однажды согрешил я против неё, прости Господи. Однажды уехала Аксинья надолго в деревню, я один оставался на барке. Известно — зима, делать нечего. Сижу, скучаю, думаю: скоро ли вернётся Аксинья, а тут, как на грех, вышла мне езда: надо уехать дня на три по торговому делу. Вышел я с приятелем из харчевы, запер её, попросил соседа-барочника присмотреть за баркой, сели мы на машину и как ни в чем не бывало поехали. Далеко я закатился тогда. И вот ведь, поди ж ты! О кошке-то вспомнил только на третий день. И как вспомнил, стало мне так больно, словно своего ребёнка забыл. Хожу как сумасшедший, не знаю, что почать. Ехать нельзя, думал-думал, решил дать телеграмму своему приятелю, одному приказчику. Не пожалел денег на телеграмму, верно слово. Пишу ему: «На барке Машка заперта три дня, околеет голодом». Немного успокоился. А на другой день получил ответную телеграмму: «Машка жива, буду кормить». Тогда успокоился я совсем. Приезжаю через неделю, Машка и впрямь жива. Соскучилась, бедняга, трётся у ног, мяукает, вертится. Взял я её на руки, и скажи ты на милость! Никогда этого не бывало: поцеловал её в морду. Потом пошёл к своему знакомому приказчику. Тот, как увидел меня, так и накинулся: «Ты что ж, — кричит, — дурачить меня вздумал!» — «А что?» — спрашиваю. «Да ты про какую Машку телеграмму дал, а?» — «Про свою», — отвечаю. «Ах ты обманщик, ах ты мошенник!» — «Да чего ты ругаешься, скажи на милость, не понять мне?» — говорю. Опять он: «Про какую ты Машку писал?» И опять я: «Про свою». — «Да кто она такая?» — спрашивает. «Известно, кошка», — ответствую. «Так бы ты и написал, мошенник ты! А то Машка. Ведь это — человеческое имя. Я получил телеграмму — испугался: три дня, думаю, девочка сидит голодная, думаю — не умерла ли. Побежал, захватил городового, собрал народ; открыли окно, а там голодная кошка мяучит, еле живая. А!.. Просмеяли они меня все, потому — понятное дело, что Машка — это кошка, а не девочка. Ну, не разбойник ли ты, а?» Я говорю: «И в мыслях не было тебя обманывать, потому — кошка мне больно дорога, а что Машкой её зовут, так это мне и невдомёк было, что ты не сдогадаешься». — «Уж ладно! — говорит, — я сам понял, что кошка дорога тебе, потому и дал тебе телеграмму, а потом и сам, брат, смеялся над своей дуростью. Вот так девочка Машка! Ну пойдем, — говорит, — обедать, что ль!» Так вот, какая она, эта Машка, в моей жизни! — закончил свой рассказ словоохотливый Кузьма.

Всем стало весело. Хорошо было иметь дело с таким интересным рассказчиком в длинные зимние вечера. Матюшка сразу полюбил Машку, ему сразу захотелось подлезть под нижнюю полать, посмотреть на неё, погладить, но он не решался. Люди вообще часто стыдятся своих хороших чувств. Но на следующий день он не оставлял Машку в покое и как только был свободен, тотчас же подходил поласкать её, а ласки она очень любила. И в этих ласках Матюшка скрасил свое одиночество, потому что почувствовал, что он кого-то любит, и кто-то понимает и тоже любит его.

Но свободного времени у Матюшки было не так много. Кузьма любил рассказывать о всякой всячине на досуге, а в остальное время был хорошим хозяином. В первые же дни он сказал Матюшке:

— Вот что, паренёк. Живи ты у меня хоть всю зиму, а дело я тебе всё-таки дам. Работать, брат, надо. Ты стерёг сено, да?

— Стерёг, — ответил Матюшка.

— И не устерёг. Сгорело оно. Ну, да не твоя вина в том. А теперь ты будешь сторожить барку.

— Буду, дяденька, — с радостью ответил Матюшка.

— Будешь несколько раз в ночь звонить в било, чтобы воров пугать... Будешь воду носить из проруби да прорубь прорубать, чтобы не замёрзла... На берег будешь ходить за покупками?

— Буду, дяденька.

— Будешь сгребать снег с барки.

— Хорошо, дяденька.

— И за это тебе от меня награждение будет, а весной повезу на родину, понимаешь?

Матюшка с удовольствием исполнял возложенные на него работы. Ранним утром бежал он расчищать прорубь, ставил самовар, разводил плиту. Днем он сгребал снег деревянной лопатой с крыши барки, бегал на берег за покупками. Аксинья стряпала, Кузьма ходил по делам в город, старик Фёдор медленно поправлялся, Машка возилась со своими котятами. Когда спускалась ночь, Матюшка шел к билу пугать воров. Это была большая плоская чугунная доска, подвешенная к греби, то есть к ручке руля. Взяв в руки громадный гвоздь, Матюшка с силой ударял им по доске. Раздавался резкий, металлический, частый звон и далеко разносился по реке. Потом, после сытного горячего ужина Матюшка заваливался спать на одну из полатей и спал безмятежным сном. Несколько раз в ночь он просыпался и, наскоро одевшись, бежал к билу. И среди звёздной зимней ночи, в глубокой тишине, снова раздавался и далеко разносился глубокий, частый звон била.

Дни проходили за днями. Матюшкой все были довольны, а он работал и терпеливо ждал весны. О предстоявшей поездке Кузьма рассказывал по вечерам интереснейшие вещи, Матюшка жадно слушал и учился.

— Как же мы на барке проедем туда, дяденька? — спрашивал он Кузьму. — Разве Двина с этой рекой сливаются?

— Ничуть не бывало, — отвечал Кузьма. — Проедем по Неве вёрст пятьдесят, тут ей и конец, а до Двины от этого места вёрст, поди, больше тысячи будет.

— Так как же на барке-то посуху?

— Посуху? Ты думаешь: запряжём лошадей в барку и поедем в ней, как в карете? Вот ты и ошибся. А знаешь ты, что отсюда на этой барке куда хочешь, туда и въедешь. Во все моря попасть, весь мир объехать можно.

Матюшка ничего не понимал.

— Вот я расскажу тебе, как мы попадём на Двину. Поедем мы отсюда по Неве, вверх против воды потащит нас пароходишко; в конце Невы начинается Ладожский канал, там нашу барку потащат берегом лошади, понимаешь? Лошади идут берегом и тянут на канате барку, так и плывем. Из канала пойдем мы в реку Свирь, а из неё прямо в Онежское озеро. Тут, у села Вознесенья, начинается другой канал — Онежский, по нём мы въедем в реку Вытегру, а оттуда по Шексне в Белоозеро, знаешь, где много снетку ловится. Оттуда дальше по Шексне мы не поедем, иначе попадём на Волгу, а возьмём правее и каналами проедем в озеро Кубенское, из этого озера начинается река Сухона. А как попали мы на Сухону, значит мы уже в Северной Двине, потому что Двина составляется из двух рек: Сухоны и Юга; потом уже, когда эти две реки сольются вместе, они текут под именем Двины. Понял?

Матюшка, конечно, не всё понял, но и то, что успел запомнить, казалось ему очень заманчивым и интересным.

— По Двине ты доплывёшь до Белого моря, а оттуда поезжай на все четыре стороны, — продолжал Кузьма. — Если отсюда ехать по Неве направо, въедешь в Балтийское море, из него тоже попадёшь во все заморские страны. Хочешь ты на Каспий пробраться — поезжай на Волгу по Шексне, как я говорил; можешь проехать туда и другим путем: из Ладоги по Волхову до озера Ильмень, из него в реку Мету, из нее в Тверцу, а Тверца впадает в Волгу у самой Твери. И ещё есть путь туда. Поезжай ты с товаром в Тихвин, это значит — из Ладожского канала по реке Сяси да по Тихвинке и доедешь до Тихвина, а оттуда, если тебе надо ехать за товаром на Волгу, поезжай ты дальше по каналу в реку Чагодощу, она впадает в Мо- логу, а Молога опять-таки в Волгу влилась. Видишь ты, братец мой, все пути открыты. Поезжай на этой барке куда хочешь, всюду доедешь водой.

Матюшка удивился тому, как много знал Кузьма и как много ездил. Самому ему очень захотелось поездить так, и он начал мечтать о летней поездке. Реки, озёра, каналы, лошадиная тяга, пароходы, города и сёла — всё это ему мерещилось даже во сне. Долгая зима показалась ему тягостной, он всё чаще и чаще мечтал: скорее бы пришла весна, раскрыла бы реку от льда и унесла их барку. Но дела своего он не упускал, и за работой незаметно проходили день за днём. По-прежнему расчищал он прорубь, работал по хозяйству, а по ночам бил в било.

Однажды Матюшка заметил на свежем снегу чьи-то чужие следы. Они шли от берега и кончались тут же, у барки, у её носа, из которого шёл толстый канат, которым барка была прикреплена ко дну. Хода здесь никакого не было, потому что ход с барки Кузьмы вёл на соседнюю барку по перекладине; с этой барки на другую, третью, и, только пройдя пять барок, можно было выйти на берег. «Кому бы здесь ходить? Может быть, кто поджечь барку хочет?» — подумал Матюшка. Он недоумевал и начал с тех пор внимательно сторожить. И вот однажды поздно вечером, прежде чем ударить в свое било, Матюшка обходил свою барку и вдруг увидел на белом снегу какую-то черную фигуру, приближающуюся к барке. Матюшка присел и тихо пополз к корме. Приподняв голову, он увидел, что к барке подходит какой-то мальчик. Он шел крадучись, стараясь быть незамеченным, и когда приблизился к канату, то быстро схватился за него и как кошка начал взбираться вверх. Канат этот был прикреплен другим концом внутри барки к одной из перекладин и шел через небольшое окошко к носу барки. Достигнув окна, мальчик схватился за канат руками и начал подтягиваться вверх.

— Ты куда? — грозно спросил Матюшка.

Мальчик оторопел и хотел было броситься вниз, но, взглянув вверх, он увидел такого же мальчика, как и он, и, по-видимому, перестал трусить.

— Я ничего... Мне ничего не надо, — говорил он дрожащим голосом. — Мне только переночевать... Пусти, брат!..

— У тебя нет другого места для ночлега, что ль?

— Нет. Совсем нет. Холодно. Никого у меня нет. И есть охота. Пусти.

— Это ты всё ходил сюда, что ль?

— Я...

Но в эту минуту затёкшие руки мальчика не выдержали, он оборвался и упал на снег.

— Ушибся, что ль? — осведомился Матюшка.

— Нет. А только пусти, брат, Христа ради.

— Да как я тебя пущу? Хозяин-то что скажет?

— Ты ему не говори, он и знать не будет.

— А вдруг ты там напроказишь или подожжёшь?

— Нет. Ей Богу, нет. Мне только переночевать.

Матюшка, лёжа на палубе и глядя вниз, задумался. Стоял трескучий мороз, мальчик дрожал от холода и прятал руки в рукава. Вспомнил Матюшка себя в холодную ночь, когда его приютил больной старик в своей норе, и жалко ему стало пришедшего. Но что делать?

— А ты кто такой? — спросил он.

— Я?.. Нищий я... Попрошайка.

— А зовут тебя как?

— Ванькой меня зовут. Пусти.

— Так ты не напроказишь?

— Нет. Вот тебе крест, нет.

— Ну, ладно! — подумав, согласился Матюшка. — Полезай. Да смотри, чтоб у меня было смирно, не то я тебя... в бараний рог согну! — вспомнил он угрозу, слышанную от взрослых.

Мальчик быстро схватился за канат и поднялся к окошку. На мгновение он задержался.

— Спасибо тебе, не бойся. Худого ничего не будет... А нет ли у тебя хлебца кусочка? Есть охота. Просил-просил, ничего не подали, черти.

— Ладно. Вот позвоню, тогда принесу. В окно брошу. Ну, полезай скорее, что ль!

Мальчик быстро скрылся в чреве громадной барки.

Матюшка начал усердно бить в било, а потом с неспокойной душой вошел в харчеву.

— Уж больно ты стараешься, — сказал Кузьма. — Смотри, брат, не простудись.

— Нет. Вот, обогреюсь малость да пойду снег подгрести. Больно много навалилось.

— Можно и завтра.

— Завтра тяжелей будет, лучше сегодня, — сказал Матюшка и, взяв с полки ломоть хлеба, начал его жевать. Незаметно он положил ломоть в карман и вскоре вышел наружу. Он подбежал к носу барки, нагнулся под окном и тихо, но внятно сказал:

— Лови!

— Кидай! — послышалось из чрева барки.

Ломоть хлеба исчез в окне.

— Смотри мне, чтоб смирно было! — ещё раз погрозил Матюшка и пошел сметать снег.

— Матюшка! Иди же ты ужинать! — крикнула Аксинья, открыв дверь.

Матюшка бросил метлу, вошел в харчеву и начал раздеваться.

— Неохота мне ужинать-то, хозяюшка, — сказал он. — Хлебца поел да устал малость. Лучше утром поем.

— Ну, как хочешь. Твоя доля не пропадёт. Завтра поешь, — ответила хозяйка.

Матюшка влез на полати и хотел уснуть. Но ему не спалось. Мысль, что там внизу, под ними есть чужой человек, не давала ему покоя. Что он там делает? Спит или сидит? Холодно там. Не напроказить ли хочет? Эти вопросы мучили его, всё время он ворочался с боку на бок. В эту ночь он чаще, чем когда-нибудь, выбегал наружу и осматривал кругом барку. Ничего. Тихо, мирно, и огня нет. Стало быть, пожара не будет. Потом, отзвонив на биле, он возвращался в харчеву на свою полать.

Ранним утром, когда все ещё спали, Матюшка взял топор и вышел чистить прорубь. Но он пошел не к проруби, а к канату. Схватившись за него руками, он начал взбираться вверх, но это ему никак не удавалось. Он не мог удержаться наверху каната, как тот ночной попрошайка, и постоянно подворачивался под канат.

— Ловок! — подумал Матюшка. — Доброму человеку тут ни за что не влезть. Ладно ж, попробуем еще.

Он мог бы достигнуть окошка, спустившись с носа барки, но ему захотелось по верёвке, и после нескольких усилий он подтянулся до самого окна, с большим трудом перевернулся на канате, сев на него верхом, ухватился за окно и впрыгнул в барку.

Внутри барки было полутемно и жутко. Из противоположного окошка едва брезжил утренний свет. Тихо ступая через перекладины, Матюшка подвигался вперед и высматривал, где спит его ночной гость. Казалось, никого не было. В самом далёком углу Матюшка заметил сваленные в кучу пустые мешки и рогожные кули. «Должно быть, здесь», — подумал он. Но и тут, казалось, никого не было. И если б не рваный сапог, торчавший из-под рогожи, Матюшка и не догадался бы, что в этой куче спит человек. «А почему бы и не спать? — смекнул Матюшка, — ведь спал же я в сене». И он начал потихоньку разрывать мешки. Вскоре он открыл своего гостя.

— Вставай! — говорил он. — Пора. Скоро проснутся все, увидят... Вставай!

Ванька в испуге открыл глаза и вскочил. Но тихий участливый голос Матюшки успокоил его.

— Тебе что, холодно было спать, а?

— Нет, тепло. Даже пот прошиб.

В то же время, вынырнув из своей берлоги на свежий воздух, он начал дрожать. Матюшка с жалостью смотрел на него.

Ванька был весь в рубищах, лёгкое пальтишко едва прикрывало его тело, рваная шапчонка, рваные сапоги... «Вот нищета-то!» — подумал Матюшка. Он вынул из-за пазухи принесенный ломоть ситного, кусок холодного отварного мяса и одну луковицу и протянул всё это Ваньке.

— На, бери! — сказал он. — Да скорей уходи. В дороге съешь. Иди, брат, скорей.

— Спасибо! — сказал Ванька и направился к выходу.

— Придёшь, что ль, опять?

— Приду. Впустишь?

— Ладно. Только незаметно.

После этого Матюшка как ни в чем не бывало пошёл расчищать прорубь, разогревать самовар и сметать с палубы снег.

Никто не узнал ночной тайны Матюшки.

Сам он несколько дней подряд был неспокоен и озабочен. А вдруг откроется? Что тогда будет? Все рассердятся. Но понемногу он привык к своей тайне и перестал бояться. И разве что-нибудь дурное делал он? Ведь принял же его к себе старый Фёдор, отчего бы и ему не принять такого же сироту? «Меня дед кормил, и я кормлю Ваньку своим завтраком, — думал Матюшка. — Нет, не худое это дело. Пусть до весны доживёт, а там мы уедем. Тепло ему будет и в парке».

На этом он и успокоился.

Стояли лютые крещенские морозы, и Матюшка рад был за своего нового знакомца. Тепло ему там, и сыт хоть малость. И часто, когда Ванька приходил на ночлег, Матюшка уже поджидал его и передавал ему какую-нибудь закуску. Они перекидывались несколькими словами и расставались. Матюшка ближе узнал Ваньку и убедился, что это был хороший, смышлёный мальчик. И тем больше жалел его. Он полюбил его как брата.

Глубокие зимние ночи скрывали сокровенную тайну Матюшки и, казалось, никто не узнает её. По крайней мере, так думалось ему. Но он ошибся. Его тайна обнаружилась. Однажды старый Фёдор, обеспокоенный долгим отсутствием Матюшки, выглянул на палубу и не заметил своего приёмыша. Снег был сметён. Куда же девался Матюшка? Старик постоял несколько минут, высматривая мальчика, и вдруг услышал голос на корме. Взглянув туда, он увидел Матюшку, лежащего на палубе, он с кем- то, очевидно, снизу разговаривал. Старик заподозрил что-то неладное. Простоял он ещё несколько минут и, лишь когда Матюшка начал подниматься, быстро юркнул в харчеву. Ничего не подозревая, Матюшка вернулся домой.

— Что так долго, детка, сидел на холоду? — спросил старик.

— Снегу уйму навалило... И ночь хороша... На звёзды смотрел... —ответил Матюшка.

Старик промолчал. Но подозрения его усилились, и он решил проследить своего приёмыша. Он ничего не говорил и лишь смотрел. И вот чрез несколько дней он опять увидел Матюшку лежащим на корме и с кем-то разговаривающим. Старик услышал даже слова: «На, лови!» Тяжёлое чувство одолело стариком. «Неужели мальчишка избалован? — думал он. — Неужели что-нибудь недоброе затеял? Ой, недоброе, недоброе». И старик решил его допросить.

На другой день, когда Кузьма с женой ушли на берег, Фёдор строго спросил мальчика:

— Матвей! Ты что это такое надумал?

— Я?.. Я... Ничего, дедушко, — проговорил оторопевший Матюшка.

— Врёшь. Ты что-то надумал. Проказничать, а?

Матюшка молчал. Он понял, что дед знает его тайну.

— Говори, что ты делаешь? А-а-а!.. Так за хлеб-соль да за ласку платят, а?.. Говори, свинёнок!

Матюшка ни разу не видал старика таким сердитым. Он расплакался навзрыд и бросился старику на шею.

— Я ничего, ничего дурного, дедушко, милый... родненький... Я только сироту приютил... Он на морозе околел бы, он нищий...

— Кто такой он, говори!.. Ну!

И Матюшка подробно рассказал всю историю с Ванькой.

Чистосердечный рассказ его растрогал старика.

— Ну, ладно, что не так уж худо, как я думал, — сказал Фёдор. — А вот видишь, детка, как нехорошо скрывать, хоть и доброе оно дело. Ты думаешь: я тебя приютил и накормил, так и ты можешь! Нет, детка. Там я сам себе был хозяин, а ты себе не хозяин. Над тобой есть другой, чужим добром не распоряжайся. Ну, что я теперь скажу Кузьме?

— Дедушко, родненький, поговори хозяину-то, чтоб он простил. И чтоб не выгонял он Ваньку до весны. Он дурного ничего не делает. Поговори, родненький!..

— Ну ладно, Кузьма — человек понимающий, добрый. Да, смотри, чтоб впредь ничего не скрывать!

Когда Матюшку услали к вечеру на берег, старик остался с хозяевами и рассказал им всю тайну Матюшки. Кузьма не знал, что и делать — сердиться или веселиться, — и все равно приговаривал: «Ах, мальчишка! Ах, скверный мальчишка!»

— Да ты, кум, не сердись на него, ведь он не по разуму, а по детской душе. Простить его надо.

— Конечно, надо. А только и усовестить надо. Потому, по глупости, может что и дурное сотворить. Ах, мальчишка этакий! Да пойми ты, кум, сам я сделал бы то же, что и он. Хорошо он сделал, по совести. Но зачем он скрыл это от нас, вот что обидно! Ну, да ладно. Завтра я его усовещу, а теперь — молчок.

Когда пришел Матюшка, он ничего не заметил на лицах хозяев, как будто о нём и разговора не было. Все были приветливы по-прежнему. «Не успел дед рассказать», — подумалось ему. И с этой мыслью он лёг спать. Но рано утром его разбудил сам Кузьма.

— Одевайся-ка, паренёк, пойдём, помоги мне.

Матюшка, ничего не подозревая, живо оделся.

Они вышли на палубу. Кузьма подошел к люку, который был закрыт сверху досками, и начал их разрывать. Матюшка начал чувствовать, что дело плохо, но молчал и помогал в работе.

— Надо посмотреть, сколько бочек масла можно поместить в барку, — говорил Кузьма. — Ну-ка, пойдём.

По лестнице, которою служила доска с набитыми на ней дощечками в виде перекладин, они спустились внутрь. Кузьма направился прямо к мешкам и рогожам и начал не спеша разрывать их. Матюшка, бледный, стоял ни жив ни мёртв. Вскоре из-под рогож показалась фигурка несчастного Ваньки. Он проснулся, в страхе вскочил и хотел было бежать, но Кузьма схватил его за руку.

— Постой! Успеешь. Не бойся. —Так-то ты стережёшь мою барку? — спросил он Матюшку.

Матюшка молчал. По его бледному лицу ручьём текли слезы. Кузьме стало жалко мальчика.

— Вот видишь, — сказал он ласково, — как нехорошо скрывать? И доброе дело ты сделал, а вышло нехорошо. А если бы сказал мне, я бы позволил ему ночевать. И не бегал бы он сюда украдкой, раньше приходил бы и больше бы спал. Ты думаешь, я такой дурной человек, что прогоню этого малыша? Напрасно так думал. Я не хуже тебя, я то же самое сделал бы... Ну, ладно. Успокойся. Больше не буду говорить.

И он ласково похлопал Матюшку по плечу.

— Дяденька... простите... больше не буду... — рыдал Матюшка.

— Ладно, ладно. Ступайте оба наверх.

Изумлённый Ванька послушно полез наверх, за ним остальные. Все трое вошли в харчеву. Там уже все проснулись.

— Вот наш ночлежка-то! Посмотрите, — сказал Кузьма и выдвинул Ваньку вперёд. Его начали расспрашивать. Оборванный вид его, несчастное, исхудалое лицо вызвали у всех жалость к нему; ему дали чаю и большой кусок ситного. Он жадно ел и не верил своему счастью.

— Вот что скажу я тебе, — говорил ему Кузьма. — В харчеве у меня нет места тебе для ночлега, потому — тесно, и не знаем ещё тебя мы по-хорошему; а в барке ночуй сколько угодно. Только ходи честным путем, прямо на барку, как все мы ходим, а отсюда чрез люк внутрь. А по верёвке чрез окно чтоб мне ни шагу. Матюшка, сейчас же заколоти то окошко. Приятелей своих ты тоже не води и огня не смей жечь. Слышишь!

— Слышу. Спасибо, дяденька!

— Можешь приходить раньше и спать подольше, сколько тебе надо... А если когда голодуха застанет — приходи, может, что и найдётся у нас поесть, понял?

— Понял, дяденька... Спасибо.

— А работать ты хочешь? — неожиданно спросил Кузьма.

— Хочу, дяденька.

— Так вот тебе мой сказ. Если не будешь баловать, весной дам тебе работу... вместе с Матюшкой будешь работать... И ещё заплачу.

Ванька был бесконечно рад. А с ним и Матюшка.

С тех пор Ванька уже не украдкой, как прежде, а открыто приходил на барку, и не в глухую полночь, а в сумерки. Когда он был голоден, то заходил в харчеву и просил поесть, а чай он пил каждое утро. Кузьма отдал ему свои старые, поношенные сапоги; они были хоть и велики непомерно, но в них было теплее. Это был хороший, честный мальчик, открытый и простой — и все его полюбили.

Прошло два месяца спокойной, тихой жизни на барке, и наступила весна. Снег почернел, на льду показались полыньи. Солнышко сильно припекало и часто выгоняло старого Фёдора из харчевы на палубу погреть старые кости. Здесь к нему подсаживались Матюшка и Ванька, и бесконечные разговоры шли здесь о предстоящем путешествии.

— Ну, теперь, молодчики, пора и за дело, — сказал как-то Кузьма. — Весна сильно забрала, лёд скоро тронется. Перво-наперво обрубите вы лёд вокруг барки, чтобы её не унесло льдом, а потом будем чинить её.

Действительно, пора было приняться за работу. На соседних барках уже слышался беспрерывный стук молотков. Кузьма выдал каждому мальчику по железному лому и велел долбить им лёд.

— Смотри, не утопите лома, а то пропадёт. Держи крепко, — говорил он.

Ломы действительно были тяжелы, но мальчики весело принялись за работу. Нашлось дело и старому Фёдору, он начал конопатить барку, без чего ни одна барка в далёкое плавание с грузом не пойдёт. А сам Кузьма, набив карманы гвоздями, похаживал вокруг барки и заколачивал каждую щель. Когда чрез несколько дней мальчики кончили свою работу, они начали помогать старшим, в особенности Фёдору, который работал медленно. Починка барки продолжалась больше месяца. За это время прошел лёд, вода в реке спала, всё говорило о том, что скоро в дорогу.

— Ну, барочка наша готова, — сказал Кузьма. — Что новёшенькая. Теперь с Богом и в дорожку. Скоро едем.

Действительно, чрез два дня ранним утром к барке подошел буксирный пароходик. Привязали к нему на длинном канате барку, отвязали её от берега, пароход запыхтел, засвистал — и барка тронулась. Она выплыла на средину реки и плавно двинулась вперёд. Пароходик подвез её к одной из биржевых пристаней, и тут-то началась горячая работа — нагрузка барки товаром.

Откуда-то из тёмных погребов рабочие выкатывали наружу большие, тяжёлые бочки, катили их по мостку на палубу барки, а здесь другие рабочие принимали бочки и спускали их внутрь барки, где и укладывали рядком. Работа кипела с утра до вечера, и чрез несколько дней барка была нагружена. Она сильно осела, но течи нигде не дала. Кузьма заканчивал свои дела в городе, надо было спешить, чтобы очистить место для других, ждавших очереди, барок. Матюшка с нетерпением ждал, когда, наконец, вырвется из этого шумного города и увидит поля и леса. А Ванька... Он сидел на палубе скучный и печальный как могила.

— Ну, завтра утречком двигаемся в далёкий путь, — сказал Кузьма Фёдору, который вместе с мальчиками сидел на палубе и грел на солнце свои кости.

Ванька вдруг встал и подошел к Кузьме.

— А я, дяденька, как же?.. — задыхаясь, спросил он. — Меня возьмёте?

— Тебя?.. Вот так штука! А ты разве хочешь?

— Хочу, хочу, дяденька.

— Да зачем тебе?.. Куда тебе? Ведь у тебя родни там нет.

— У меня нигде нет её.

— Да что ты будешь делать на барке-то? Работы ведь на всех не хватит.

— Буду все делать... Возьмите, дяденька! — воскликнул Ванька и расплакался.

— Вот так штука!

— Всё равно где побираться, здесь или там... Я здесь пропаду... — хныкал Ванька.

— Возьмите, дяденька, — подхватил Матюшка. — Хорошо будет.

— Ив самом деле, кум, не взять ли мальчишку, а? — сказал Фёдор. — Не убудет нам, а? Возьми, что ль?

— Да что вы все на меня напали, точно сговорились, — весело воскликнул Кузьма. — Ну, что ж, взять, так взять! Поезжай уж, разбойник.

Ванька подскочил от радости; не меньше его обрадовались Матюшка и Фёдор.

— Едем все, — подтвердил Кузьма. — Вместе горевали зиму, вместе поедем и на дачу. Ну, готовьтесь: завтра в путь.

Наутро буксирный пароход вывел барку из ряда других и, весело пыхтя, повёз её вверх по Неве.

Ill. ПО РЕКАМ И КАНАЛАМ

На палубе барки сидели все обитатели её и прощались с городом, в котором провели тяжёлую, долгую зиму. Им предстоял далёкий путь: всё лето надо было ехать и ехать. Матюшка смотрел на город и удивлялся: он не представлял его себе таким большим. Далеко в воздушной синеве маячат купола церквей, фабричные трубы, высокие здания; на реке видны мосты. Навстречу летят быстрые пароходы, то пассажирские, то буксирные, иные обгоняют барку; на реке кипит жизнь, а барка тихо и плавно плывёт против течения. Справа и слева мелькают здания, потом зачастили высокие фабричные трубы. «Когда же будет конец этому городу, — думает Матюшка, — когда мы будем на воле, где нет ни зданий, ни труб, где будет лес, трава?..»

— Дяденька, — спросил он Кузьму, — а зачем здесь столько этих труб?

— А затем, — ответил Кузьма, — что здесь самое главное фабричное место. Много народу, не одна сотня тысяч народа работает здесь, бедный это люд, плохо живёт, вечно в нужде, в копоти, в огне... Наше, брат, с тобой дело куда вольготнее. Небось, все они захотели бы проехать всё лето на барке.

— А милостыню они всегда дадут, — сказал вдруг Ванька. — Попросишь иного богатого барина, ему лень руки из кармана вытащить; а здешний рабочий, если у него есть последняя копейка, — всегда отдаст.

— Да, ищи помощи не у богатого, а у своего брата, — сказал старый Фёдор. — Свой брат всегда приютит и накормит, потому — понимает.

В разговорах незаметно проходило время. Аксинья между тем состряпала обед. С утра никто ничего не ел. Вынесли на палубу табуреты, положили на них доски, постлали скатерть, разложили ложки. Аксинья поставила большую чашку горячих щей и все принялись хлебать из одной чашки. Не изыскан был обед этих людей: щи со свининой да гречневая каша, а между тем все были довольны. И многие из тех людей, которые копошились на берегу, в дыму, в чаду раскалённых фабричных печей, были бы счастливы иметь такой обед на крыше барки. Многие смотрели с берега на тихо плывшую барку, на кучку людей, мирно обедавших на ней, и в душе завидовали. Многим хотелось на волю, подальше от этого скучного, душного города.

Фабричные трубы начали редеть. К вечеру они совсем исчезли, остались позади; миновали и дачные домики, и наконец открылись давно желанные поля и леса. Громадный мрачный город остался далеко позади, все вздохнули свободной душой. На Матюшку словно пахнуло свежей зеленью родных полей, а Ванька — петербургский нищенка — впервые увидел настоящую, неподдельную природу и смотрел на неё изумлёнными глазами.

В сумерки барку нагнал небольшой пароход. Он был переполнен пассажирами. Но пассажиры эти были особенные. Всё это был бедный, оборванный люд. Рваные шапки, грязные пиджачишки, а лица у всех испитые, помятые. Меж них сидели солдаты с ружьями в руках. Матюшке показалось, что это везут арестантов.

— Это, братец ты мой, бродяжек из Питера вывозят, — сказал Кузьма. — Иной путается без дела, не находит работы, иной сопьётся с горя, начнёт проказить — вот, переловят их и вывозят. Счастье вам обоим, что попали ко мне на барку, могли бы и вас переловить, — добавил Кузьма.

Мальчишкам стало страшно.

— А куда их везут? — спросил Матюшка. — Что с ними сделают?

— Довезут до Шлиссельбурга, а там по этапу отправят на родину. Вот поедем по каналу, увидишь, сколько их там бродит.

— Больше, чем едет на пароходе?

— Чудачок ты! Каждый день их вывозят столько из Петербурга, вот и смекни, сколько их там. Одни идут дальше по каналу, другие бредут назад в Питер. А в Питере их опять поймают, опять посадят на пароход и повезут на родину. Так они и ездят. Их там называют Спиридонами- Поворотами, и сами они так называют себя. А иные остаются на родине.

— Я бы ни за что не побежал с родины снова в Питер, — сказал Матюшка.

— Чего тебе бежать? Дай Бог доехать, а там сиди дома да грызи пироги с морковкой.

Родные пироги с морковкой! Да ведь из-за них стоит ехать на край света. Поевшему, сытому Матюшке при этом воспоминании стало так вкусно, сладко во рту!

— А ещё у нас рыбники едят, дяденька, — сказал он.

— Это рыба-то, запечённая в тесте, да, это тоже вкусная штука. А квасок деревенский, а?

— А морошка-ягода!..

Весело проходило время. Через день барка остановилась у Шлиссельбурга. Впереди широко разливалась река, переходя дальше в широчайшее озеро Ладожское. Направо стоял небольшой скучный город, и немного дальше из воды поднимались грозные, зловещие стены Шлиссельбургской крепости.

— Это, братец ты мой, крепость, — ответил Кузьма на вопрос Матюшки. — Только она теперь не крепость, а тюрьма. Преступников сажают здесь. Страшное место. А мы поплывём меж этой крепостью и городом и въедем в канал. Вот увидишь.

Действительно, вскоре пароход свернул вправо, обогнув город, он въехал в канал и остановился вблизи других барок. Было уже темно. Здесь и заночевали. А наутро Матюшка увидел небывалую картину. На берегу кипела жизнь, суетился торговый люд. Канал широкой рекой уходил вдаль, а по обеим сторонам его то и дело двигались суда: пароходы, баржи, соймы. Но что это? Вон, барку везут лошади. Значит, дальше ехать лошадьми.

Кузьма побывал на берегу и подрядил лошадей. Вскоре их привезли. Это были простые крестьянские лошадки, четыре пары. Они были запряжены лишь в хомуты и чересседельники. Провели в барке новый канат, прикрепили его к верху барки, а в другой конец с лямками впрягли лошадей. Двое парней сели верхами, с длинным кнутом в руках.

— Э-эй! Трога-а-ай!.. — протяжно крикнул вожатый и громко щёлкнул бичом.

— Э-эй! Пошли-и! — подтянул другой.

Лошади напрягаются, канат натягивается, и барка медленно двигается. Потом всё шибче и шибче. Кузьма стоит на руле и правит им, чтобы барка не упёрлась в берег; далеко по берегу бодро идут лошадки, доносится неистовый крик вожатых, понукающих лошадей.

— Эй-эй-эй!..

— Дяденька, а мне можно править рулём? — спрашивает Матюшка.

— Тебе? Отчего нельзя. Вот когда надо сильно удержать барку где-нибудь на реке по течению, ну, там у тебя не хватит сил, а тут дело простое. Держи руль вправо, и барка пойдет от берега. Л мы прихитримся так, чтобы не торчать на руле. Принеси-ка верёвку.

Матюшка принёс. Кузьма поставил руль так, чтобы он отбивал барку от берега, а чтобы не держать его, привязал ручку его к палубе.

— Посматривай изредка, чтобы было в порядке, а торчать тут всё время нечего, — сказал Кузьма. — А теперь надо спуститься вниз и посмотреть, всё ли в порядке. Видишь, грузу много, вода может просочиться.

Спустились вниз и, действительно, нашли немного воды.

— Выкачивай её, — сказал Кузьма. — Лошадям будет легче, барка легче пойдёт.

Оба мальчика бросились на палубу. Здесь с одного боку её стоял небольшой насос. Мальчики налегли на рукоятку и начали качать. Вскоре из барки чрез боковое отверстие полилась небольшими струйками вода.

— Вишь ты, взялись за дело! — говорил Кузьма. — Нуну, не так уж шибко. Отдыхайте помаленьку, не то скоро устанете.

С мальчиков давно уже лил градом пот. Передохнув, они снова принялись за работу и так, с передышкой, проработали до обеда. Воды в барке стало совсем немного. И каким вкусным показался им обед после такой работы! Кузьма съездил на лодке за вожатыми и все уселись на палубе за вкусный обед. Запах душистой гречневой каши — любимой пищи барочников, разносился в стоячем воздухе; слева ширилось бесконечное Ладожское озеро, переливавшееся лёгкой рябью, а с неба лили мягкие, тёплые лучи. Вблизи воды всегда бывает не так жарко.

А потом, после часового отдыха около своих лошадей, мирно жевавших овёс, вожатые сели верхами и снова раздался их крик:

— Эй-эй-эй!

Барка опять поплыла.

— А почему эта река называется каналом? — спросил Матюшка у Кузьмы, когда вся семья сидела после обеда на палубе. — Почему она такая ровная, без загибов?

— Потому она и не река, что прорыта, — ответил Кузьма. — Река сама себе прокладывает ход, выбирает себе более удобное место, потому и извилин много, а канал прорыт людьми. И вода в нём совсем тихая. Канал прорывается для того, чтобы соединить какие-нибудь воды, например воды Невы и Волхова, понял? Вон с той стороны канал называется императора Александра II, а справа — Петра Первого. По тому каналу ходят только плоты, а по этому барки и пароходы.

— А глубок этот канал?

— Ну, не то чтоб очень глубок. Большие пароходы здесь не могут ходить, здесь ходят особые пароходы, плоскодонные, называются трешкоты.

— А зачем, дяденька, было рыть эти каналы, если по озеру можно ехать? Оно ведь совсем недалеко.

— По озеру? Мы всё время поедем вдоль озера, а всё- таки по озеру нельзя. Вон финляндские парусные барки, те ходят, потому — на парусах, а нам надо было бы ехать на буксире. Это куда дороже. А если разыграется буря на озере, то прощай и буксир, и барка, и товар. И сам потонешь. Там, брат, такие бури бывают, что большие морские пароходы — и те иной раз не решаются плавать. Стоят себе на якоре и ждут, пока перестанет буря. Однажды я ехал, так целых три дня просидел на пароходе. Намаялись мы вволю, всё съели, что только на палубе было, начали голодать. На четвёртые сутки решились ехать и едва живы доехали до Свири. Вот какие там бури бывают, особливо осенью. И сколько там несчастий было. Однажды весь пароход разбился. А вот на канале, хоть и дальше ехать, зато тихо, спокойно. И лошадиная тяга, а не буксирная.

Матюшка смотрел на ширившееся вдали озеро, такое спокойное, ласковое, и не мог себе представить тех бешеных бурь, которые на нём иногда разыгрываются. Вдали он заметил на небосклоне длинную чёрную полосу, то был дым парохода, перерезавшего озеро поперёк. В тихом воздухе дым медленно расплывался и тянулся полосой вслед за пароходом на десятки вёрст. Какая торжественная тишина и благодать!

Смеркалось, когда баржа остановилась на ночлег.

— Нынче будем ужинать на берегу, — сказал Кузьма, — потому — в харчеве больно жарко будет ночевать, а на палубе спать будет холодно. Да и люблю я посидеть у костра.

Сошли все на берег, свезли туда дрова, посуду, и вот запылал вскоре костёр. По обеим сторонам его вбили по колу с рогаткой наверху, на рогатки положили перекладину, а к ней повесили над огнём котёл, и началась варка. Незаметно спустилась ночь, и яркие блики от костра пали на воду.

— Что ни говори, а тут веселее, чем в столице, — говорил Кузьма. — Там что в тюрьме, а тут у себя на воле.

— Хорошо тут, Иисусе праведный, — поддакнул Фёдор. — Словно в рай попал. Давно-давно не был я на воле, в деревне.

Вспомнил деревню и Матюшка. Когда-то и он сидел там у костра с мальчиками, пёк в горячей золе картошку. И так же приятно разносился дымок, такие же чёрные тени ложились на ярко-красный ковёр травы.

Сварились щи. Барочники дружно принялись за ужин. Они ели молча, не спеша. Только чавканье челюстей разносилось в ночной тишине. Рядом лошади пощипывали молодую траву. И вдруг из ночной темноты послышался сдержанный кашель. Кто-то, очевидно, подходил.

— Кто там? — крикнул Кузьма.

Все насторожились.

— Не бойтесь, добрые люди! Свой человек, странник. Хлеб да соль вашей милости.

Из мрака вышла маленькая, толстая фигура монаха и приблизилась к огню. В монашеской одежде, с длинным посохом в руках, он казался в освещении костра странным выходцем с того света, но в его толстом, некрасивом лице не было ничего враждебного.

— Благословите погреться.

— Милости просим, — ответил Кузьма. — Как очутил- ся-то здесь?

— Увидел свет вдалеке, думаю, добрые люди греются, и аз, раб Божий, согреюсь у их тепла.

— А по каким делам ходишь тёмной ночью глухими местами?

— По доброму делу хожу, воров ищу. Украли во святой обители, что Александро-Свирскою именуется, мерина чалого. Братия послали искать мерина, вот, хожу и ищу.

— Да как же найти-то его?

— Слухом земля полнится. Указание было на здешние места. А может, и дальше Господь пошлёт.

Говоря это, странник вынул из своей дорожной сумки сушёную рыбу, кусок хлеба и начал закусывать.

— Благовоние-то, благовоние от трапезы вашей разносится, — умильно говорил он. — Видно, Господь благословил вашу скромную трапезу.

— Если вкусно, поешь, — предложил Кузьма.

Монах не заставил себя долго ждать и принялся усердно хлебать щи. Ему так хотелось поесть горячего.

— Да ведь они с мясом! — вдруг сказал Фёдор.

— В пути сущему и мясное подобает, — ответил странник. — Я сотворил над ними святую молитву, оне стали как бы постнее.

...Когда я был свободный мальчик, Не знал я горя, ни забот!..

Вдруг донеслось из темноты громкое пение.

— Эге! Должно быть, господин Спиридон-Поворот подходит на наш огонь, — сказал Кузьма.

— О Господи! Грешники нераскаянные! — набожно вздохнул монах.

Из темноты выплыла фигура молодого парня. Он шёл, засунув руки в карманы брюк, босой, оборванный; безусое круглое лицо его было помятое, испитое.

— Здравия желаю господам почтенным, купцам смиренным! — громко воскликнул бродяжка.

— Чего тебе надо, милый человек? — спросил Кузьма.

— Ни золота, ни серебра, а водки с полведра да кусочек хлебца на закуску, вот и сыт буду. Позвольте погреться.

— Что ж, грейся. Огня не жалко.

— На тебе Боже, что мне негоже. Ну, спасибо и на том. Л поесть и впрямь охота, дяденька.

— Поешь, поешь, чем Бог послал, — сказал Кузьма и отдал ему остатки щей.

Бродяга жадно набросился на них.

— Откуда, куда шествуешь? — спросил монах.

— Иду с родины, святой человек, и прямо в град-столицу. Поклон от тебя ей снести хочу.

— Не надо. Л зачем идёшь-то туда?

— А что делать-то здесь? Мне здесь места нет. Надо же деваться куда-нибудь. Без меня там давно соскучились.

— Вестимо. А давно идёшь?

— Две недели. Да вот беда-то: исхарчился да оборвался. Медвежью шубу оставил в Питере на сгубу, лакированные ботинки лежат в починке, за бархатный пиджак отдал ровно пятак, а плисовые брюки ношу просто от скуки. Хоть рваные, да свои.

Балагурство бродяжки забавляло барочников. Матюшка впервые увидел близко таких людей, о которых ему всегда говорили самые страшные вещи. Ничего страшного. Человек как человек. Очень оборван, босой, нищий, и всё время смеётся.

— А не видал ли ты где, милый человек, мерина чалого? — спросил монах.

— Мерина чалого? Много их видал, по белу свету бродивши.

— Да не про всякого мерина я тебя вопрошаю, а про того, который во святой обители был украден.

— А разве у него на лбу написано было, что он из святой обители?.. Вот по тебе видно, что ты оттуда, а скотину как узнать? Тавро на нем есть, что ли?

— Вот то-то и оно-то, что тавро есть: на правой лытке выжжено.

— Поди ты, дурак я какой! — воскликнул насмешливо бродяжка. — Много видел меринов чалых, а ни одному на лытку не посмотрел. Ин, быть по-твоему: как только увижу чалого мерина с тавром на лытке, сразу прибегу сказать тебе, святой человек!

— О Господи! — вздохнул монах. — И всё-то вы шутите, грешники нераскаянные. Сами никакой беды не знаете и чужой не понимаете. Грех вам, грех.

Но бродяжка не унимался, и долго раздавалось у костра его балагурство. Потом барочники поехали на барку, на ночлег. Кузьма отпустил возчиков, с тем чтобы на утро были свежие лошади. Монах и бродяжка расположились ночевать у костра. Костёр горел всю ночь.

Утром монах заварил чай в своём котелке, достал сахар и сушёную рыбу из своей сумки и угостил ими бродяжку. И когда барочники проснулись, то странных людей уже не было. Приехали новые возчики, и на свежей смене лошадей барка поехала дальше.

К полдню барку нагнал трешкот. Это был плоский, широкий пароход, со множеством окон, похожий на дом; он был переполнен пассажирами. Навстречу, по другой стороне канала, то и дело проходили барки, нагруженные разным товаром. Из далёкой глуши они везли товары в Петербург.

— А что такое везут оне, дяденька? — спрашивал Матюшка.

— Мало ль чего! Рыбу живую везут, лес, скипидар, смолу, дёготь, масло, руду, камень... Везут всё, чего нет в Петербурге. А из Петербурга повезут то, чего нет в провинции, как, например, мы —лампадное масло.

— А куда мы столько везём его? Много ли для лампадки масла надо? — допытывался Матюшка.

— Чудачок ты, — смеясь, ответил Кузьма. — Для одной лампадки масла немного надо, да лампадок-то много. Ведь наше масло по всему Северу разольётся, и вплоть до Соловецкого монастыря дойдёт. А всякому надо. Вот сейчас на Свири у монастыря мы сгрузим десять бочек: там уже будут ждать нашего приезда; в селе Вознесенье на Онежском озере бочек, поди, полсотни возьмут; в Вытегре тоже, а остаток в Вологде оставим. Купцы покупают у нас бочками, а продают пудами да фунтами, так масли- це-то наше и разольётся по всему народу, понял?

Матюшка понемногу начал представлять себе эту громадную торговлю, производившуюся водным путём между далёкими северными странами и столицей. По этим каналам, как по жилам, текла кровь в сердце страны, этой кровью страна и жила. И представилось ему, что, работая на барке, и он делает не маленькое дело. Уж куда лучше, чем сидеть в лавочке да обвешивать покупателя.

Изредка на берегу встречались деревушки и сёла. Какими крошечными казались они в сравнении со столицей! Но зато как дороги были они для сердца Матюшки. А Ванька, впервые видевший деревни, удивлялся новому зрелищу. Неужели в таких маленьких серых избушках живут люди? Нищие они, что ли?

Тихо подвигается барка вперёд; остановится лишь у какого-нибудь села, где надо сменить лошадей да закупить провизию, а ночлег в любом месте, где застала ночь. Через несколько дней барка достигла того места, где Волхов, широко разливаясь, впадает в Ладожское озеро. Здесь стоит небольшой городок Новая Ладога, невзрачный, зато очень бойкий по торговле. На набережной видны гостиницы, постоялые дворы, дальше лавки, а на канале бесконечное множество судов разных видов и величин, и плотов. Новая Ладога является центральным местом для остановки судов, идущих с четырёх сторон: из Петербурга по каналу Александра II; по Ладожскому с северо-западного побережья его; с Волги по Мариинской системе через Онежское озеро, Свирь и Свирский канал; и по Волхову с Вышневолоцкой системой каналов. Кроме того, по реке Сяси, впадающей выше Волхова, системе Тихвинской. Все эти суда, достигнув Новой Ладоги, останавливаются здесь иногда для перегрузки, а прежде всего для того, чтобы переправиться через Волхов. А переправа эта далеко не легка, потому что Волхов здесь очень широк и глубок.

После остановки своей барки Кузьма со старым Фёдором сошёл на берег за припасами. Вскоре Фёдор вернулся и привёз на лодке несколько больших пуков тростника. Мальчики подняли их наверх.

— Для чего это, дедушка? — спросил Матюшка.

— Для работы, — отвечал Фёдор. — Не всё ж сидеть без дела. Буду корзины плести и вас научу. Вот увидите. Этот тростник растёт на самом Белом озере, и далеко он расходится. Видали деревянные стулья с плетёным сиденьем? Вот из этой травы сделаны.

Барок накопилось очень много. В ожидании очереди для переправы через Волхов Кузьма отпустил мальчиков на берег. В сравнении с Петербургом городок показался мальчикам ничтожным и маленьким. «Уж лучше жить в деревне, чем в таком-то городу», — решил Матюшка. Тем не менее мальчики бродили по городу несколько часов, накупили себе гостинцев, которыми все время и угощались, и к вечеру вернулись на барку. А наутро к барке подплыла большая остроносая лодка. В ней сидело несколько крестьян. Они взяли в лодку канат, прикреплённый одним концом к барке, и повезли его к Волхову. Началась переправа.

На расстоянии нескольких сажен друг от друга на реке находятся плавающие буйки. Они идут по прямой линии к противоположному берегу и каждый прикреплён ко дну крепким якорем. Лодка поплыла к правому буйку и, по мере приближения к нему, разматывала канат. Достигнув буйка, лодка остановилась. Гребцы продели канат через кольцо, находящееся наверху буйка и начали тянуть канат. Барка медленно начала отделяться от берега и приближаться к буйку. Когда она подошла к нему совсем близко, крестьяне закрепили её другим канатом, а прежний опять потащили к следующему буйку. Когда они укрепили там канат, Кузьма на своей лодке отцепил удерживающий барку канат, и она поплыла к следующему буйку. Там её опять задержали. Так, переходя от буйка к буйку, барка переплыла весь Волхов и, достигнув другого берега, вошла в Свирский канал, который начинается тут же. Полдня ушло на эту переправу. За переправу барки Кузьма заплатил три рубля, это — обыкновенный заработок местных крестьян. Иногда эту работу выполняют буксирные пароходы, и это возбуждает большое неудовольствие местных крестьян, лишающихся своего исконного заработка.

Свирский канал ведет прямо в реку Свирь и также идет вдоль берега Ладожского озера. Сразу же впрягли лошадей в барку, натянули канат и при криках вожатых: «Эй-эй-эй!» — барка поплыла дальше.

К вечеру подул с севера холодный ветер. Небо обложилось тучами. Лошадям стало тяжелее тащить барку против ветра. На Ладожском озере показались белые барашки на верхушках волн, оттуда доносился глухой шум.

— Быть непогоде, — сказал Кузьма, глядя на помутневшее небо. — Если за ночь ветер не переменится, разыграется на море буря, и плохо будет пароходам. И нам будет убыточно, потому что не так скоро поплывем против ветра. Вишь, море-то разыгрывается.

— Да, ведь это озеро, а не море, дяденька, — поправил Матюшка.

— Вестимо — озеро. Да здешние-то прибрежные жители все называют его морем. Потому — уж очень велико оно. В длину оно 180 верст, а в ширину — 120, а бури здесь бывают не хуже морских. Вот поэтому и называют это озеро морем. Люди и боятся его, и любят его, потому кормит оно все прибрежное население. Рыбы в нем всякой много, даже тюлень водится. На другой стороне отсюда есть большие острова, а на них монастыри стоят: Валаамский, Коневецкий. Вот, брат, каково это озеро!

Как сказал Кузьма, так и случилось. К ночи действительно разыгралась на озере буря. К концу дня ещё можно было видеть издали громаднейшие валы, словно холмы, подымавшиеся кверху и двигающиеся один за другим; слышны были удары волн о берег, но дождливые сумерки закутали неясной пеленой весь Божий мир, и только шум бури да вой ветра раздавались в спустившейся ненастной ночи. Барка заночевала.

Всю ночь ревела и бесновалась буря. В харчеве было шумно. Даже в канале барка покачивалась. «А что-то делается на средине озера в такую пору, — говорил Кузьма. — Не дай Бог, если там судно есть!» Настало ненастное, дождливое утро. На озере творилось нечто ужасное. Валы, в несколько сажен высотой, подымались вверх, как исполинские чудовища, и сразу падали вниз, в пропасти, а вместо них появлялись новые, такие же мощные, такие же дикие. Шум и рёв не прекращались. Несмотря на погоду, барка поплыла дальше и вскоре достигла устья реки Сяси, впадающей в то же Ладожское озеро.

— Вот видишь эту реку, — говорил Матюшке Кузьма, — поедешь по ней — в неделю будешь на Волге. Потому что в неё впадает река Тихвинка; поедешь ты по этим двум рекам конной тягой, а из Тихвинки проведён Тихвинский канал к верховью реки Чагодощи. А как въехал ты в эту реку, тут уж не нужно тебе никакой тяги, потому что поплывёшь по течению. Становись на руль и правь: течение само понесёт барку. Из Чагодощи ты въедешь в Мологу, а Молога влилась в Волгу. Вот, если на будущий год опять очутишься в Петербурге, приходи: поедем этим путем. А нынче нам дорога дальняя... к самой Северной Двине.

Уныло плелись лошади по скользкому берегу, медленно плыла против ветра барка. И только поздно вечером добрались до устья реки Свири, впадающей в Ладожское озеро. Ладожские каналы остались позади. Буря начала стихать, но в темноте нельзя было ничего разобрать: где, на каком месте остановились. И только когда настало утро, тихое, спокойное, солнечное, Матюшка увидел широко разлившееся устье реки, а на берегу небольшое селение. Дождь, ливший сутки, переполнил реки и ручьи, они нанесли в озеро массу воды; так как ещё и весенняя вода не успела совсем уйти, то избыток воды затопил не только ближайшие берега, но и всё селение. Жалкие домики стояли наполовину погружённые в воду, кое-где были заколочены окна, жители ходили по мосткам. Старинное русское селение Сермакс, стоящее в устье Свири, носило унылый, печальный вид. Оно имеет очень важное торговое значение, как остановочная станция для барок, пароходов и трешкотов, но вид селения, построенного на низком берегу, очень жалкий.

На другой день буксирный пароходик прицепился к барке и на канате потащил её против течения по Свири. Потянулись низкие покосные берега, кое-где затопленные деревни. Потом берега начали возвышаться. У небольшого городка Лодейное Поле, основанного Петром I, который построил здесь верфи для постройки судов, давно уже не существующие, высоко поднимаются кверху песчаные берега, поросшие жидкими соснами. Один берег песчаный, другой — лесистый, и лес этот уходит, кажется, на сотни вёрст. На берегу у Лодейного Поля стоит деревянная, на козлах, пристань: здесь останавливаются большие ладожские пароходы. Они приходят сюда два- три раза в неделю и вносят оживление в убогую жизнь захолустного города. Перед приходом парохода жители выходят к пристани и ждут, когда, наконец, послышится отдаленный рёв парохода и замаячит в темноте его фонарь. Но барка прошла мимо этой пристани и спустя несколько вёрст остановилась у пристани Александро-Свир- ского монастыря. Здесь барку уже поджидали монахи. Кузьма выдал им десять бочек масла, получил деньги, и после небольшого отдыха барка поплыла дальше.

Река Свирь вытекает из Онежского озера и впадает в Ладожское. Длина её не более двухсот вёрст. Онежское озеро, принимая в себя множество рек и ручьев, избыток своих вод выливает через Свирь в Ладожское озеро, а то, в свою очередь, через Неву выливает избыток своих вод в море. Таким образом, Нева является естественным продолжением Свири, истоком всех вод северо-восточного бассейна. Но Свирь значительно шире Невы и течение её быстрее. Кое-где её суживают горы, поросшие лесом, в таких местах Свирь очень красива; кое-где на ней встречаются большие пороги, и во время засухи большие пароходы проходят эти места с большим трудом. Навстречу плывут плоты и барки, сзади обгоняют пароходы, мелькают берега то низменные, то возвышенные, лесистые, виднеются села, старинные церкви и часовни, а барка, борясь с течением, медленно продвигается всё вперёд и вперёд. На палубе сидит Фёдор и, грея на солнце свои старые кости, плетёт корзины одну за другой. Матюшка и Ванька присматриваются к его искусству, учатся и уже умеют сделать остов корзины — самое главное. Трудное ещё дело — заплетать концы прутьев так, чтобы их не было видно, но ведь времени для обучения этому у них много. Но дед умеет плести не только корзины, он плетёт и лукошки, и ранцы, и сеялки. «Учись, — говорит он Ваньке, — будет тебе заработок на всю жизнь, и бросишь свою нищенскую долю». И Ванька, а за ним и Матюшка усердно учатся новому делу. А на крыше харчевы сидит белая Машка и любуется берегами и широким простором вод.

Через несколько дней барка достигла села Вознесенья, расположенного у самого истока Свири, на Онежском озере. Громадное село, значительно превосходящее маленькие уездные городки этого края, спускается с горы к озеру; масса домов, масса лавок, внизу пароходная пристань и множество всевозможных судов. По своей торговле село Вознесенье занимает во всем крае первое место. Из разных мест сюда стекаются товары и расходятся во все стороны. И если нужен какой-нибудь товар для губернского города Петрозаводска или для отдалённого городка Повенца на севере Онежского озера, то за товаром обращаются к Вознесенским купцам. Поэтому и Кузьма продал здесь несколько десятков бочек своего масла, а Фёдор всё, что успел наплести за неделю, продал торговцам и закупил новую партию тросты.

От самого Вознесенья начинается новый канал — Онежский. Он идет вдоль всего южного берега Онежского озера и кончается на реке Вытегре, соединяя, таким образом, эту отдалённую реку со Свирью. Простояв более суток, барка вошла в канал и посредством конной тяги поплыла дальше.

На Онежском озере бывают бури похуже ладожских, но озеро в тихую, спокойную погоду было спокойно и играло на солнце всеми переливами перламутра. С верха барки, плывшей по каналу, все время видна была необъятная, искрящаяся озёрная даль.

— Это озеро тоже не малое, дяденька? — спросил Матюшка.

— Конечно, не малое, — ответил Кузьма. — В длину оно будет не больше Ладожского, зато поуже. Самое широкое место здесь вёрст, поди, сто, зато берега такие извилистые, в особенности на севере, поближе к корелам, что редко где и найти столько заливов и губ. Там что ни верста, то губа. А рыбы в озере больше, чем в Ладожском. Уж супротив Онежского сига да лосося никто не устоит. С карельской стороны озера, стало быть, с западной, идут вдоль озера горы, много там всяких камней и металлов, и мрамор есть, и железные и медные руды, а с восточной стороны — невидимая силища лесов. Медведь в этих лесах сам хозяин с медведицей. Деревни там редки. На левом берегу живут корелы и русские, а на правом только русские.

— А что за народ — корелы, дяденька?

— Корелы? Ничего народ. Хороший. Корела от русского иной раз и не отличишь, потому — схожи очень. Православные они тоже. Только, вишь, они — финского племени, а мы — славянского. Ничего, живут дружно с русскими, трудолюбивы, трезвы, а честны страсть как. Ничего у тебя никогда не украдут.

— А города у этого озера тоже стоят, дяденька?

— Как же. На левом берегу будет тебе губернский город Петрозаводск — Петр I основал его. А губерния-то вся называется Олонецкой, от маленького городка Олонца, где Петр I лил пушки. Этот городок будет левее, вглубь Карелии. На самом северном конце озера стоит город Повенец — «всему миру конец», на правом берегу — Пудож — глухой город, и ниже — Вытегра, куда мы плывём; а около сёл и деревень по берегам озера разбросано — и не перечесть.

Кузьма многое знал, так как много ездил по белу свету. В разговорах незаметно проходит время, барка спокойно подвигалась вперёд и в три дня проплыла весь канал. Он кончился у реки Вытегры, в том самом месте, где на ней стоит древнерусский город Вытегра. Здесь барка должна была выгрузить больше половины своего груза. Эта разгрузка заняла немало времени. Пока рабочие выкатывали бочки на берег, мальчики пошли бродить по городу. Этот город был совсем не похож на прежние, которые они видели. Несколько церквей старинной русской архитектуры украшали город. Вспомнилась Матюшке и его церковка в родном селе на Двине, небольшая, деревянная, с плоской шатровой крышей и восьмигранной башней. Для Ваньки же, петербургского уроженца, здесь всё было ново. Мальчики побывали на базаре, где кишмя кишел народ и шла торговля всякой всячиной; сколько в этих лавчонках было нарыто всякого добра! Здесь было всё, нужное для крестьянства: и железные изделия, и деревянные, и лыковые... Матюшка увидел здесь то, что было дорого его сердцу, что напоминало ему его родную деревню. Несколько минут стоял он перед коровьим бота- лом (колокольчик) и вспоминал его печальный, металлический звук, раздающийся в ночном пастбище. Жива ли их Рыжоха, которая носила на шее такое ботало? А вот лыковый кошель для сена... берестяной ранец... лапти... Что это надето на голове у этой бабы? Да ведь это узорный кокошник с шитьём, такой же, какой носят в его деревне. Матюшка уже начинал чувствовать себя на своей родине, хотя до родины было ещё далеко, очень далеко.

Через два дня барка кончила разгрузку. Она облегчилась более чем на половину и поплыла дальше вверх по Вытегре. И хотя течение было здесь сильное, и порогов было в изобилии, тем не менее лошадки уже не с таким трудом тащили её. Воды в барку насачивалось меньше.

Река Вытегра вытекает из озера Маткозера и, пройдя ПО вёрст, впадает в Онежское озеро, но судоходна она лишь на 75 вёрст. На последней версте от неё ведёт канал Мариинский, соединяющий её с речкой Ковжей. Так как Вытегра очень мелководна, то на всём судоходном пространстве её устроены шлюзы, задерживающие и собирающие воды. Таких шлюзов на ней около тридцати. Матюшка удивился, увидав впервые, что они подъехали к каким-то воротам. Казалось, тут и пути конец. Двойные ворота выступали острым углом вперёд и были наглухо заперты. Поверху ворот как по мосту проходили люди. А дальше по реке виднеются опять такие же ворота.

— Это шлюз, — объяснил Кузьма. — Он запирает воду, чтобы можно было проехать по мелкому месту дальше. Видишь, впереди такие же ворота, их откроют и напустят нам воды в этот прогалок, потом откроют первые ворота, когда воды будет довольно и впустят нас, так мы и пройдем. А дальше пойдут такие же шлюзы. Вот тут-то задержка и есть.

Подоспели сзади еще две барки, и тогда ворота шлюза открыли. Открывают их большими воротами-лебедками, находящимися на берегу.

Шлюз представляет из себя плотину, посреди которой устроены двустворчатые ворота. Они плотно заперты. В верхней половине каждой створки находится по окошку, плотно задвинутому железной заслонкой. Когда требуется выпустить или впустить воду, заслонки эти подымают винтом вверх и в открытые окна вливается вода. Когда резервуар достаточно наполнен водой, открывают ворота для прохода барки. От каждой створки идет к берегу железная цепь, ее тянут большим железным воротом, находящимся на берегу. Ворота скрипят, тяжело открываются под давлением воды, а закрываются они особыми рычагами, деревянными или железными, прикреплёнными к каждой створке рядом с цепью. Благодаря такому устройству ворот воду можно держать всегда на необходимой высоте.

Открылся шлюз, и барка плавно пронеслась дальше. Шлюз сейчас же заперли. Зато открыли окошки во втором шлюзе, и вода полилась в резервуар; когда он наполнился, открыли ворота и барка пошла дальше. И так, перебираясь от шлюза к шлюзу, барка прошла всю Вытегру и добралась до Мариинского канала. Прежде этот путь вёл окольным путем на озеро Маткозеро, но потом был сокращён этим каналом. Длиною он в восемь вёрст, и в начале и в конце стоят шлюзы. По каналу ходят даже пароходы. Канал этот — главная соединительная сеть бассейнов Волги и Ладожского озера. Минуя последний шлюз, барка вошла в реку Ковжу. Тут уже надо было ехать по течению, поэтому конная тяга кончилась. Кузьма стал на руль, а мальчики и Фёдор, где надо было, подпирались шестами. Но и по Ковже, хотя она протекает на расстоянии сто верст, построен ряд шлюзов, чрез которые надо было пройти.

— Скоро увидим Белое озеро, — сказал как-то Кузьма. — А там уже недалеко до Вологды.

Ковжа впала в Белоозеро. Но по озеру плыть баркам нельзя, так как оно очень бурно. На нем всегда гуляют северные ветры, а берега мелки. Поэтому вдоль всего южного берега его проведён канал, называемый Бело- зёрским. Из Ковжи барка вошла прямо в канал, и опять запрягли в неё лошадей, опять вожатые понукают своих лошадок криком: «Эй-эй-эй!..» Слева ширилось и искрилось все время Белоозеро, знаменитое своей рыбой, преимущественно снетками.

— Против Белозёрского снетка равного нет, — говорил Кузьма. — Он совсем белый, нежный и вкусный. Далеко он расходится по России. Жаль, теперь не пора, иначе взял бы я несколько бочек его. И другой рыбы тут много. Много добра приносит это озеро людям. Морскую траву отправляют отсюда на барках во все страны. Известные плетельщики из Боровичей, которые возят свою мебель и корзины даже в столицы, отсюда получают эту траву.

Белоозеро имеет в окружности почти сто вёрст. Оно окружено плоскими, почти низменными берегами, большей частью луговыми. Нет в нём красоты Онежского озера: оно уныло и однообразно-тоскливо. Много в нём мелей и подводных камней, затрудняющих судоходство. В него вливаются реки Ковжа и Кема, а вытекает Шексна. На Белозёрском канале стоит старинный русский город Белозёрск, уездный город Новгородской губернии. Теперь это центр для торговли как белозёрскими товарами, так и привозными.

Из канала барка вышла прямо в верховья реки Шексны. А Шексна уже приток Волги. Как недалеко Волга! Недельку проплыть, и уже в Рыбинске. А там по Волге плыви вплоть до самого Каспийского моря. Таким образом, эти реки, речки и каналы соединяют два громадных водных пространства: Балтийское море и Каспийское. Но путь барки был иной: ей надо было взять левее и добраться до Сухоны, притока Двины. И вот барка понеслась по течению Шексны.

Шексна имеет в длину 400 вёрст. Вначале она мелководна, потом идут пороги, но судоходство на ней беспрерывное. При впадении её в Волгу стоит город Рыбинск, куда направляются товары со всех сторон. Поэтому Шексна имеет громадное значение в торгово-промышленной жизни государства. Проплыв около полусотни вёрст, барка вдруг свернула влево, в канал, по которому должна была достигнуть озера Кубенского, из которого берет начало река Сухона. Канал этот был началом других каналов, известных под общим названием системы принца Виртембергского.

— И сколько тут этих рек и каналов, — рассуждал Матюшка, — ввек не запомнишь.

— А я помню и знаю все, как свои пять пальцев, — сказал Кузьма. — Смотри, брат, учись и запоминай, пригодится, если захочешь быть барочником. Вот этот канал называется Токорским, дальше идет озеро Сиверское, потом Бабье, Заулонское, Кишемское, река Иткла, Благовещенское озеро, река Порозовица и, наконец, озеро Кубенское. И все это соединено каналами, которые и называются одним именем: система герцога Виртемберг- ского.

Матюшка смотрел и учился и старался запомнить. Но нового здесь ничего не было. Каналы были очень недлинные, не более 5-10 вёрст, озёра тоже, в день барка проходила бы по нескольку таких каналов, если б не постоянные шлюзы, преграждавшие ей путь. Но несказанно удивляло Матюшку то, что каналы казались выше окружавшей земли. Все время он смотрел на поля как будто сверху. Земля, вырытая из каналов, составила искусственные, высокие берега его, вода в канале поднялась до самого края этих берегов, почему и весь уровень воды в канале был выше земли.

Пробираясь чрез шлюзы и плотины, барка медленно подвигалась вперед лошадиной тягой и наконец вошла в быструю и извилистую реку Порозовицу, по течению которой и достигла озера Кубенского. Каналы кончились. Это озеро длиной более шестидесяти вёрст очень бурное, и суда проходят ближе к берегу, но здесь конная тяга прекращается, и барка перерезает озеро подтягиваньем посредством каната с одного буя к другому. Ширина озера не более десяти вёрст.

— Это озеро знаменитое, — говорил Кузьма. — Есть на нем острова, а на одном из них стоит церковь. Предание такое есть, будто построили церковь во имя одного святителя на одном островке, а она за ночь взяла и перенеслась сама на другой, соседний. Опять перенесли её на прежнее место, и опять она очутилась на другом островке. Бились-бились люди, сколько ни переносили церковь — ничего не помогает. Наконец оставили её в покое, а на том месте выстроили новую часовню в честь другого святителя. Так с тех пор эти два островка и называются «Двумя святителями». На одном из островов стоит Спасо-Каменный монастырь, а близ его есть такие чудесные камни, каких я нигде и не видал. Говорят, они от древности остались, вроде столов каких, или могил. Чудное это озеро.

Перерезав озеро поперёк, по самому краю его, барка вошла, наконец, в реку Сухону, приток Двины. По этой реке можно было бы уехать прямо в Белое море, но Кузьме надо было сдать свой товар в Вологду, поэтому, проехав несколько вёрст, барка свернула в приток Сухоны, реку Вологду, и остановилась у самого города.

Пока Кузьма возился с продажей своего товара и разгрузкой барки, мальчики беспечно бродили по городу и, зная, что скоро придётся расставаться с баркой, беседовали о своей будущей судьбе.

— Вот, ты поедешь домой, тебе отсюда близко, а со мной что станется, куда я денусь? — говорил Ванька.

— А пойдём вместе с Фёдором, — решил Матюшка.

— Да возьмёт ли он?

— Возьмёт! Чего не взять. Ему одному скучно будет.

— Надо попросить. А с тобой нельзя идти?

— Со мной? В деревню? Я и сам не знаю, как меня встретят там, — с грустью ответил Матюшка. — Если б я был хозяин — иное дело.

Ванька печально поник головой.

— А может быть, дядя Кузьма возьмёт с собой, — сказал он.

— Может, и возьмёт. А жалко. Тогда уж, брат, больше не увидимся.

Печальные были мысли обоих мальчиков. Им предстояла разлука, они же так подружились и сошлись. Матюшка любил Ваньку, как спасенного им ребёнка, а Ванька его, как спасителя, как хорошего друга, товарища. Но когда он сказал о своей беде Фёдору, тот задумался, а потом сказал:

— Ну, что ж, детка. Пойдём со мной, коли некуда деваться. Будешь мне вместо сынка на старости лет. Найдётся приют и дело, не бросать же тебя на нищую долю. Так и быть, если Кузьма не захочет взять тебя к себе, я возьму.

На этом и решили.

А через несколько дней решено было ехать за новым товаром на Сухону.

IV. НА ПЛОТАХ

Путешествие по каналам было закончено. Барка благополучно доставила товар до места назначения. Кузьма получил свой заработок и щедро наградил всех товарищей по путешествию. Несколько дней барочники отдыхали и приводили в порядок барку, приготовляя её для дальнейшего путешествия.

— Теперь поедем на Сухону, за новым товаром, за дёгтем, скипидаром, смолой, — сказал Кузьма.

— А куда его девать станете, дяденька? — спросил Матюшка. — Опять в Петербург?

— Можно и в Петербург. Да ещё рано. Самая середина лета. Успею съездить на Волгу. Там у меня хороший покупатель есть. Продам скипидар там, а нагружусь мукой да хлебом, и уж поздней осенью приеду в Петербург.

— А какой дорогой, дяденька?

— Да всё той же. Через озеро Кубенское въеду в Шексну, по ней до Волги. По течению будет. А оттуда можно и чрез Тихвин ехать, а лучше будет опять по Шексне, потому что только по ней одной придётся идти против течения, а там всё по течению. Только по каналам потащат лошадки, а по Свири да по Неве вода сама понесёт. Ну, завтра в путь.

Наутро барка отцепилась от берега и поплыла по течению вдоль реки Вологды. Кузьма стал на руль, мальчишки и Фёдор отталкивались длинными шестами. Прощай, Вологда, старинный русский город! Быстро скользит по воде пустая барка, и чем дальше, тем скорее. А как вышли на Сухону, тут уж большая вода. Тут только посматривай, чтобы не попасть на камни. Но Кузьма знает все опасные места и все условные знаки — буи, указывающие путь. Он стоит на высоком помосте, зорко смотрит вперед и правит рулем. Барка несётся, как птица.

— А что будет, дяденька, если барка наскочит на пороги?

— А то и будет, что может разбиться. А если на мель сядет, тогда созывай народ, чтобы спихнуть её, или же жди паводка, чтобы поднял её. Да здесь ничего, воды много. Вот по Тверце плохо ездить, там мелей много. Наплачешься. Одно лето сидел там на мели. А тут-то с Божьей помощью проедем.

— А зачем эти буи тут стоят?

— Буи показывают дорогу. Белый буй — глубокое место, красный — камень или мель, стало быть, остерегайся. На воде, небось, тоже свой порядок есть.

Скоро Матюшка понял все условные знаки, и так как был крепкий мальчик, то мог по временам заменять Кузьму на руле. И когда Кузьма обедал, Матюшка правил рулём. Но зоркий глаз Кузьмы не покидал реки, и часто барочник кричал снизу своему рулевому:

— Руль направо!.. Левее!.. Прямо!..

Днем барка безостановочно шла, а на ночь останавливалась. Для этого Кузьма заранее, задолго до заката выбирал подходящее для ночлега тихое место, потому что остановить барку на быстрой воде было не так легко. На третий день барка, миновав одно большое селение, остановилась у берега, на котором среди леса возвышались какие-то неуклюжие строения. Это и был скипидарный завод.

— Ну, братцы, помогайте последний разок, — сказал Кузьма. — Дальше не поедем.

— Отсюда-то и мне недалеко до моей родни, — сказал Фёдор.

— Ты-то дойдёшь. А вот Матюшку надо будет отправить на плотах, что ли? Эх, и трудно ж мне будет без вас. Придётся работника нанимать, не то и двух.

Началась нагрузка барки. Тяжёлые бочки, наполненные скипидаром, дёгтем, смолой, рабочие вкатывали по мосткам в барку и устанавливали на дне. И когда было принято определенное количество груза, барка собралась в обратный путь. Буксирный пароход стоял и пыхтел, готовый ежеминутно везти тяжёлую барку против воды.

Кузьма снял шапку.

— Ну, братцы, прощайте! — сказал он. — Спасибо вам за дружбу да за помогу!.. По-христиански жили, по-доб- рому и расстанемся... Не поминайте лихом.

В голосе его звучали слёзы.

Все земно поклонились ему и хозяйке.

— Спасибо тебе, Матвей, за службу. Был ты хорошим пареньком. Сделал я тебе что мог: довёз до этого места, а отсюда прямая дорога, доедешь на плотах. Дядя Фёдор покажет. Жалко, брат, мне тебя... Полюбил я тебя...

Матюшка горько плакал.

— А скажу я тебе вот что, Матвей. Если захочешь опять ехать со мной, напиши мне письмо. Пришлю я тебе денег на дорогу и указание всякое дам, а ты приезжай. Сделаю тебя хорошим барочником. Ладно, что ль?

— Ладно, дяденька, ладно... Спасибо!.. — ревел Матюшка.

— И тебе, дядя Фёдор, спасибо. Пиши, коли ежели что надо будет. Ну, будь здоров.

Они расцеловались.

— Спасибо тебе, кум, приберёг ты меня, ввек не забуду, — говорил Фёдор.

— Ну а ты, малыш? — обратился Кузьма к Ваньке. — Идёшь, что ли, с дедом.

Ванька стоял в стороне ни жив ни мёртв, бледный, испуганный.

— Ну, чего струхнул? Прощай, что ль!

Ванька громко зарыдал.

— Да ты что, с ними пойдёшь аль на барке хочешь, — допытывался Кузьма. — Уж, если хочешь — возьму, так и быть. Поедешь обратно в Петербург, на барке проживёшь. А не хочешь — неволить не буду, иди с ними.

Бедняжка не знал, на что решиться: оставаться на барке или идти с Фёдором. Ему больно было расставаться с Матюшкой, тоска щемила сердце. Он молчал и недоумевающе переводит глаза с хозяев на своих товарищей.

— И то сказать, касатик, — вмешался Фёдор, — на барке лучше тебе будет. Кузьма тебя не обидит, будешь помогать ему; научился ты плести корзины, зимой тебе заработок в Питере будет... К делу пристройся... Л здесь у меня что тебе, сиротинушке, делать? Поезжай уж с хозяином, поезжай!

— Ну, едешь, что ль? — ласково ободрил его Кузьма.

— Поеду, дяденька... Спасибо!.. Прощай, Матюшка, а-а!.. — ревел Ванька.

Друзья расцеловались.

Потом Фёдор и Кузьма поклонились друг другу в ноги, Матюшка тоже бухнул в ноги, после этого оставшиеся сошли на берег. Кузьма махнул рукой по направлению парохода, тот запыхтел, свистнул. Канат начал натягиваться... Барка незаметно стала отдаляться от берега.

— Не забывай, Матвей, что я тебе сказал, — крикнул с барки Кузьма. — Приезжай, если охота будет... Непременно... Прощайте!

Фёдор и Матюшка стояли на берегу, сняв шапки. Матюшка с глубокой грустью смотрел на удалявшуюся барку. Ему казалось, что это удаляется его родной дом, в котором он так долго жил с хорошими родными людьми. Прощай, Кузьма, прощай, Ванька, прощай, милая, родная, неуклюжая барка!.. И по лицу его текли крупные слёзы.

— Одни мы с тобой остались, родной, одни... — шепчет старый Фёдор и ласково гладит своей мозолистой рукой волнистые волосы Матюшки.

По узкой лесной тропинке, извивающейся вдоль берега Сухоны, идут два человека: старый и малый. В руках посошки, за плечами — берестяные котомки. Идут не спеша.

— Просто диву дашься, — говорит старый Фёдор. — Давно был я здесь, лет, поди, десять прошло, а ведь ка- жинный загиб, кажинное дерево помню. И приятно таково на душе. Родное место потому.

— А долго, дедушко, нам идти? — спрашивал Матюшка.

— Не. Завтра к ночи будем на месте.

К полудню путники выбрали местечко на берегу и расположились обедать. Котомки их были наполнены всякой едой, об этом постаралась Аксинья. Матюшка развел костёр, старик повесил чайник с водой над огнём, для чего вбил в землю кол с большим суком наверху, — оба отдыхали. Греет солнышко, греет костёр, в лесу тихотихо, а Сухона шумит и шумит. В души путников закрадываются мир и довольство, и такое благоволение, словно они не на земле, а в святом раю. И далеки их чистые мысли от того испакощенного людьми места, которое называется Петербургом, где люди теснят, давят друг друга, жмутся, бесятся, дышат отравленным воздухом и гнилью. И далеки затуманенные чадом головы столичных жителей, очень далеки от этого рая, в котором среди благоволения и величия природы находятся эти два путника — старый и малый.

Подкрепив свои силы и напившись чаю, путники отправились дальше. Чего им спешить. Никто не гонит. Кругом так хорошо. Идут — переговариваются, улыбаются лесу, точно дети. Сколько времени не видали они ни этих родных лесов, ни трав и цветов, ни мотыльков резвых, ни песен родных птиц не слышали! Всё ново, всё дорого сердцу, уставшему в чаду городской суеты. А когда солнышко начало клонить к закату и в лесу стало полутемно, они опять выбрали удобное место на берегу и расположились на ночлег. Матюшка натаскал целую гору хвороста, чтобы хватило огня на всю ночь. Путники поужинали, напились горячего чаю и улеглись у костра: один — с одной стороны, другой — с другой. Прохлада июньской ночи и сырость, веявшая от реки, смягчились теплом костра, но только неуловимый, заглушенный шум горевшего костра да тихий говор реки нарушали могильную тишину, царствовавшую в лесу. Эта тишина навеяла на Матюшку думы о чём-то большом, необъятном и таинственном, погружённом во тьму, окружавшем их. Ему было не то жутко, не то неприятно.

— А что, дедушко, — спросил он, — медведя в этих лесах много?

— Что ты, дитятко! Как ты назвал-то его. В такое время про него говорят просто: «Зверь». Потому — время и место глухое, не накликать бы беды. Зверь-то здесь водится, да ты его не бойся, на огонь не подойдёт.

— А если огонь погаснет?

— Не надо, чтоб погас. Будем сторожить, то ты, то я. Очень дело большое. Давно слышал я от стариков одно сказание. У древних людей, которые жили давно-давно, было такое дело. Не было у них ни спичек, ни кремня с огнивом, чтобы добывать огонь, а добывали они его просто с неба: ударит молонья с неба, зажжёт дерево, вот они и возьмут этого небесного огоньку, и заведут у себя. Так и жгут изо дня в день, из года в год, чтоб не погас. А чтоб не погасал — сторож приставлен был к костру. И если упустит огонь — смерть ему. Потому что вся семья, все колено останутся и на зиму, и на лето без огня, и все погибнут. Жди, когда другой раз молонья ударит у тебя под носом в дерево. Соседей нет, добыть огня нечем — живи как хочешь без огня. Вот потому так строго и наказывали того, кто упустит огонь. Приставили одного раз сторожить огонь, а он возьми да и усни. Не превозмог сна. Огонь-то и погас. Убили люди его, когда проснулись без огня. А потом и сами все сгибли. Вот что значит огонь.

— Я буду сторожить, дедушко, — сказал Матюшка. — Л близко-то зверь не подойдёт?

— Не. Боится он огня. Если он попробовал мясного, нападёт на тебя в лесу, а если не попробовал — пройдёт мимо и не тронет. Зверь, брат, трус. Ты, как увидишь его невзначай, только хлопни хорошенько в ладоши да сразу крикни, он так испугается, что во всю прыть побежит по лесам. Будет бегать, бегать — случится с ним болезнь, так он и околеет от этой болезни.

— А страшный он?

— Чего говорить. Морда да лапищи здоровые. А только, если ты не испугался, взять его можно, потому — чудной зверь. Однажды было дело у меня, давно-давно. Ходил я по лесу в этих краях. /\ был у меня за поясом только топор. И угораздило меня прямо на него выйти, ну, просто с глазу на глаз встретились. Оторопел я и не успел даже топора из-за пояса выхватить, как стал он на задние лапы и облапил меня. А зубами так в лицо и лезет. Что ж, думаю, бороться так бороться! Обхватил и я его руками, да давай мы друг друга раскачивать. А лицо-то я, чтоб он не грыз мне его, на шею ему спрятал: зубами ему и не достать. Известно, зверь-то сильнее меня, и плохо мне было б, да догадался я стать ему на ноги сапогами. На обе лапы стал. Как зарычит он! Переминаться, вишь, нельзя ему, стоять неудобно. Бросил он меня, а сам упал на спину и таково жалобно рычит. Не по правилу, мол, борешься, на ноги мне стал. Это-де не честно так поступать. «Ну, конечно, жизнь-то мне дороже твоих правил, да и ты не по правилу меня облапил», — подумал я, взял топор, и пока он в амбиции валялся на спине, зарубил его.

Матюшка с глубоким интересом слушал старика. Но было уже поздно, и вскоре старик улёгся спать. Матюшка остался на страже. Он лежал на спине и смотрел на небо, усеянное слабо мерцающими звёздами. Короткая северная ночь была светла и прозрачна. Рогатые сучья и верхушки елей уродливо чернели на светло-голубом небе, а небо было так бездонно глубоко, что в нём тонул глаз и не на чем было там остановиться. И, глядя на этот небесный простор, Матюшка вспомнил простор земной, вспомнил он всё пройденное пространство, а земле всё конца-края нет. Далеко-далеко где-то, что большая каменная тюрьма, стоит Петербург, где-то ширятся Ладожское и Онежское озёра, протекают реки, стоят озёра и каналы, многочисленные сёла, деревни, города. А что дальше? Нет конца-краю земле. И везде-то по Божьему миру рассыпаны люди, живут, двигаются, работают, друг дружке помогают... Хорошо устроено на свете.

Короткая белая ночь подходила к концу, когда утомлённый Матюшка разбудил старика сторожить огонь и сам затем уснул. А когда проснулся, солнце стояло уже высоко, Фёдор сидел у костра и кипятил чай.

Весь этот день путники безустанно шли, сделав лишь один привал для обеда, и к вечеру начали приближаться к месту назначения.

— Скоро будет деревня, — сказал старик. — Да мы туда сразу не пойдём, а посмотрим раньше печь, — она тут на пути будет, нет ли тут моего зятька. Вместе с ним и пойдём в избу.

Как ни смотрел Матюшка, но деревни не было и следов. Зато впереди, за стволами жидкого леса, освещённого косыми лучами заката, он увидел необычайную постройку, какую ему никогда не приходилось видеть. На вид она казалась высокой кучей камней, и только одно окно сбоку, чёрное, без стёкол, напоминало какую-то диковинную избу. Вернее всего — это была большая печь, закруглённая сверху, сложенная из камня. Вместо крыши над печью возвышался покатый навес из досок, поддерживаемый четырьмя столбами. Над печью носился дым. Это была смолокурня — одна из тех, в которых крестьяне на Севере выгоняют дёготь, смолу, скипидар.

— Слава Богу, печка курится, — сказал Фёдор, — хозяин, знать, здесь. Эй, кто там?

На зов вышел из-за печи крестьянин в рубахе, без шапки, закоптелый, всклокоченный. Он прикрыл глаза рукой, защищая их от лучей заката, и начал всматриваться в подходивших людей.

— Гэ! Кого надо! — отозвался он.

— Ты ль это, дорогой зятюшко?

— Царица Небесная! Ты ль это, тестюшко?

Встреча была очень радостная. Смолокур суетился, всплёскивал от удивления руками и не знал, как и встретить гостей. Потом, пока печь догорала, они успокоились, сели рядком и начали беседовать. Матюшка стоял в стороне.

— Вот так праздник удался мне нынче, — говорил смолокур. — Ну, а этот мальчишка откуда?

— С ним еду. Прямо из Питера с ним приехал. Матюшкой звать его, и был он мне за сына родного... из огня вытащил...

И Фёдор начал рассказывать, как Матюшка вытащил его из горящей барки. Смолокур слушал со вниманием, поглядывая на Матюшку, и когда Фёедор кончил свой рассказ, то спросил:

— Что ж ты думаешь делать с ним?

— Что делать? Известно, на родину надо отправить. На плотах, думаю. Чай, поплывут мимо.

— Вестимо, поплывут. Ладно, устроим. А теперь пойдём в деревню.

Он закрыл свою печь, и все отправились в деревню, которая отсюда была недалеко.

Гостей приняли очень радушно. И всё, что нашлось в крестьянском хозяйстве, всё появилось на столе для их угощения. Полились бесконечные разговоры и рассказы, и далеко за полночь горел огонь в окнах избы радушного смолокура.

В ожидании плотов Матюшка прожил в этой деревне несколько дней. За это время он много раз был у смолокура, присматривался к его работе и даже помогал ему. Работа была нехитрая: самое тяжёлое в этой работе было добывание больших деревьев и перетаскивание их к печке. В лесу много было поваленных деревьев, но надо было обрубить корни и перетащить их; таких кореньев около печи было навалено целые кучи. Внутри смолокурня устроена очень нехитро: в углу стоит небольшая печка, в которой выжигают коренья; жгут их не огнём, а так, чтобы они лишь тлели. Излишек дыма выходит в окошко. Внизу печки находится жёлоб, который в наклонном направлении идёт наружу, служит он для стока дёгтя. Снаружи, у конца жёлоба стоит бадья, в которую дёготь и стекает. Дёготь, как и смола, получается путем сухой перегонки дерева: от сильной температуры и замкнутого огня дерево превращается в разные продукты, как дёготь, смола, скипидар, даже газ; в обыкновенных крестьянских смолокурнях производится лишь сидка дёгтя, остальные части дерева улетучиваются, но на Севере есть настоящие заводы, в которых перегонка дерева производится путём машин, и там ни одна часть дерева не пропадает, продукты несравненно чище и вырабатываются все за раз: и скипидар, и дёготь, и гарпиус. Лучший дёготь получается из хороших берёзовых корней.

Сидка дёгтя составляет на Севере очень обширный промысел, так как там много лесов. Накопленный в бочках дёготь крестьяне продают скупщикам, а те на барках отправляют его во все стороны: и на Волгу, и в Архангельск, и даже в Петербург.

Смолокур был рад такому помощнику, как Матюшка, который и кореньев нарубит и натаскает, и за печкой присмотрит, и за бочкой, поэтому он очень жалел, когда вдруг через несколько дней к деревне подъехали плоты и остановились на ночлег. Наутро Матюшке надо было ехать. Старый Фёдор просил сплавщиков довезти Матюшку до его деревни, они беспрекословно согласились.

— Отчего не довезти, — говорили они. — Кони у нас даровые, вода донесет, а места на плотах хватит.

Хозяйка напекла ему рыбников и лепёшек и дала ему провизии на целую неделю, но у Матюшки были свои деньги, он мог купить себе еду по дороге. И вот, ранним утром Матюшка распрощался с смолокуром и с Фёдором. Старик провожал его как родного сына.

— Жаль мне тебя, дитятко, — говорил он, — сроднился я с тобой. Да делать нечего, у тебя свои родители есть, поезжай. Да не забывай, слышь, меня, старого.

Матюшка со слезами на глазах поклонился ему до земли и поблагодарил за всё хорошее, что сделал ему этот простой, добрый дед. Он впрыгнул на плот, и вскоре плоты понеслись вперед. А на берегу долго стоял Фёдор и провожал глазами свое дитятко до тех пор, пока плоты на одном изгибе не скрылись из глаз.

Плотов было несколько штук. Ряд брёвен внизу, ряд сверху, положенный поперёк, составляет плот. Брёвна связаны прутьями, чтобы не расплывались. Осадка такого плота почти аршин. Пять-семь таких плотов, прикреплённых один за другим, составляют гонку. Таких гонок было пять штук. Впереди гонки стоит большая гребь, или потеска, — это бревно, положенное серединой на прочную рогатку — козел. Оно служит веслом, и для этого с одного конца обтёсано. Такая же гребь стоит и сзади гонки: первою дают направление всей гонке, второю — выравнивают хвост её. Но так как иной раз середина плота выгибается в сторону, то несколько человек рабочих с длиннейшими шестами в руках выравнивают ее, упираясь ими в дно. На одном из плотов посреди гонки стоит харчева.

Народу на плотах было порядочно: главный приказчик и несколько рабочих. Матюшка вскоре познакомился с хозяином, рассказал ему о своих приключениях и понравился ему. А сплавщики и рады новому человеку, хоть этот человек всего-навсего мальчик. Но зато этот мальчик побывал в Питере, где они никогда не бывали, и может рассказать этим людям очень много интересных вещей.

— Вижу, брат, ты много где бывал и многое видел, — говорил приказчик. — А теперь присмотрись к нашему делу: в жизни всё пригодится.

Едет Матюшка на плотах, по целым часам лежит на брёвнах и отдыхает. Ходить некуда, делать нечего. По целым часам смотрит он на красавицу Сухону, закруглёнными изгибами извивающуюся то влево, то вправо, то идущую прямо стрелой. Берега поросли дремучими лесами и большей частью возвышенные, а кое-где есть и камень. Пройдёт пароход навстречу, идущий от самого Архангельска, на палубе видны пассажиры; стоят тёплые дни, и на воде яснее и теплее, чем в самой светлой избе. А сколько воздуха!

— Ты как думаешь, куда плот уткнётся, если дать ему прямо ехать? — спрашивает приказчик у подручного. Оба они сидят рядышком на бревне и лениво греются на солнце.

— Думаю, что вон к тому выступу, — отвечает подручный, указывая рукой на чернеющийся вдали выступ берега.

— Ан, нет. Он упрётся дальше, вон, где кустик. Первый, второй, третий... видишь? Вон, у четвёртого упрётся, если не повернём.

— Ан, нет. Близ уступа.

— Ан, у куста.

— Давай об заклад.

— Давай. Десять щелчков в лоб тому, кто проиграет.

После такого пари сплавщики оставили плот в покое, и он, никем не управляемый, мчался по воле течения. Рабочие с интересом следили, кто выиграет пари. Прошло томительных полчаса. Но вот гонка спокойно вошла в место, стеснённое выступом, не задела его даже хвостом, проскочила в широкое плесо и направилась прямо к намеченному кусту. Приказчик выиграл.

— Не говорил я тебе, а? — хвастался он. — Видишь, тут тесное место, волна бьёт об уступ и относит гонку на средину. А дальше по плёсу она прямо и подошла к кусту, потому что течение, ударившись от уступа, идёт к другому берегу, к кусту, вот и моя правда. Эх ты! Поездил бы ты, как я, лет двадцать, знал бы здесь всякий уступ, всякий камешек. Ну, держи лоб.

При дружном смехе рабочих подручный подставил лоб и получил проигранных десять щелчков. Сплавщики веселились, как маленькие шалуны. На воде развлечений мало.

— Гребь направо! — крикнул хозяин.

Задняя гребь начала отворачивать гонку к фарватеру.

— Выгибай середину! Шести справа!

Дюжий рабочий закинул шест и начал выравнивать гонку.

— И опять ты, Митюха, не так делаешь! — крикнул хозяин. — Тебе говорят: не подпускай шест под плот, или шест у тебя вырвет из рук, или сам за ним в воду полетишь. Закидывай шест вперёд.

Но новичок Митюха никак не мог справиться с шестом. Тогда хозяин взял у него шест и начал показывать, как шестить. Он бросил шест далеко вперёд, вернее, вонзил его в воду далеко от плота и затем, напирая на него всё время, шёл вдоль плота, потом он легко выдернул его со дна и снова бросил в воду. В три таких броска он сразу выровнял всю гонку.

— А глубоко здесь, дяденька? — спросил Матюшка.

— Видишь по шесту: глубины довольно. Плывём на аршине, стало быть, дна не зацепим. А скоро будет мелкое место, там держи ухо востро. Да ничего, ныне паводок, пройдем.

Действительно, вскоре подъехали к мелкому месту, отмеченному буйками. Хозяин сам взялся за потеску.

— Заваливай зад! — громко крикнул он.

Команда его пронеслась над всеми гонками. Плоты выстраивались, хвосты, или зады, выравнивались в одну линию с передками и мчались один за другим. Выровняв плоты и направив их, хозяин бросил потеску и сел. С задних гонок внимательно следили за ним и также бросили потески.

— Плот сам себе ищет ход; сам не напихнёшь, на мель не сядет, — говорил хозяин. — Только держи его в порядке, сам проскочит.

Мель прошли благополучно.

Миновав опасное место, сплавщики успокаиваются, и лишь редко кто плеснёт потеской или шестом. Кто греется на солнце, развалившись на брёвнах, кто играет в карты, а иной моет своё бельё. В полдень они закусывают и пьют чай. Для варки чая существует на одном из плотов большая плоская каменная плита, на ней-то и разводят огонь. В дождливую погоду свободные рабочие прячутся в харчеву. К ночи плот пристаёт к берегу.

Опытным сплавщикам большей частью известны все места для остановок, но иной раз, если случится задержка в пути, приходится выбирать это место наудачу, и бывает, не сразу найдешь его. Плоские берега не годятся, очень крутые или каменистые — тоже. Поэтому сплавщик, смотря по погоде, заранее намечает место стоянки. Первым делом он исследует ветер. Он привязывает к концу шеста платок и высоко подымает вверх шест; платок указывает направление ветра, и если оно прямо встречное — значит, плот не так скоро пойдёт и запоздает к намеченной стоянке. Надо выбирать новое место. Но оно должно быть таким, чтобы можно было остановить плоты, а остановить их очень трудно. Делается это так. К берегу подгоняется хвост барки, тогда как перед его далеко от берега, с плота спрыгивает рабочий. В руках у него крепкая верёвка, привязанная к последнему плоту, и заострённый деревянный кол-сошка. К сошке привязан другой конец верёвки. Идя рядом с плотом, рабочий изо всех сил упирает кол в землю, верёвка натягивается, но так как плот плывёт далее, то вырывает сошку из земли. Рабочий старается прижать кол к земле и держать его как соху, то есть наклонно, верхним концом к себе, плот натягивает верёвку, а кол роет землю. Получается целая борозда. Но постепенно ход гонки замедляется, перед приближается к берегу и наконец гонка совсем стала. Тогда рабочий глубоко вбивает в землю свою сошку. То же проделывают и остальные гонки. Но нередко бывает, что плот вырывает сошку из рук сплавщика, а самого его валит на землю, от ушибов не отделается только опытный рабочий.

На берегу сплавщики разводят костры и варят себе горячий ужин и чай.

Плавание на плотах, жизнь сплавщиков были для Матюшки полны интереса. Правда, на барке куда спокойнее: не надо прыгать по брёвнам, под ногами не бурлит вода и есть где укрыться от непогоды, но на барке нет столько народа, не услышишь тех песен, которые так любят петь сплавщики, и не так скоро едешь.

Через несколько дней плавания плоты достигли того места, где Сухона сливается с рекой Юг, текущей с востока. Здесь стоит древний русский город Великий Устюг.

Проехали очень узкое место, стеснённое высокими скалами, достигающими ста саженей в высоту, почти отвесными, и вышли в широкое плесо. Две реки — Сухона и Юг, — слившись воедино, образуют Северную Двину и под этим именем плывут до самого Белого моря.

После выхода из стеснённой Сухоны в Двину сплавщики воскресли духом и приободрились. На всех сразу пахнуло широкой, большой рекой. На этом просторе вод хотелось петь, кричать и веселиться. И на гонках раздались песни. Хозяин с подручным, сидя на переднем плоту, затянули песню, известную всем сплавщикам:

Гулко разносится по простору вод протяжно-унылая, как и сама река, песня и теряется где-то в широком, необъятном воздушном пространстве, наполнившем мир. Мастера петь сплавщики, и, как запоют в два-три голоса, просто душа хочет вместе с песней лететь по лону вод. Плещет волна о брёвна, ныряют в воздухе белые чайки, плывут гонки и несутся по широкому простору вод уныло-протяжные, гулкие песни, а Матюшка всё едет и едет, и с каждым днем всё ближе и ближе подъезжает к родине.

Широка и глубока Северная Двина, и чем дальше, тем шире. Приближаясь к морю, где в устье её стоит город Архангельск, она расширяется более чем на версту. А длина её от слияния Сухоны с Югом до моря более 1670 вёрст. Она протекает по широкой равнине, поросшей вековыми лесами. Берега ее высоки, иногда холмисты и состоят из пластов известняка и песчаника. И когда взберёшься на один из холмов и взглянешь вниз через острые верхушки елей и пихт, пред тобой открывается роскошнейший вид: внизу длинной блестящей лентой стелется широкая река, уходящая в необозримую даль, а противоположный берег, затянутый мглистой синевой, едва понятен для глаза. Там всё слилось. На закате и восходе солнца река играет густо-красными красками и отражает берега в чёрных, как чернила, тенях. Спокойная поверхность Двины лишь изредка потянется рябью. Но в ненастье река принимает угрюмо-дикий, недружелюбный вид, а всё пространство затягивается беспросветно-серой, сырою мглой.

Однажды сплавщиков застала на реке непогода. Откуда-то с северо-востока наползло много туч, некрасивых, свинцово-серых, тяжёлых; они обложили всё небо. Полил крупный дождь. Капли его гулко стучали по воде и рябили её поверхность, вода плескалась о края плотов; на воздухе стоял невероятный, глухой как могила, шум. Река закрылась непроницаемо-серой пеленой, плоты плыли наудачу. Сплавщики закутались кто во что мог, а лишний народ спрятался в харчеву. В ней было ещё шумнее. К полдню небо расчистилось, но зато к вечеру откуда-то начала надвигаться громадная, как мир, зловещая, как стихия, уродливая, как чудовищный дракон, чёрная туча.

— Беда! — сказал хозяин. — Быть грозе. Надо бы пристать к берегу.

Но время для остановок было ещё раннее, а каменистые берега были почти отвесны. Волей-неволей пришлось плыть. И вот туча надвинулась над головой, закрыла всё небо, заслонила свет и начала посылать удар за ударом. В потемневшем воздухе ярко блистали ослепительные молнии, освещая на мгновение реку, с тем чтобы снова погрузить её в темноту, и в этой темноте ревели продолжительные, грозные раскаты грома. Что тут делалось — трудно было понять. На реке стояла непрерывная канонада, и казалось: и воздух, и вода, и плоты содрогаются и трепещут при каждом ударе. Матюшка сидел в харчеве ни жив ни мертв. Хозяин в накидке из рыбьих пузырей стоял на переднем плоту и при блеске молнии пристально рассматривал свою флотилию.

— Эй!.. Заваливай хвост!.. — громко крикнул он в один из промежутков между раскатами грома. — Ровняй средину!..

Задняя потеска начала усиленно загребать воду, а Митюха длиннейшим шестом старался достать дно, чтобы выровнять середину. Но в эту минуту случилось событие, едва не стоившее жизни для неопытного Митюхи. Не умея справиться с длинным шестом, он забросил его не как следовало: немного вперёд и в бок, а очень близко к плоту. Он достал дно, но не успел он хорошенько приналечь на шест, чтобы отпихнуться, как плот набежал на шест и начал вырывать его из рук. Стоя на самом краю плота, Митюха употреблял невероятные усилия, чтобы освободить шест; опытный сплавщик пожертвовал бы шестом и бросил бы его, но Митюха был не таков: ему ни за что не хотелось осрамиться — он решил бороться с рекой. А между тем соседний плот, выгибаясь, толкнул плот Митюхи, и не успел парень опомниться, выпустить из рук шест, как, потеряв равновесие, полетел в воду. При свете молнии сплавщики увидели только мелькнувшие в воздухе ноги Митюхи. Хозяин бросился в харчеву, вызвал народ, сам схватил шест, все принялись за работу.

— Коли воду!.. Выгибай гонку!.. — кричал он. — Попадёт под плот — пропал.

Действительно, если б Митюха попал под плот, несомненно, погиб бы... Или захлебнулся бы, или напоролся б на острые концы прутьев, скрепляющих брёвна. Но, к счастью, он вынырнул в нескольких саженях от плота и опять же при свете молнии сплавщики увидели его барахтавшееся в воде тело. Ему немедленно протянули шест, за который он и ухватился, шестом вытащили его на плот.

— Ах ты разбойник!.. Ах ты свинёнок! — бранился хозяин. — Что ты натворил, а?

Но Митюхе было не до того. Он ничего не видел и не слышал. С него ручьём текла вода. Во время купанья ему сорвало шапку, и теперь вода заливала ему глаза, уши, наполняла рот. Он фыркал, как тюлень.

— В деревне тебе сидеть бы да на печи лежать, а не на сплав идти! — кричал хозяин под раскат грома. — Говорено тебе было: коли воду дальше от плота.

Но кричать некогда было, потому что вся гонка выбилась из строя и надо было выправить её, иначе она могла разбиться о берег. Все принялись за работу, и только когда гонка снова выровнялась и пошла настоящим путём, сплавщики, несмотря на бурю, принялись смеяться над злоключением Митюхи, сидевшего в большом унынии на одном из брёвен и дрожащего нервной дрожью.

— Что? Очухался? Аль нет? Тепла ль вода-то была? Эх ты, плаватель!..

Досталось бедному Митюхе от жестоких насмешек товарищей.

Между тем грозовая туча прошла. Пролился для заключения крупный дождь, шедший вслед грозе, прояснилось небо, и река начала успокаиваться. Но надвигались уже сумерки, пора было причалить на ночлег. К счастью, открылся пологий берег, и гонки одна за другой начали приставать. Тяжело было остановить их; промоченная насквозь земля не задерживала сошки, ноги сплавщиков вязли в мягкой глине. Наконец-то остановили. Тяжёл был этот день вообще. Промокшие сплавщики долго бились, чтобы разжечь костёр из сырого хвороста, и нескоро сварился долгожданный и вполне заработанный ужин. Они долго сушили у костра свои одежды и грели иззябшее за день тело. Жизнь и труд их, такие приятные, заманчивые в хорошую погоду, в ненастье превращаются в каторгу.

Шли дни за днями, а гонки все плыли. Они миновали справа приток Северной Двины — большую реку Вычегду, протекающую по зырянскому краю, потом слева остался другой большой приток — река Вага, и постепенно начали приближаться к тому месту, где Матюшке надо было слезать.

— Ну, паренёк, — говорил хозяин, — завтра будешь дома. Конец твоей волоките.

С замирающим сердцем смотрел Матюшка на приближающиеся родные места. Вот миновало знакомое село, вон уже возвышается тот холм, который виден со всех сторон за десятки вёрст, а там за ним, скрытая лесами, стоит на берегу широкой заводи его родная деревушка. Что-то делают родители? Как его примут? И в груди Матюшки сердце стучит молотком.

Миновав к вечеру холм, гонки вошли в заводь и остановились на ночлег. Матюшка после долгой отлучки снова увидел свою деревню. Такая же старенькая, серая, как и была, стыдливо прячется она среди жидких деревьев. Вот изба дяди Семёна, там Гришухина, а дальше... дальше стоит почти вросшая окнами в землю его родная изба, осенённая все той же исполинской елью. Матюшка спрыгнул на берег, на котором он провел всё своё детство.

Приказчик дружелюбно попрощался с ним, погладил его по голове и обещал зайти к его отцу; от денег за проезд он отказался. Матюшка дружески простился со сплавщиками и неторопливо зашагал к своей избе. Ему было и жутко и стыдно. И так хотелось, чтобы никто не увидел его, не признал. Но народа на улице не было, он незамеченным подошел к своей избе, в окнах которой уже засветился огонь. Нерешительной рукой открыл он дверь и остановился на пороге. Его семья сидела за ужином. На скрип двери все обернулись и увидели на пороге нерешительную, испуганную фигурку Матюшки. Все вскочили.

— Матюшка? — спросил изумлённый отец.

— Матюшенька!.. Родненький!.. Сынок ненаглядный! — вскричала мать.

Матюшка с плачем бросился им в ноги.

— Тятенька... Маменька... Простите! — голосил он.

— Чего простить?.. Что простить? — спрашивал отец.

— Убежал я, убежал... — рыдал Матюшка.

— Хорошо, Матюшенька мой, хорошо сделал, ненаглядный... Стосковалась моя душа по тебе, — причитала мать, обнимая и целуя его.

— Убежал так и ладно, что ж тут дурного, — ответил отец. — Слышали мы от земляка, как тебе жилось там, и... жалели... Ну, молодчина!.. Успокойся... Да где ты пропадал, как добрался сюда? Мы уже думали, ты пропал в этом Питере.

Долго не мог успокоиться Матюшка и, переходя то к отцу, то к матери, которая все время ласкала его, проливал неудержимые слёзы. Но то были слёзы счастья. А потом, успокоившись, начал рассказывать им свою грустную историю и свои приключения. И почти до самого утра светился огонёк в окнах его родной избы, где родные Матюшки слушали длинную повесть его маленькой жизни.

Прошёл год, Матюшка подрос и окреп. Помня предложение барочника Кузьмы, он написал ему письмо. Зная Кузьму, как редко хорошего человека, он не побоялся служить у него и просил принять его на службу. Кузьма ответил письмом. «Приезжай скорее, Матвей, — писал он, — буду рад тебе и положу жалованье, какое могу, а на дорогу деньги посылаю». Со спокойной душой, не как проданный в неволю раб, а по своей воле, Матюшка простился со своей семьёй, покинул родную деревню и отправился на работу. Он разыскал Кузьму, который был рад ему, и нанялся у него на прежнюю работу. И как Кузьма и напророчил когда-то, из Матюшки вышел впоследствии хороший, опытный барочник, изъездивший все реки, озёра и каналы, повидавший людей и свет, побывавший в разных местах, начиная от Белого и Балтийского морей вплоть до отдалённого свирепого Каспия.